Белый шум

      Гренобль встречает Илью пасмурной погодой и величественным видом Альп — ему всё казалось, что горы отбрасывают длинные, пугающие тени на город. Может, так на восприятии сказывалось его нынешнее психическое состояние. Череда невысоких цветных построек в стиле европейской архитектуры сильно контрастировала с привычными Илье видом американских пентхаусов, и всю дорогу из аэропорта до снятых им апартаментов он чувствовал себя не в своей тарелке. Это будто был другой мир — слишком умиротворенный, лишённый западной суматохи.       Он роняет таксисту растерянное «Merci», когда он наконец добирается до пункта назначения. Приземлился он намного раньше, чем планировалось, поэтому так отчаянно хотевший его встретить Марсель всё проспал и не смог-таки помочь ему выбраться из аэропорта после утомительного десятичасового перелёта. Однако, друг поджидал его у подъезда и сразу счастливо заулыбался, завидев дико усталого, но тоже радостного от встречи Илью. Марс восклицает на английском, и его мягкий французский акцент тягучей патокой окутывает каждое слово.       — Привет! Никак не могу поверить, что ты правда здесь!       — Привет, да я тоже не могу, — мотает головой Илья, бросая две свои багажные сумки, чтобы приобнять друга. Марсель тут же берётся за один из чемоданов и решительно тянет друга к лифту. Они вваливаются внутрь со всем грузом, Марсель жмёт на цифру «13» — чёрт, Илье придётся ещё и жить на несчастливом этаже, получается.       Марс что-то ворчит под нос, копаясь в карманах и наконец достаёт ключ от жилья Ильи. Открывает, и Малинин видит перед собой обычную, абсолютно обычную студию — стол, диван, телевизор, светлые, голые стены, лоснящийся паркет. Пахнет каким-то чистящим средством и хлопковым ароматизатором. Дома в Фэрфаксе пахло нехитрой маминой готовкой, бесконечной стиркой одежды после тренировок, домашним садом.       Илья настолько вымотался после перелета, что может лишь покивать, когда Марсель восторженно показывает ему чудеса электрического чайника и включает какой-то французский новостной канал.       — Нравится, да? От катка тут всего минут 15 ходьбы, магазины все под боком!       Илья Малинин и Марсель Дельмон дружили очень давно — познакомились на небольшом юниорском первенстве лет шесть назад, и французский фигурист подкупил Илью своей по-настоящему щенячьей искренностью и энергией. Марс всё пытался учить английский, говорил, пригодится, и Илья стал жертвой его желания попрактиковаться.       Прошли годы, они оба выросли, стали завоёвывать титулы и бить рекорды – но Марсель не менялся и оставался таким же открытым и душевным человеком несмотря на всю боль и страдания, что приносил жестокий мир фигурного катания.       Они были соперниками. Но Марсель искренне желал удачи Илье, когда сам травмировался и пропустил Чемпионат мира. Марсель говорил ему перестать читать комментарии и невнятные «советы» хейтеров и просто продолжать работать. Когда Илья катастрофически, трагически ужасно откатал произвольную в Милане, сам отдал золото и не знал, что делать дальше и как продолжать тренироваться под полным боли и непонимания взглядом отца, Марсель предложил ему переехать в Гренобль и попробовать потренироваться у его тренера.       У Петра Гуменника.       Илья пьёт горячий чай, заваренный Марселем, и наконец прерывает его поток восторженной речи своим сонным:       — Я сегодня, наверное, отосплюсь, а завтра уже выйду на каток…       Марсель едва ли не щурится от восторга и кивает:       — Да, конечно, тебе нужно еще и к разнице во времени привыкнуть! Ты отлёживайся, сколько надо, Пётр вообще тебя не торопит!       