Удушающие проблемы

Господи, и как Уён пьёт эту гадость?! Она даже холодная противная, неприятно-сладковатая и чем-то аптечным отдаёт. Видимо, Уён в действе любил пить микстуры, иначе объяснить его любовь к самбуке невозможно. Хотя у неё есть одно неоспоримое достоинство — она крепкая. Но в водке столько же градусов, а пьётся она, если нормальная, легче, а уж хороший виски или коньяк… Но их заказывать надо, и чёрт знает, сколько эту доставку придётся ждать, а напиться хочется вот прямо сейчас, в эту минуту. Так что Сонхва наливает себе второй шот и пьёт залпом. Б-р-р-р… Может, молоком или сливками запивать попробовать? В интернете советуют… — И что у тебя случилось, если ты даже не пытаешься строить из себя эстета и гурмана и пьёшь что дали? Иногда Сонхве очень хочется побить Уёна. Но Сан этого не простит. — Неужели Джунни? — ухмыляется Уён. — Чем же он так нашу леди совершенство достал? Желание ударить Уёна становится ещё сильнее. Сонхва запивает его очередным шотом. — Так и будешь молча нажираться? — не отстаёт Уён. — Может, сразу доставку пьяных трупов вызвать, у меня тут спать негде. Хотя… — тянет он таким вредным тоном, что сразу ясно: пакость задумал. — Всегда можно позвонить другу. Джунни, например… — Не смей! — Господи, этот жалкий фальцет — это что, его голос? Точно надо срочно напиться и перестать психовать, а то до истеричного писка скоро дойдёт. — Значит, всё-таки Джунни, — удовлетворённо кивает Уён. — Чего он тебе сказал-то хоть? Он у нас мальчик выёбистый, но деликатный, к тому же ты ему всегда нравился, он с тобой наверняка нянчился, как с принцессой — Так заметно, да? Ну, что я ему нравлюсь, — спрашивает Сонхва — и мысленно начинает биться головой о стену. Язык сработал быстрее мозгов. — Угу, — кивает Уён, потягивая из рокса своё аптечно-сладкое пойло. — Вся "Луна" знает. Сонхва мысленно стонет. "Луна" — эпицентр жизни главной гей-тусовки Сеула, так что если что-то знают там — это знают ВСЕ. От директора Национального театра Кореи до парочки журналистов, которые ещё не опубликовали эту желтушную суперновость только потому, что сами тоже скрывают свою ориентацию. Не принято в их тусовке сор из избы выносить, даже если оба, гм, героя даже не думают свою ориентацию скрывать, а то б те двое давно и с удовольствием написали о музе KimSee. — Только не говори, что он тебе не нравится, — фыркает Уён. — Он же как раз твой типаж. — Только внешне. — Что, недостаточно говнюк? Некоторые люди действительно живы только потому, что существует уголовный кодекс. И Сан. — Да ладно тебе, он хороший парень, — всё никак не унимается Уён. — