Белый шум

      Илья никак не может заснуть.       Это, конечно, можно списать на резкую смену часовых поясов, обстановки, атмосферы, климата, хоть на вездесущий запах хлопка в квартире, но истина проста — его сжигает изнутри стыд, не давая спокойно сомкнуть глаза и выспаться. Каждый раз, как только он прикрывает веки, Илья видит перед собой разочарованные лица старших Малининых, не верящих, что их сын бросает их ради призрачных шансов стать учеником странного, непонятого тренера.       Он опять тянется к телефону, смотрит на яркий экран с неутешительным «03:45» и раздраженно выдыхает, так как вставать ему надо уже через четыре часа. И как он будет показывать свой максимум новому, оценивающему его тренеру, если он нормально не спал уже трое суток? Может, сходить прогуляться? Район, как говорил Марсель, спокойный.       Только он собирается подняться с подушек, как его телефон начинает резко вибрировать. Так поздно? А на экране светится имя, от которого телефон ему хочется лишь запустить в стену.       Кэролайн. Бывшая девушка, чуть ли не невеста.       Она что, не понимает, что у него сейчас глубокая ночь? Илья мотает головой и решает ответить, только чтобы услышать причину такого внезапного звонка.       — Да?       — Илья, привет. Ты ещё не лёг спать? — её голос звучит излишне уверенно, а вот вопрос, конечно, глуповат. Илья устало усмехается и проводит рукой сначала по волосам, а потом по лицу.       — Нет, всего-то четыре часа ночи, сейчас пойду сальто крутить. Кэр, конечно, я пытаюсь спать. Зачем звонишь?       Она возмущённо спорит:       — Я ещё не привыкла к такой разнице во времени, Илья.       Малинин бы лучше ещё раз пережил свою произвольную на Олимпиаде, чем вот очередной такой разговор. Ладно, погорячился, не пережил бы. Он выдыхает и вполне резонно спрашивает:       — А зачем тебе-то к ней привыкать, Кэр? Мы, вроде бы, всё. Расстались.       — Я всё ещё в прекрасных отношениях с твоими родителями. И они очень беспокоятся о тебе, но твоя мама не может взять и позвонить сама. Ей слишком больно слышать твой голос.       Илья бы с удовольствием прямо сейчас выключил телефон, лишь бы его только не изводили ещё больше. Кэр была ученицей его родителей с самых ранних лет — девочка из прекрасной семьи с неплохим достатком, с чудесными данными для фигурного катания, и родители чуть ли не свели их ещё в далёком детстве. Они дружили, вместе тренировались, и Малинины просто не могли нарадоваться — могли бы, наверное, поставили бы их сразу в пару и заставили кататься вместе.       Однако, родители Кэролайн предпочли спорту её образование — она вскоре стала на катке лишь непостоянным, но очень красивым, распускающимся с возрастом, как прекрасный весенний цветок гостем, и Илья, будучи очень впечатлительным подростком, влюбился и чуть ли не сошёл по ней с ума. Едва ли не исписывал школьные тетрадки бредовым «Кэролайн Малинин».       А потом он постепенно становился Чемпионом США, Чемпионом мира, зарабатывал контракт за контрактом, и Кэролайн стала ревновать его к медалям. Слишком много времени уходило на спорт, а не на любовь и внимание, как она выражалась, и Илья сам предложил расстаться, чтобы она нашла кого-то получше. Кого-то, кто поставит в приоритет такую глупую штуку как любовь.       Кэр без скандалов и лишней драмы согласилась, но зачем-то всё равно продолжала хвостиком преследовать его родителей. Говорила, что они для неё как вторые мама с папой, и уже стопроцентно угасшие чувства к Илье тут совсем ни при чём. Он в это слабо верил, ведь даже сейчас она почему-то стала побочным звеном в хрупком общении между ним и родителями.       — Поэтому ты звонишь мне вместо мамы, Кэр? — Илья выдыхает после небольшой паузы. – Передай маме с папой, что у меня всё отлично. Я заехал в квартиру, провёл первую тренировку. У Петра есть план, не знаю. Я ему верю.       Кэролайн ненадолго замолкает, а потом медленно проговаривает:       — Мы скучаем. Твоя мама даже есть не может, она так винит себя во всём. Я пытаюсь готовить ей, успокоить, но она просто плачет и плачет. Тренирует сейчас только твой папа, но он тоже сам не свой. Они будто потеряли тебя навсегда, Илюша…       — Не называй меня так!       И Кэр тоже срывается на крик:       — Я тебе не чужой человек! Ты бросил не только их, но и меня! Второй раз, и мне так жаль твоих родителей, будто только мне на них не плевать! Мы же любим тебя, почему ты…       Илья прекращает звонок, кидает телефон куда-то в одеяло и бросается в ванную. Он дрожащими руками открывает кран и плещет себе в лицо холодной водой, стараясь не разрыдаться. Малинин редко плакал, только когда было совсем больно — или физически, или морально. Но сейчас его просто разрывало изнутри, будто его пронзили насквозь кинжалом и медленно, мучительно проворачивали лезвие.       Он успокаивается спустя час, ложится на подушки и, конечно же, опять не может уснуть.

