Queen’s Gambit

Первые недели после той роковой ночи слились в бесконечное серое марево. Венера сидела на полу своей комнаты, прижав колени к груди и обхватив их дрожащими руками. Её взгляд застыл на трещине в стене — она смотрела в неё часами, сутками напролёт, словно надеясь провалиться в эту пустоту и исчезнуть. Как прирожденный стратег, Леонардо предусмотрел всё, прекрасно зная, на что способна загнанная в угол куноичи, потерявшая смысл жизни. По его приказу из комнаты вынесли любое потенциальное оружие: тренировочные тэссены, танто, даже маленькие ножницы для рукоделия и скрытые шпильки-кансаси*. В этом «убежище» не осталось ни единого предмета, которым можно было бы вскрыть вены или пробить горло. Лидер лишил её даже права на последний, отчаянный выход из мучений, заставив выживать ради одной-единственной миссии — стать сосудом для его амбиций. В тисках удушающей безысходности Венера объявила войну собственной биологии. План был прост и страшен — уморить себя голодом и забрать паразита с собой в могилу. Каждый день её дверь оккупировали незваные гости. Дни сливались в бесконечную пытку, принесённые тарелки часами стояли нетронутыми, а за тонкой перегородкой раздавались полные боли голоса. — Ви... пожалуйста, — доносился умоляющий шепот Эми. — Поешь немного. Мы принесли твой любимый суп. Ты должна есть... ради него. Фраза «ради него» заставляла Венеру корчиться изнутри и содрогаться от отвращения. Она принципиально не отвечала, заставляя еду остывать у порога и покрываться ледяной коркой. Старшая шла до конца, готовая умереть. Но на третий день этой сухой голодовки её измененный мутагеном организм совершил чудовищное предательство. Против воли Венеры, глубоко внутри, включились первобытные, слепые инстинкты размножения. Утробу скрутило такой яростной, судорожной судорогой, что в глазах мгновенно потемнело. Расплата за попытку бунта пришла изнутри. Гормоны требовали ресурсов с такой сокрушительной силой, что Венера, задыхаясь от жгучей ненависти к самой себе, была вынуждена ползти к двери. Руки крупно дрожали, когда она хватала ту самую оставленную тарелку, жадно, давясь слезами, запихивая в рот куски холодного мяса. Каждый кусок, проглоченный вопреки её воле, отзывался рыданиями бессилия. Она ела, не в силах остановиться перед первобытным голодом, со страшной, унизительной ясностью понимая: она больше не хозяйка собственному телу. — Венера, мне нужно провести осмотр, — голос Тали за дверью звучал сухо, по-медицински отстранённо, но эта профессиональная маска едва скрывала гложущую вину. — Тебе необходимы витамины. Показатели должны быть в норме, иначе плод может пострадать. Пожалуйста, открой! Венера лишь сильнее сжимала зубы, утыкаясь лбом в колени. Плод. Плод её позора. Каждая клетка её существа содрогалась от отвращения, но страшнее всего было то, что внутри было выжжено абсолютно всё. В груди поселилось безразличие к зарождающейся в ней жизни. Живое там это существо, мёртвое, страдает ли от нехватки ресурсов — Венере было плевать. Если бы этот кошмар оборвался прямо сейчас, утянув её за собой, она бы сочла это милостью. Она не собиралась помогать им взращивать проект их хозяина. Это не был её долгожданный, желанный ребёнок. Это был паразит, которого насильно заставили пустить корни в её плоти. Если бы выкидыш случился прямо сейчас, она бы даже не моргнула. Венера проклинала ту ночь — каждую её секунду. Не только тот первый раз, когда она очнулась на ледяном столе, но и весь тот кошмар, что последовал за ним. Леонардо не остановился. До самого рассвета он возвращался в её комнату вновь и вновь, превращая каждый миг в бесконечную, изнуряющую пытку. Пять раз за одну ночь. Пять гвоздей, забитых в гроб её души. Он полностью игнорировал её надрывные всхлипы, её горький, удушающий плач и тщетные, жалкие попытки воззвать к его рассудку. Каждое её надрывное «умоляю, Лео, остановись» глухо разбивалось о его каменное, слепое лицо. «За что? — кричал её внутренний голос в те жуткие, нескончаемые часы, пока его тяжелое тело ломало её сопротивление. — Убей меня, господи, просто убей, но не делай этого... Прекрати... Прекрати!» Но он не слышал. Или не хотел слышать, видя в её слезах лишь неизбежные