Так Илья пока и общался с Петром. Они передавали друг другу информацию через Марселя, а тот был, вроде бы, и не против побыть посредником. Илья попросил у Марселя точно узнать, готов ли Гуменник поработать с ним, хотя бы просто попытаться приглядеться, и уже через Марселя получил одобрение на просмотр у тренера. Илья пытался выпытать у Марселя контакты Петра – но тот всё говорил, что надобности в личном общении у них пока нет. Илья же пока не был его учеником официально, верно?       Странный. Очень странный человек. Или слишком мудрый.       Марсель уходит, отправляя перед этим Илье свой собственный адрес в мессенджере, чтобы тот всегда знал, куда приходить в гости, крепко обнимает его и сам отправляется на тренировку. Илья принимает душ и валится в кровать, вдыхая аромат какого-то цветочного кондиционера для белья.       Он ждёт, что под бок привычно прилягут пушистые Мисти и Миу Миу. Замурлычут и согреют, но родители твёрдо сказали ему, что его домашним кошкам не нужен стресс такого длительного перелёта — тем более, было неизвестно, возьмёт его Гуменник к себе или нет. Были они правы или просто хотели сделать ему больно ещё раз, опять, опять, как всегда — Илья не знал. Вообще ничего не знал.       Скованный спутанными чувствами и внезапным холодом, он засыпает, а перед глазами по-прежнему слёзы его матери и лишённый последней надежды взгляд его отца, когда он прощался с ними в аэропорту Вашингтона. Они надеялись, что в последний момент он извинится, одумается и пообещает всегда быть с ними, идти до следующей Олимпиады с гордо поднятой головой без грамма сомнений, но его решение было финальным. Надо было что-то менять раз и навсегда.       Уехать к единственному настоящему другу. Найти себя. Побороть страх.       Он машет им рукой, тепло улыбается, как умеет только Бог Квадов Илья Малинин, делает шаг в зону контроля и слышит шёпот отца:       — Предатель.       Предатель, предатель, предатель... Предал родителей, поклонников, всех. Изменил себе, неблагодарный и потерянный, отдавший золото в чужие руки просто потому, что был слаб. А потом предал, предал, предал...       Илья раскрывает глаза. Отец не называл его так. Последняя брошенная ему фраза просто приснилась. Папа любит его и так бы никогда не назвал.       Илья в тот день так и не уснул.

***

      Он приходит на каток к девяти утра, как и было обговорено с Петром. Его опять встречает Марсель — с той же приветливой солнечной улыбкой — и провожает его к мужской раздевалке. Илья кивает паре фигуристов, которых он, если честно, не знает — может, они никогда не соревновались на их с Марселем уровне, или только готовятся выйти из юниоров, но они смотрят на него как на спустившееся с небес божество, не меньше. Марсель смеётся над ними, спрашивая на английском:       — Что, не были готовы узреть здесь самого Бога Квадов?       Кудрявый паренёк наконец прикрывает распахнутый от удивления рот, и Илья, что-то успевший натыкать в Дуолинго, пока спешно готовился к переезду, всё же понимает уважительно обращённое к нему на французском:       — Прошу прощения, а вы теперь с нами будете тренироваться?       Илья усмехается:       — Может быть. Пётр точно скажет.       Глаза другого мальчишки восхищённо распахиваются, и он выпаливает:       — У вас уже хороший французский! Лучше, чем у Петра!       Мальчишки хихикают, Марсель шикает на них и даёт одному из них лёгкий подзатыльник, а Илья лишь слегка улыбается и пожимает плечами. Ему хотелось бы уже влиться в этот, вроде как, весёлый коллектив, но сначала нужно пройти просмотр. Тренируясь у родителей, Илья всегда был единственной звездой — и вместе с этим он был крайне одинок. Единственная жемчужина в плотно сомкнутой раковине.       Тут же его сразу с порога окружил чужой смех, и это было безумно непривычно. Он переодевается в тренировочный лонгслив и выходит следом за воодушевленным Марселем.