***

      Он выпивает два стакана кофе — и третий нисходит паром в его руке, когда он приближается к двери раздевалки перед тренировкой. Он слышал смех Марселя ещё на первом этаже, и хотя бы этот идиотский звук заставляет уголки его губ подняться. Фанатам Марса нужно бросать на лёд игрушки дельфина или тюленя, уж слишком его гогот был похож именно на их писки.       Илья приоткрывает дверь и чуть ли не роняет свой стакан, когда видит жонглирующего чехлами от коньков Марселя.       Остальные парни, конечно же, бьются в экстазе от фантастического таланта, но Марс наконец видит зашедшего Илью, и один из чехлов бьёт французского фигуриста прямо по его чудесному носу, и тот громко вопит от боли. Илья, конечно, беспокоится и сочувствует, но вместо этого тоже начинает ржать.       — Марс, ты как ребёнок! – Илья хватает сложившегося пополам от смеха и боли Марселя за плечи. – Вали назад в юниоры!       Марсель возмущённо вспыхивает и замечает:       — Я бронзовый призёр Зимних Олимпийских игр!       — В каком из видов? Ледовый клоунизм?       Марс вспыхивает и отпихивает задыхающегося от смеха Илью от себя, а затем начинает резко собирать разбросанные по полу чехлы от коньков:       — Да хоть так!       Илья продолжает посмеиваться, когда начинает переодеваться в тренировочный костюм, и искренне радуется тому, что хоть что-то способно его повеселить даже в такое нелёгкое время. Наверное, ему нужно проводить больше времени на катке, а не дома в одиночестве. Ну, или хотя бы с Марселем. Или подружится с Софи. Она, вроде бы, классная, хотя и очень строга на льду.       Марс продолжает что-то обиженно бубнить под свой ушибленный нос, но терпеливо дожидается Илью перед тем, как они оба пройдут на каток.

***

      Пётр, как всегда, должен прийти позже — а вот Софи уже во всю раскатывается, когда парни только-только выходят на лёд. Грациозная, с выверенными линиями и балетной статью — в её катании правда можно углядеть исконно русскую школу фигурного катания, и Илья даже замирает на долю секунды, когда она из-под тёмной чёлки метает на него взгляд холодных голубых глаз. Она на долю секунды вежливо улыбается им, а потом продолжает оттачивать, видимо, какую-то самостоятельно придуманную дорожку.       Так, Петра пока нет. Можно попрыгать.       Илья всё ещё считает странным запрет тренера на прыжки. Разве сбалансированный фигурист не должен уделять равное количество времени и тому, и другому? Он лишь растеряет форму, пока будет проходить этот пресловутый испытательный срок и работать только над компонентами. Малинин ещё раз оглядывает каток, не видит ни очередного чёрного пальто, не стянутых в хвост волос, и начинает заходить хотя бы, чёрт возьми, на сальхов.       Тройной получается на совсем тоненького — но он вывозит прыжок. Софи бросает на него неоднозначный взгляд, а Марсель возмущённо охает. Илья шикает на него и разгоняется на такой же неуверенно приземлённый риттбергер.       Его окликает незнакомый женский голос с ярким французским акцентом:       — Илья Малинин!       Он испуганно оборачивается и видит стоящую за бортиком девушку, смиряющую его недовольным взглядом. Марсель молниеносно подкатывается к нему, тараща свои тёмные глаза на неё и шепчет ему на ухо:       — Лилиан… Ассистентка Петра, работает с нами над хореографией. Она бывшая балерина, короче, она кру...       Он не успевает закончить свою восторженную речь (бездыханности которой удивился даже Илья), как за бортик встаёт и сам Пётр. Он опирается на трость с какой-то изощрённой железной окантовкой, и Малинин не совсем понимает, действительно нужна она ему или это очередной атрибут его готически-рокерского имиджа. Гуменник перебрасывается парой слов с Лилиан, усмехается и подзывает Илью рукой к себе. Говорит с ним он в этот раз на своём ломанном французском — видимо, чтобы было понятно и француженке-ассистентке, и всем на льду.       — Я же говорил тебе не прыгать.       Илье сначала хочется пристыженно спрятать лицо под внимательным взором, но вместо этого он гордо приподнимает подбородок и смотрит Гуменнику в глаза.       — Я хочу подойти к сезону в нормальной форме.       Пётр спокойно обещает:       — И ты её наберёшь. Я тебе это гарантирую. Ты восстанавливаешься после глубокой психологической нагрузки, у тебя запущены старые травмы. Ты даже не понимаешь, какую блажь я тебе даю, позволяя сфокусироваться только на непрыжковых элементах.       Илья вспыхивает, когда Пётр подчёркивает, в каком плохом состоянии он сейчас находится. Как же он задолбал читать его как открытую книгу. Он знает его только второй день, какое право он вообще имеет вводить такие ограничения пока что не своему спортсмену? Ещё и Лилиан переводит анализирующий ситуацию взгляд с тренера на Илью, и Малинин наконец возмущается, переходя на английский:       — Я никогда не тренировался так! Я не могу не прыгать, вы мне предлагаете какой-то бред!       Пётр качает головой и мимолётно перебирает сложенными на трости пальцами.       — Если моя методика — бред, то можешь покинуть наш лёд. Обратись к любому специалисту, который прямо сейчас погонит тебя на четверные и пятерные, лишь бы ты платил деньги за тренировки.       Пётр наклоняется ближе, буравя его своими ведьминскими зелёными глазами, и Илья замирает в своём гневе, когда Гуменник просто объясняет:       — У тебя есть деньги и авторитет, Илья. У тебя есть выбор. Он есть далеко не у всех. Давай ты сделаешь его сейчас и, если он не в мою пользу, не будешь мучить ни себя, ни меня. Я готов, я хочу с тобой работать — если ты согласен на мои правила.       Прежний Малинин, Малинин до Милана, наверное, просто бы плюнул на всё это и ушёл с тренировки, потому что как Гуменник вообще смеет диктовать ему свои установки? Но сейчас Илья просто устало выдыхает, сломленный собственными решениями, бессонницей, и остервенелым нежеланием возвращаться домой в Америку, гневно бьёт ладонью по бортику и согласно кивает:       — Иду работать.       Пётр слегка улыбается и на русском хвалит:       — Умница.