издержки своей «великой миссии». Он брал её снова и снова, превращая тело куноичи в израненную, оскверненную массу. Лидер действовал с хирургической точностью, стремясь полностью исключить даже малейшую вероятность провала своей стратегии. «Он изнасиловал меня, — думала она теперь, глядя на свои дрожащие, беззащитные ладони. — Как он мог?.. Как он вообще мог так поступить со мной? Просто животно трахал, пока не получил своё. Я ненавижу его. Ненавижу его запах, его руки, его голос... Но хуже всего то, что этот ублюдок теперь живет во мне. Его часть. Она сидит там, внутри, жрет мои силы, растет с каждым гребаным днем и не дает мне забыть ни секунды из того кошмара. Меня тошнит от самой себя. Я просто хочу, чтобы всё это прекратилось». Вскоре пришел токсикоз. Он был ядовитым, изнуряющим, словно тело Венеры отчаянно пыталось выплюнуть то, что в нём поселилось. Её рвало желчью по утрам, выворачивало наизнанку от одного лишь запаха еды, которую сёстры оставляли у порога. Она часами лежала в ванной, уткнувшись лбом в холодный, спасительный кафель, и в пугающей тишине слушала, как внутри неё, забирая последние соки, разрастается паразит. Месяцы протекали вязко, как чёрная смола. Время шло, изменения в теле становились всё более очевидными, а к физическому истощению добавился новый, сводящий с ума кошмар. Венера ведь помнила: она была рождена человеком. В её сознании всё ещё жили смутные воспоминания о нормальной человеческой анатомии. Но кем она стала теперь? Каким типом размножения наделил её проклятый мутаген? Она до панической дрожи во всём теле не понимала, как из неё вообще вылезет это существо. Природа мутанта оставалась тёмной загадкой: будет ли это привычное человеческое живорождение, или её ждёт рептилий ад, и измененное тело заставит её откладывать яйца? От этой неизвестности хотелось кричать, раздирая пластрон в кровь. Венера чувствовала себя подопытным зверем в клетке, чья биология окончательно сошла с ума. Ответы приходили вместе с пугающей, болезненной перестройкой всего её существа. Анатомия мутанта не была рассчитана на подобные метаморфозы, и организм ломал себя изнутри, слепо подчиняясь первобытным законам размножения. Самый жуткий кошмар начался к середине срока, когда её пластрон — всегда твёрдый, надёжный, её главный щит воина — начал размягчаться в области живота. Кость поддавалась растущему давлению, становясь пугающе уязвимой, податливой, почти как резина. Стоило случайно коснуться этого места, как трёхпалая ладонь слегка увязала в собственной броне. От этого ощущения Венеру бросало в ледяной пот. Хотелось выть, содрать с себя панцирь, лишь бы не чувствовать, как скелет насильно раздвигается, освобождая место для чужой жизни. Вскоре к этой пытке добавилась новая боль. Венера почувствовала, как грудную клетку распирает от жгучей, удушающей тяжести. Ткани набухали, становясь мучительно чувствительными. Прибывало молоко — природа по-своему, безжалостно давала ей ответ на главный страх. Никаких яиц. Мутаген выбрал человеческое живорождение и теперь насильно готовил её к роли кормящей матери, от одной мысли о которой Венеру тошнило. Каждое случайное прикосновение к груди отзывалось острой, ноющей вспышкой. Это было финальное, сокрушительное доказательство: она больше себе не принадлежит. Она стала просто инкубатором. Она не могла смириться. Дисциплина куноичи, въевшаяся в подкорку, не позволяла ей опуститься до бездумного самоистязания, но Венера превратила свою ненависть в тайный, изнурительный бой против собственной утробы. В тесноте своей комнаты, запертая от всего мира, она тренировалась до полуобморочного состояния. Часами отжималась на кулаках, пока кожа на костяшках не лопалась, оставляя на бетонном полу бурые разводы. Изводила себя высокими прыжками, крутила резкие, до хрипа и тошноты, скручивания и выполняла сложные акробатические связки, жёстко приземляясь на панцирь и перекатываясь по полу, надеясь, что от этой колоссальной встряски её организм наконец-то сдастся. Она хотела выбить, выжать, выплакать из себя этот приговор. Но плод внутри будто унаследовал упрямую, стальную волю своего отца. Он держался намертво, продолжая высасывать из матери последние соки и полностью