***

      Он тут же выискивает глазами высокую фигуру Петра — он, конечно, же видел его на соревнованиях раньше. Ученики Гуменника преуспевали на турнирах последние несколько лет — Марсель откатал почти безукоризненно на миланской Олимпиаде и взял бронзу, а его канадская ученица Софи Руссо завоёвывала медали Чемпионатов мира на протяжении последних нескольких лет — и на Олимпиаде уступила совсем немного в борьбе за медаль звенящей японке Ами. Его учеников бесконечно хвалили за утончённый, уникальный стиль катания, которым раньше отличался и сам Гуменник.       А ещё всех безумно поражало, что тренер, практически полностью лишившийся слуха, самостоятельно ставил ученикам программы и умудрялся виртуозно оттачивать их мастерство.       Илья продолжает оглядываться в поисках Петра даже ступив на лёд, а затем его плеча резко касаются — это Софи. Фигуристка спокойно улыбается ему, оглядывая с головы до ног, и спрашивает:       — Как долетел? Всё хорошо?       Они все тут такие дружелюбные? Сам Гуменник, наоборот, всегда отличался некой отстраненностью, сопровождая своих учеников на соревнованиях, поэтому Илья был несколько удивлён такой тёплой обстановкой на катке. Илья растерянно старается улыбнуться ей в ответ и поддержать светский разговор, а затем она, видимо, замечая его мечущийся взгляд, говорит:       — Пётр приходит немного позже нас, мы сначала сами разминаемся.       Илья краем глаза подмечает, как Марсель практически после небольшой разминки сразу приземляет четверной флип — а сам ведь ныл, что только-только входит в новый сезон. Чёрт, Илья-то уже успел растерять форму — появляться на катке родителей после объявления новостей о своём желании перейти к другому тренеру стало банально стыдно. Софи аплодирует, а Марсель на радостях сигает ещё и тройной аксель. Илье бы сейчас двойные хотя бы собрать.       Он начинает неспешно отрабатывать непрыжковые элементы — шаги, скольжение, крюки, а Петра всё нет и нет. Может, неспокойный Малинин просто считает время вдоль до секунд. Наконец, на катке раздаётся сказанное громко, но с заметным русским акцентом «Bonjour à tous», и Гуменник неспешно встаёт у бортика.       Собранные в хвост длинные волосы, чёрное пальто едва ли не в пол, пара перстней на пальцах, слабо поблёскивающий серебряный крестик. Его постоянный, несменный образ. Стакан кофе в руке, и обращённый на Малинина внимательный взгляд зелёных глаз. Не презрительный, не холодный, просто... Любопытствующий.       Гуменник... Производит впечатление. Красивый мужчина.       Илья замирает и кивает, медленно приближаясь к тренеру. Пётр продолжает смотреть на него и практически сразу выдаёт на русском:       — Плохо спал после приезда, да?       Илья кивает и опускает голову, бубня с мягким акцентом:       — Да, но не пропущу же я первую тренировку у вас…       Пётр тут же поднимает его подбородок пальцами — касается кончиками пальцев быстро и будто бы небрежно. Илья вздрагивает от холода его руки, хочет даже от неё машинально отмахнуться, но Пётр поясняет со смиренной мягкостью в голосе:       — Я должен видеть твоё лицо, когда ты говоришь. Я почти ничего не слышу. Я читаю по губам.       Точно. Илья кивает и извиняется, но Пётр лишь качает головой и добавляет:       — Ничего страшного. Все привыкали, я тоже привыкал.       Наверное, все в фигурном катании знали историю Петра. Олимпийский чемпион Сочи-2014, один из величайших и ярчайших фигуристов прошедших лет. Культовые программы, потрясающая техническая сложность, балетные выучка и пластика — а потом он начинает медленно, мучительно и бесповоротно лишаться слуха. Смотреть последние откатанные им программы было до безумия больно — фигурист знал, что совсем скоро он навсегда расстанется с музыкой, но растягивал этот момент до последнего.       Уехал в небольшой французский город — подальше от постоянно сочувствующих ему коллег из родной России. Основал свою школу фигурного катания — сначала просто чтобы развивать таланты у местных детишек. Затем на сборы стали подтягиваться спортсмены со всей страны, а потом и мира. Люди поначалу не верили в его тренерский успех — но Пётр был слишком влюблён в фигурное катание, чтобы его не добиться.       Илье казалось, что он даже на одну сотую не силён так, как он. Расклеился после собственных ошибок на Олимпиаде — и до сих пор не мог собрать себя воедино. Он выдыхает:       — Что мне вам сейчас показать? Прыжки?...       Глаза Петра раскрываются от его вопроса, и Илье даже кажется, будто уголок его рта приподнимается от наивности вопроса.       — Не надо прыжков, Илья, ты же звезда. Бог Квадов. Я знаю, что ты умеешь. И что ты не умеешь.       Теперь настаёт очередь Ильи удивиться, и он усмехается:       — И что я не умею?       — Ты умеешь прыгать. А вот кататься надо учиться заново.       Илье много раз говорили, что он делает слепой упор на техническую часть, а вот хореография у него, якобы, оставляет желать лучшего — и он работал над ней, упорно, чтобы приблизиться к идеалу максимально, насколько это было возможно. Ему казалось, что он стал лучше, грациознее, поэтому слова Петра о том, что кататься он не особо-то умеет, задели его. Ну так, самую малость.       Необязательно верить всему, что говорят другие, как всегда говорил Марсель.       Пётр смотрит за спину Илье и окликает на ломанном французском:       — Марси! Следи за дугой! Кривая же ось у тебя!       Марсель смущённо хихикает, извиняется, заходит на прыжок опять — и выезжает, видимо, гораздо чище, чему он радостно улыбается. Илье… нравится французский Петра. Он звучал не так мелодично и плавно, как у носителей Марселя и Софи, но именно этот надлом и нравился Илье. Малинин поворачивается к нему и старается не прятать лицо от внимательного взгляда Гуменника.       — К тому же, я знаю, что прыжковых у тебя сейчас нет.       Илья чуть ли не оскорбленно спрашивает:       — Откуда знаете?       — Мы договорились о твоём приезде две недели назад. Зная тебя, какой ты правильный спортсмен, все эти две недели тебе было бы стыдно тренироваться у родителей.       «Зная тебя». Да откуда же он его знает-то? Илья хочет поспорить, сказать Гуменнику, что тот берёт на себя слишком много — но останавливается, ведь Пётр-то прав. Он не соберёт сейчас ни одного прыжка именно потому, что давно не катался, и его былые достоинства и неоспоримые навыки здесь ни разу непричём. Илья кивает:       — Допустим.       — Ну, допускаю, — усмехается Пётр, — поэтому я предлагаю тебе месяц прыжки вообще не тренировать. Работаем только над хореографией. Пластикой, корпусом. Будешь смотреть советский балет.       Илья непонятливо промаргивается. Ему же, наверное, послышалось?       — Месяц?       — Месяц. Твой испытательный срок. И никаких прыжков. Никаких сальто – в цирк я всегда могу сам сходить.       Илья, может быть, зря приехал, и вот такая тренерская стратегия ему не особо подойдёт. До старта сезона оставалось три месяца, и целый он потеряет просто так? Лишь на оттачивание того, что не влияет глобально на оценки? Малинин заметно мешкается, а Пётр выжидающе, также пристально смотрит на него.       На его губы, ждёт ответа, чтобы тут же его считать.       Малинин может вернуться домой под пристальный надзор родителей — видеть их каждый день и на катке, и дома. Медиа наплодили уже такое количество бездарных статей о его побеге из-под родительского крыла — и породят столько же, если он, поджав хвост, вернётся в Америку. Марсель выжидающе притаился где-то сбоку, грея уши и вслушиваясь в такой странный русский язык, наверняка надеясь, что его друг останется тренироваться с ним — или хотя бы попытается остаться.       