***

      Илья оттачивает дорожки из своих прошлогодних программ — и Пётр, а иногда и Лилиан, делают разумные замечания. Они подмечают, что он не доделывает твиззлы, слишком постоянно куда-то торопясь. Пётр сам отсчитывает ритм, когда Илья без музыки вновь нарабатывает секвенцию. Получается размереннее, чётче, чем обычно — обычно во время дорожек у него всегда возникает чувство, будто его уже гонят на очередной элемент, на вращение или прыжок, и надо доделывать быстрее, но с Петром и его спокойным счётом такого ощущения нет.       Малинин уже остывает после предыдущей пылкой беседы с тренером, когда Гуменник подзывает его и Марселя к себе. И Илья сразу по улыбке Петра понимает, что сейчас он объявит им о своей очередной странной стратегии. Марсель, весь запыхавшийся и румяный, трясёт своими тёмными кудрями и с улыбкой подъезжает к бортику, радостно глядя на Петра. Только виляющего хвоста не хватает, вот правда.       — Марси, ты чего такой счастливый сегодня? — ухмыляется Пётр. — Так рад увидеть Лилиан после её отпуска?       Марсель чуть ли не горит, а потом восклицает:       — Нет! Я просто всегда рад видеть вас всех.       И Гуменник растроганно треплет его, как щенка, по голове — с Ильёй так делала только мама после его особо ярких успехов, если честно. Марсель едва ли не ластится, и Малинин удивлённо переглядывается с Лилиан, которая лишь качает головой.       — Марси у нас слишком избалован нежностями, я считаю. От меня он их не дождётся.       Марсель огорчённо смотрит на хореографа, а Лилиан лишь упрямо качает головой. Пётр закатывает глаза.       — Но, Марси, у меня есть новость, которая тебя утешит! — оглашает Пётр, и Марсель восторженно охает, а потом смотрит на всё ещё абсолютно недоумевающего, что происходит, Илью.       — Вы уже берёте Илью?!       Гуменник в блаженстве прикрывает глаза и выдаёт:       — Лучше. Вы встаёте с ним в пару.              Что.       — Чего, блять… — вырывается на родном русском у Ильи, и он отшатывается, растопырив в ужасе руки. Марсель раскрывает рот и переглядывается с абсолютно впавшим в тихое безумие Ильёй и переспрашивает:       — В пару? Мы переходим в танцы на льду?!       — Ты совсем дурак? — возмущённо вскрикивает Илья. – Не подавай ему идей!       — Нет, Марси, безумно жаль, но это лишь временная мера, — наигранно разочарованно качает головой Пётр. — Я хочу, чтобы вы совместно отрабатывали танцевальные элементы, откатывая программы танцевальных дуэтов. Это поможет вам раскрепоститься, поработать над хореографией и скольжением, тем более, у Ильи сейчас как раз будет достаточно для этого времени без работы над прыжками.       Малинин, наверное, помер от стыда после своей миланской произвольной и попал в Ад. Это всё реально? Это та самая уникальная тренерская методика, от которой чуть ли не писался от восторга прославленный бронзовый призёр Олимпийских игр Марсель Дельмон? Которой так восхищается интеллигентная, вроде бы очень умная Софи Руссо? Илья за этот месяц деградирует, разучится кататься, сопьётся и умрёт в одиночестве на улицах Гренобля.       Пётр наклоняет голову:       — Вы рады, парни?       Марсель восхищённо кивает:       — Чёрт, это так прикольно! Интересно будет попробовать!       Илья наконец выдаёт:       — Я не буду кататься с мужиком!       И добивает гвоздь в крышку своего гроба, когда в желании как-либо переубедить тренера кивает на вечно висящий на груди у Петра крестик и выдаёт в абсолютной панике:       — Вы же православный! Вам вообще религия позволяет такое?       Гуменник хмурится:       — Причём здесь это, Илья? Я спрашиваю, нравится ли тебе моя идея.       