игнорируя её отчаянные попытки спровоцировать выкидыш. Венера лишь сильнее истощала себя, пока перед глазами не начинали плыть чёрные пятна. Леонардо предвидел, что она будет сопротивляться. Поняв, что по-хорошему Венера не подчинится, он забрал у неё последнюю личную границу. Единственный ключ от её комнаты теперь был у него, и лидер лично распределял доступ, заставляя сестёр приходить к ней строгим конвоем и только вдвоём. Тали приносила питательные смеси и витамины, рассчитанные по граммам, а Лара угрюмой тенью стояла над душой, следя, чтобы Венера выпила всё до последней капли. Однажды, когда Венера попыталась оттолкнуть протянутую чашку, Лара резко перехватила её руку. Трёхпалая ладонь сжалась на запястье сестры мёртвой хваткой — грубо, жёстко, не оставляя выбора. — Пей, — хрипло и зло бросила бунтарка, силой впихивая сосуд ей в руку. — Не беси меня, Ви. Пей это дерьмо, живо. Старшая не ответила. За все эти недели она не проронила ни единого слова. Она лишь одарила Лару таким тяжёлым, полным ледяной ярости и презрения взглядом, что та на секунду отвела глаза, сильнее сжав челюсти от скрытого чувства вины. Венера вырвала запястье, забрала чашку и залпом выпила смесь, чувствуя, как та встаёт комом в горле. Этот принудительный уход со стороны сестёр, открывающих её дверь чужим ключом, их послушное участие в планах Леонардо казались ей хуже открытой вражды. Живот рос, и пропасть между ней и миром становилась бесконечной. Самыми страшными были моменты тишины. Когда внутри начались первые шевеления, эти робкие, чужие толчки не вызывали у неё ничего, кроме ужаса. Ей казалось, что это не ребёнок двигается, а сам Леонардо прикасается к ней изнутри, напоминая, что он полностью, безраздельно владеет её телом. В тот вечер дверь её комнаты открылась не с привычной робкой заминкой сестёр, а с резким, властным щелчком, который Венера узнала бы из тысячи. Она сидела на краю кровати, глядя в стену. Руки бессильно покоились на коленях, обхватывая выпирающий, ставший пугающе мягким пластрон. Старшая давно научилась превращаться в камень в его присутствии и даже не вздрогнула, когда плотная тень лидера накрыла стену перед ней, лишая последних крох света. Лео вошёл бесшумно. Он не выглядел как агрессор — в его движениях сквозила всё та же притворная забота, которую он проявлял с самой первой ночи. Он подошёл и остановился рядом, возвышаясь над ней как скала. От него пахло додзё, холодным металлом оружия и тем самым непоколебимым спокойствием, которое Венера теперь ненавидела больше любого врага. — Тали говорит, ты снова пыталась изнурять себя тренировками, — произнёс он. Его голос больше не был тёплым, в нём зазвенел сухой металл командирского выговора. — Прекрати это эгоистичное безрассудство. Венера не ответила, но уголок её губ едва заметно дёрнулся. Эгоистичное. Слышать это от него — от того, кто сломал её жизнь и растоптал всю семью ради своих безумных амбиций — было невероятно, дико смешно. Она принципиально молчала, не собираясь тратить на это ничтожество ни единого звука, но эта горькая, презрительная усмешка сказала больше любой тирады. Лидер нахмурился. Он заметил этот жест и прекрасно понял его смысл, но решил проигнорировать вызов. Вместо этого он медленно протянул руку, намереваясь коснуться её живота. Ему хотелось почувствовать плод своего труда, лично убедиться, что его будущий наследник развивается вопреки её воле. Как только его трёхпалая ладонь оказалась в сантиметре от её размягчённого панциря, Венера среагировала. Её движение было резким, как удар плети. Она наотмашь отшвырнула его руку в сторону, вкладывая в этот жест всё своё омерзение. Раздался сухой, хлёсткий звук удара. Лео замер. Его ладонь так и осталась в воздухе там, куда она её отбросила. На его лице промелькнула тень недовольства — челюсти сжались, а зрачки сузились, превращая глаза в две ледяные щели. Он медленно, с силой сжал оттолкнутую руку в кулак. Внутри него на секунду вспыхнуло бешеное, опасное желание силой усмирить её за такую дерзость. Но Лео сдержал этот порыв, вовремя напомнив себе, в каком хрупком положении она находится. Безопасность ребёнка для него была важнее уязвлённой гордости. Он сделал глубокий вдох, беря под контроль вспыхнувшую ярость, но этот плотно сжатый кулак выдавал его с головой. Атмосфера в комнате мгновенно стала удушающей, как перед бурей. — Твоё сопротивление вредит не только тебе, — тихо произнёс он, медленно убирая руку за спину. — Ты можешь ненавидеть меня, Венера. Но ты не смеешь вредить тому, кто принадлежит не тебе, а будущему клана Хамато. Он постоял ещё мгновение, глядя на её неподвижный профиль, а затем развернулся и вышел. Венера осталась одна. Рука, которой она оттолкнула его, всё ещё крупно дрожала. Она прижала её к груди, туда, где мучительно пульсировала боль от прибывающего молока, и крепко закрыла глаза. Это случилось в глухую предрассветную пору, когда сырость подземелья становилась особенно кусачим. Венера проснулась не от очередного кошмара. Её выдернуло из рваного забытья странное, жуткое ощущение: будто матка внутри превратилась в раскаленный кулак, который с силой сжал её внутренности и начал медленно, безжалостно их выкручивать. Сначала она подумала, что переусердствовала с тренировками и это обычная судорога. Но через минуту боль вернулась — волнообразная, тягучая, она ядовитым импульсом пошла от поясницы и опоясала размягчённый пластрон. С каждым сокращением мышцы утробы сжимались всё яростнее, словно пытались насильно вытолкнуть засевшего внутри жильца. Венера резко вскинулась на постели, хватая ртом ледяной воздух. Новый приступ пришёл без предупреждения — короткий, свирепый удар в крестец мгновенно разлился по всему телу, концентрируясь в самом низу живота, где ткани натягивались до болезненного предела. Она инстинктивно прижала ладони к низу живота и похолодела: пластрон стал каменным, натянутым, словно готовая лопнуть струна. «Нет-нет-нет, ещё рано… ещё слишком рано», — пронеслась панической вспышкой мысль. Венера судорожно считала недели, надеясь, что у неё есть ещё хотя бы два месяца. Но изменённая мутагеном биология жила по своим, безжалостным часам. Семь месяцев оказались пределом. Плод внутри созрел быстрее человеческого срока и теперь рвался наружу, разрывая её изнутри. Очередная схватка скрутила её тело пополам с такой силой, что Венера, потеряв равновесие, сползла с кровати прямо на бетон. Внутри что-то глухо, влажно лопнуло, и горячая волна околоплодных вод омыла её бёдра. — Чёрт... как же больно... — сорвался с её губ рваный, задушенный хрип. Следующая волна боли ударила так резко, что Венера не выдержала и пронзительно, отчаянно вскрикнула: — А-а-ай! Боль была такой ослепляющей, что стены комнаты поплыли перед глазами. Всё происходило слишком быстро. На этот крик дверь распахнулась с оглушительным стуком. Леонардо вбежал первым — он не спал, карауля этот момент каждую предрассветную секунду. Следом влетела Тали, уже на ходу натягивая медицинские перчатки. Припав к Венере, сестра уверенным, отточенным движением прижала ладонь к её окаменевшему животу, а затем быстро проверила раскрытие на стыке щитков пластрона. Её лицо сделалось предельно серьёзным и сосредоточенным. — Лео, раскрытие почти полное, а схватки идут одна за другой, интервала практически нет, — её голос звучал на удивление собранно, по-медицински сухо, хоть в глубине глаз и читался первобытный страх. — Она рожает. Прямо сейчас, мы здесь ничего не успеем подготовить! Венера посмотрела на сестру сквозь пелену слёз. Изменённая природа сама подыграла планам их хозяина, жестоко сократив время её ожидания. — В лабораторию. Живо! — отрезал Лео. Он резко наклонился и подхватил её на руки. Венера рванулась, силясь ударить его по лицу, но новый приступ боли вышиб из неё все силы. Её тазовые кости под тяжёлым панцирем начали с мучительным, глухим скрипом раздвигаться. Скелет мутанта ломал сам себя, перестраиваясь изнутри, и эта агония лишала возможности дышать. Лео быстро нёс её по коридору, и его шаги отдавались в её висках ударами молота. — Почти пришли, Венера. Держись, — его голос оставался пугающе ровным. Он опустил её на металлический стол. Тот самый, на котором семь месяцев назад он перечеркнул её жизнь. Ледяная сталь снова лизнула панцирь, заставив Венеру судорожно выгнуться. Лампы над головой вспыхнули слепящим светом. Тали лихорадочно суетилась рядом, раскладывая инструменты. — Дыши, Ви! Не смей отключаться! — крикнула она, видя, как закатываются глаза сестры. — Схватка идет! Тужься! Помоги ему выйти! — Нет... — захлебнулась слезами Венера, мотая головой по металлической поверхности. Её долгое молчание разбилось вдребезги. — Тали... вколи мне что-нибудь... Обезболивающее, прошу тебя! Я не выдержу... Господи, мне никогда так больно не было... Пожалуйста! — На это нет времени, Ви! Раскрытие полное, если я сейчас введу препарат, сердце плода просто остановится! — голос Тали сорвался на плач, она крепче сжала её ладонь. — Ты сможешь, слышишь?! Ты сильная, ты справишься! Она ведь прошла сотни жестоких сражений. Её резали мечами ниндзя Фут, её кости ломали в тисках Крэнгов, она знала, что такое ранения на грани смерти. Но вся та боевая боль, к которой её готовили годами, была ничем по сравнению с этой. Сейчас её организм ломал сам себя, выворачивая суставы изнутри ради чужой воли, и эта агония была невыносимой. Одной ладонью она мёртвой хваткой вцепилась в край стола, до скрежета вдавливая пальцы в сталь, а вторую изо всех сил сжимала Тали, ища в сестре единственную опору. Очередная волна была настолько свирепой, что зрение затянуло багровой дымкой. Казалось, её пластрон разрывают на куски, чтобы дать дорогу тому, кто рос в ней вопреки всему. Её надрывный, истошный вопль разорвал гулкую тишину лаборатории. В этом звуке не было надежды — только чистая, первобытная мука воина, которого лишили контроля над собственным телом. — Ещё немного, Ви! Ещё чуть-чуть! — кричала Тали, на секунду отпуская её руку, чтобы вытереть пот со лба. — Я уже вижу головку! Давай, последний рывок! Венера запрокинула голову, её шея напряглась так, что вздулись жилы. За своим изголовьем она по-прежнему ощущала Леонардо. Он не прикасался к ней, не пытался утешить или помочь — он просто стоял над ней, безмолвный и непоколебимый, и его тяжёлый, выжидающий взгляд ощущался физически. Для лидера этот вопль был триумфом, звуком рождения новой эры Клана. С последним, сокрушительным толчком, который едва не лишил её чувств, раскалённые тиски внутри внезапно разжались, оставив пугающую, неестественную пустоту. Венера бессильно рухнула на стол. Дыхание было хриплым, рваным, по лицу и пластрону катился крупный холодный пот. В лаборатории на секунду повисла оглушительная, звенящая тишина. А затем её прорезал новый звук. Тонкий, резкий, пронзительный плач. Крик новой жизни. Тали, дрожащими руками приняв новорождённого, быстро обернула его в тёплую ткань. Её лицо, бледное от пережитого ужаса, на мгновение осветилось благоговением. — Это... это мальчик, — выдохнула она, оборачиваясь к Лео. Венера медленно повернула голову. Её серые глаза, пустые и онемевшие от боли, сфокусировались на младенце в руках сестры. Этот тонкий, надрывный плач разбился о ледяную стену её безразличия — внутри не дрогнула ни одна струна, не проснулось ни капли жалости. Единственное, что она ощущала — эгоистичная радость от того, что этот кошмар закончился. Пытка её тела прекратилась, и это было всё, что имело значение. Венера судорожно отвернулась к стене, крепко зажмурившись, лишь бы не лицезреть это существо и не признавать его существование. Леонардо молча шагнул вперёд, оттесняя Тали, и забрал новорождённого. Он держал ребёнка уверенно и бережно, глядя на него с той же фанатичной, собственнической любовью, с какой когда-то смотрел на карту своих будущих побед. Малыш в его руках немного поутих. Лидер скользнул взглядом по крошечному личику, и на его губах появилась едва заметная, торжествующая улыбка. — Его зовут Хирото. Хамато Хирото, — произнёс он, и его голос разнёсся по лаборатории как приговор. — Мой преемник, рождённый править этим кланом. Прошло несколько часов. Комната погрузилась в полумрак, прерываемый лишь мерным, монотонным писком медицинских мониторов. Венера лежала на кушетке, отвернувшись к холодной бетонной стене. Её тело ломило от дикой усталости. Всё, что было ниже живота, горело и пульсировало сплошной, глубокой раной — матка продолжала сокращаться, а травмированные тазовые кости и раздвинутые стыки пластрона ныли так, словно их выламывали ломом. Вдобавок к этому грудь распирало от мучительной, горячей тяжести. Прибывающее