Пётр, видимо, видит всю гамму эмоций на его лице, задумчивость и растерянность, поэтому неожиданно добавляет:       — Я тоже знаю, каково это — потеряться. Надо найти выход, но новыми для себя путями.       Илья тяжело вздыхает и отвечает:       — Хорошо, я попробую. Но не совсем понимаю, как мы после такого перерыва потом будем восстанавливать прыжки.       — Ты будешь голоден до них, поверь. Всё придёт.       Илья успокаивающе кивает Марселю, и тот накидывается на него с объятьями, и Малинин, раздраженно застонав, шуточно отпихивает его. Марсель урчит:       — Мой план сработал! Теперь мы будем вместе навсегда!       Пётр задумчиво хмыкает, странно оглядывая их, а потом наконец отдаёт команды. Сначала на французском:       — Марси, идёшь катать макет произвольной под музыку.       Потом на русском:       — Илья – вращения, все, какие умеешь. Хочу хорошо посмотреть.       Тренировка проходит действительно спокойно — Пётр спокойно объясняет всю природу ошибок Марселю, что-то иногда даже рисуя в блокноте и показывая это ученику. Какие-то цифры, исчисления, градусы… Илья привык, что ошибки он должен исправлять сам и сразу, через труд и многочисленные попытки, а не какие-то многочисленные расчёты. Вращения Ильи Петру, вроде бы нравятся, но он всё же отмечает, как им порой не хватает скорости и хорошей центровки. Говорит, что над всем можно и нужно работать.       Тренировка проходит слишком спокойно, и Пётр, видимо, замечает тревогу на лице Ильи. Его глаза на мгновение теплеют, и он мягко, тихо роняет:       — Я уже придумал, что буду с тобой делать завтра, не волнуйся. Должно вам с Марси понравиться. Илья не совсем понимает, какая идея назрела в голове у тренера, но он кивает и покидает лёд. Он уже надевает чехлы на коньки, когда Пётр наклоняется к нему ближе и еле слышно шепчет, чтобы другие не слышали:       — Ты не предатель. Ты смелый, раз решился приехать к нам.       Илья пришёл на тренировку растерянным — и уходит ещё более растерянным. Он таращится на Петра, в его спокойные глаза, прощается и едва ли не убегает в раздевалку, как загнанный в ловушку и тут же отпущенный дикий зверь.

***

      Илья, Марсель и Софи возвращаются с тренировки вместе — берут по стакану какао в булочной по дороге и болтают о том, да о сём. Где лучше закупиться продуктами да бытовой химией на первое время, давно ли стоит такая мрачная, серая погода, есть ли тут какой-нибудь классный бар, чтобы расслабиться в выходные. Софи наконец спрашивает:       — Как тебе Петя? Илья с неверящей усмешкой уточняет:       — Петя? Тебе его можно так называть?       — При нём я пока так не делала. Но думаю, он не будет злиться, если я его внезапно так назову.       Илья скептически вскидывает брови — Пётр точно не кажется тираном, но он всё же наверняка строг, но Марсель подтверждает слова Софи:       — Он очень добрый, никогда на нас не злится, например. По крайней мере, вслух. Просто… У него свой подход к катанию. Я подумал, что он подойдёт и Илье. Гений должен понять гения.       Илья закатывает глаза, но непрошенная улыбка все же расплывается на его губах от комплимента:       — Да ладно тебе, гений…       Затем Илья немного теряется и всё же выдавливает:       — Можно напрашивающийся вопрос? Как Пётр работает с музыкой?       Марсель и Софи переглядываются, и фигуристка пожимает плечами и как ни в чём не бывало поясняет:       — Просто чувствует. Смену ритма, басы, амплитуду… Мне кажется, пока он катался, музыка стала частью его организма. Поэтому он ощущает, когда мы катаемся невпопад.       Может, так оно и есть — ведь не мог же человек, абсолютно ничего не слышащий, ставить программы так безукоризненно? Илья задумчиво хмыкает, а Марсель тут же приобнимает его за плечи и обещает:       — Всё будет прекрасно! Вот увидишь, вы станете как единое целое.       Остаётся лишь надеяться, что его извечно позитивный друг никогда не ошибается.