Малинин остервенело мотает головой и решает подойти к вопросу более серьёзно, объясняя свою точку зрения:       — Вы сначала запрещаете мне прыгать, и тут я ещё могу согласиться и признать, что мне надо отдохнуть. Но вот это предложение — это просто трата времени на ненужные перед сезоном вещи. Кататься в паре, да ещё и с ним! Он же прилипнет и не отлипнет!       Марсель обиженно ахает, а Пётр лишь терпеливо смотрит на Илью, и ему сначала кажется, что тот просто опять считывает речь с его губ, но нет — тот старательно вглядывается в его лицо, будто стараясь развидеть нечто большее в его словах, поведении, в нём самом. Наконец, Гуменник выдаёт:       — Ты очень торопишься, Илья. Молодость, красота, здоровье — всё это позволит тебе соревноваться долго, если ты просто дашь себе отдохнуть и почувствовать удовольствие от катания. Куда ты торопишься? У нас уйма времени.       Илья, наверное, самый ужасный человек на свете, но он парирует так:       — Я тороплюсь и хочу всё успеть, хочу снова прыгать всё. Карьера может закончиться очень внезапно по любой причине, и вы это прекрасно знаете. На своём примере.       Малинин замолкает, наконец осознавая, что, наверное, высказался слишком жёстко, перешёл на личности. Он видит это по реакции тихой, безэмоциональной Лилиан, которая смеряет Илью жёстким взглядом. Но Пётр лишь улыбается и опускает глаза:       — Ну, некоторым не везёт. Это не причина гнать себя в страхе вперёд.       Он вновь смотрит на замершего Илью и, уже ничего не спрашивая, оглашает:       — Попробуем завтра. Как сказал раньше, я не держу тебя тут силой. Беседа окончена. Илья, работаешь над вращениями, Марси — с зубцовыми сегодня, вижу, плохо, поразминайся ещё и жду заходы до конца тренировки.       Илья молчит. Пётр продолжает смотреть на него с любопытством — и только на него. Как на разъярённое дикое животное в клетке, которое может вырваться и растерзать его, как на пузырящуюся в пробирке кислоту, которая прольётся и обожжёт ему же руки. Как на любимый эксперимент, из-за которого он сойдёт с ума.       Оба фигуриста отъезжают от бортика — и Илья тут же хочет извиниться перед Марселем, изначальная радость которого была омрачена реакцией Ильи, как к ним тут же подъезжает Софи. Её глаза горят гневом, и она явной яростью в голосе шепчет ему:       — Малинин, ты больной так с ним разговаривать!       — Софи, я…       Её следующие слова словно втаптывают его в грязь.       — Ты здесь всё ещё никто! – чуть ли не шипит она. – Я думала, ты отличный, профессиональный спортсмен, но ты какой-то избалованный ребёнок! Мы тут все как семья, но приходишь ты и на второй день устраиваешь это! Огорчаешь Петра!       Илье стыдно. Очень, и он хочет мягко пообещать Софи, что он успокоит свои шаткие, ненормальные нервы, перестанет так бездумно пререкаться с человеком, который согласился дать ему шанс, перестанет задевать солнечного, открытого к миру Марселя, благодаря которому у него вообще появился такой шанс, но Пётр сам окликает Софи, и она, бросив на Илью полный презрения взгляд, уезжает.       Малинин замирает, повёрнутый к ним спиной. Он слышит лишь гул своего сердца, скрежет чужих коньков, тихие голоса на фоне. Урод, урод, урод, урод…       Марсель берёт его за кисть руки, и Илья поднимает на него полные от обиды слёз глаза. Дельмон устало улыбается и обещает:       — Ты всё равно мой друг. Не бойся, я тебе помогу. Софи права в одном — мы как семья. Просто ты… Э-э-э, наша потеряшка.       Малинин больше всего на свете хочет ему поверить, но неверие в самого себя ставит на любой надежде крест. Илья опустошённо кивает, стараясь схватиться за ту единственную соломинку надежды, что держит его на плаву.