молоко жгло изнутри — очередная издевательская шутка природы над её волей. Она чувствовала каждую стекающую каплю этой непрекращающейся пытки. В углу, в колыбели, началось шевеление. Сначала это был тихий, жалобный хнык, но уже через минуту пространство заполнил истошный, захлёбывающийся плач. Ребёнок требовал еды. Венера даже не повернулась. Она упрямо смотрела в одну точку на стене, заблокировав все чувства. Для неё этот звук был лишь шумом, исходящим от существа, которое разрушило её жизнь. Дверь тихо открылась, и вошла измученная Тали. Её глаза были красными от бессонницы. Она подошла к колыбели, попыталась укачать младенца, но крик становился только громче, переходя в надрывный визг. Тали осторожно взяла свёрток и подошла к кушетке. — Венера... — прошептала она, и её голос дрожал. — Пожалуйста. Он плачет уже больше часа. Ему нужно твоё молоко, его ничем не заменить. Ты нужна ему. Венера медленно перевела на неё взгляд. В её глазах отражалось полное, безжизненное безразличие. — Убери его, — коротко и глухо бросила она. — Венера, прошу тебя! — Тали опустилась на колени прямо у кушетки, прижимая плачущего ребёнка к себе. — Я знаю, что мы совершили... знаю, что ты ненавидишь нас. И ты имеешь на это полное право. Мы предали тебя. Но он... он ведь не виноват в этом. Он не выбирал, как и когда появиться на свет. Пожалуйста, хотя бы один раз. Он просто хочет жить. Венера смотрела на сестру, и в её сознании что-то надломилось. Она видела искреннее, неподдельное отчаяние в глазах Тали и слышала этот тонкий, полный беспомощности звук. Это не был голос Лео. Это был просто голос голодного ребёнка. С тяжёлым вздохом, полным невыносимой горечи, Венера медленно приподнялась на локтях. К рождению малыша её пластрон стал настолько податливым и гибким, что костные щитки в области груди легко поддавались давлению, позволяя освободить и поднести грудь для кормления. Анатомия мутанта окончательно подстроилась под физиологию материнства. — Дай его сюда, — тихо сказала она. Тали с облегчением и страхом передала ей сына. Как только хрупкое тельце младенца коснулось рук Венеры, она вздрогнула. Хиро был таким крошечным и пугающе горячим. Она нехотя, превозмоговая внутреннее сопротивление, приложила его к груди, всё ещё старась не смотреть на него. Малыш мгновенно затих. Он инстинктивно вцепился крошечными пальчиками в податливый край её пластрона и начал жадно, с тихим причмокиванием пить. Венера почувствовала, как физическое напряжение в груди начинает уходить, сменяясь странным, пульсирующим теплом, которое медленно разливалось по её венам. Она не выдержала и опустила взгляд. Крошечное существо... Да, в нём угадывались черты отца. Генетику было не скрыть. Те же линии челюсти, тот же цвет глаз. И всё же, вглядываясь в это спящее, умиротворённое личико, Венера вдруг с кристальной ясностью осознала: он не был тем монстром, каким она представляла его все эти месяцы. Хоть он и был его плотью и кровью, в этом крошечном комочке чувствовалась светлая, чистая душа, невероятно далёкая от тьмы его отца. Лео мог забрать её свободу, но этот ребёнок принадлежал ей и этому свету. Ледяная корка, которой она покрывала своё сердце, дала окончательную трещину. Венера почувствовала, как внутри, сквозь ненависть и боль, пробивается что-то светлое и защищающее. Её трёхпалая ладонь, до этого напряжённая, непроизвольно расслабилась, и она осторожно погладила младенца по мягкой голове. Сердце, которое она считала мёртвым, предательски дрогнуло. Она закрыла глаза, и первая тёплая слеза — слеза не боли, а пробудившейся материнской любви — скатилась по её щеке и упала на пелёнку. — Мой малыш, — едва слышно прошептала она, прижимая его к себе уже не как обузу, а как единственное сокровище в этом разрушенном мире. — Мой маленький Хиро... Тали, заметив, как резко поменялась сестра и с какой отчаянной нежностью она прижала к себе младенца, тихо поднялась с колен. Она не стала нарушать этот момент и, осторожно отступив назад, Тали бесшумно скрылась в полумраке. Девушка прекрасно понимала, что старшая не простила их — и, возможно, не простит никогда. Но теперь у неё появился смысл, ради которого она была готова не просто выживать, а сражаться.