***

      Завтра у них, получается, начинаются парные тренировки с Марселем.       Илья без особого желания доел скудный ужин из риса и куриной грудки, принял душ и ему пришлось лечь в кровать — уже практически его самое нелюбимое место в квартире, потому что он терзал себя мыслями, воспоминаниями о сегодняшним дне, мыслями о родителях, но никак не мог уснуть. Он видит три пропущенных звонка от Кэролайн – и блокирует её номер, добавляет в чёрный список во всех мессенджерах. Если что-то срочное, пусть родители звонят сами.       Уже поздно.       Он уже собирается отложить телефон и попытаться уснуть, как видит сообщение от неизвестного номера. На русском.       Добрый вечер, Илья. Это Пётр. Если тебе что-то нужно, то можешь писать мне здесь.       Парой секунд позже он добавляет.       Ты никак и ничем не задел меня. Всё нормально. Спокойных тебе снов.       Илья перечитывает сообщения вновь и вновь, опять, снова, чувствуя впервые за такое долгое время облегчение — Пётр вышел с ним на контакт, сам, хотя изначально не собирался, он не сердится, он спокоен… На Илью не злятся. Им не разочарованы.       По лицу катятся пара скупых непослушных слёз, и Илья спешно печатает ответ, стараясь угодить хотя бы здесь, в этой внезапной, но дающей веру письменной переписке.       Здравствуйте, Пётр! Большое спасибо. Я буду работать.       Главное, не взорваться разрушающей гранатой опять.       Малинин откладывает телефон, закрывает глаза и наконец проваливается в столь долгожданный сон.

***

      Илья мгновенно осознаёт, что видит сон, и он подсознательно боится, что он на фоне всего стресса опять окажется кошмаром.       Он чувствует холод катка, но находится за бортиком. Стоит за худой женщиной с идеальной, слишком идеальной осанкой — её волосы стягивает строгий пучок из чёрных волос, и он видит душки очков за её ушами. Жемчужные серьги, и яркий, удушающий, просто мерзкий запах лавандового парфюма.       Она кричит, так сильно кричит на кого-то:       — Третий раз за сегодня валишь аксель! Может, мы тебя просто в младшую группу уже сдадим, а? Как отсталого!       К бортику подъезжает высокий, очень худой мальчишка, и отросшие волосы скрывают его лицо — видно лишь слишком плотно сжатые губы. Илья даже во сне чувствует исходящий от него волнами стыд, стыд, стыд, стыд… Знакомый ему самому стыд.       — Я не могу… Рёбра очень сегодня болят, — голос у него ещё не сломавшийся, и от того звучит ещё более жалобно. Мальчик будто бы боится подъезжать к тренеру слишком близко — останавливается поодаль и приобнимает себя за те самые болезненные ребра.       — Так нахера ты припёрся на тренировку такой, Петя? Дальше валяться? Попой лёд обтирать?       Петя? Илья ничего не понимает, вглядывается в мальчика сильнее.       — Ирина Мироновна, скоро же Первенство…       — Думаешь, ты его выиграешь? С таким сопливым акселем? С руками твоими болтающимися? Я не поведу тебя туда позориться! — женский голос становится ещё жёстче, как хлыст, способный пополам проломить хребет. — Либо долечивайся, либо собирайся, блять, и через боль делай нормально.       Он не знает, существует ли он в этом сне или просто эфемерен, но когда у парня едва ли не подкашиваются ноги, и он сквозь потёкшие слезы сжимает свои ребра ещё сильнее, будто желая избавиться от них, Илья хочет бросится к нему и хотя бы обнять. Сказать, что иногда надо просто перестать слушать.       Он знал, каково это — не оправдывать ожиданий, просто потому что у тебя что-то болит, и ты никак не можешь это пересилить. Как грустно, когда собственное тело подводит твою душу. Как обидно видеть разочарование, слышать усталые вздохи, ненавидеть, в конце концов, себя, потому что от тебя ждут того, что ты сделать не всесилен.       Но его родители-тренеры никогда не разговаривали с ним так. Никогда бы не посмели.       Илья хочет сделать шаг на лед — и будто бы во сне он правда становится ближе к сгорбленному в боли силуэту. Он тянется рукой, как только может, но мальчик резко порывается и тут же начинает разгоняться на новый прыжок.       Аксель получается. Мальчик продолжает вытирать слёзы, и Ирина Мироновна холодно спрашивает:       — И стоило реветь как баба? Я бы за одно твоё нытьё тебя с катка выгнала, да отец твой человек хороший. Перед Богом мне стыдно.       Илья кажется, что ей нихуя не стыдно.       Один и тот же сон повторяется, кажется, раз десять, словно мучительная пытка, и Малинин просыпается только под утро в полном изнеможении.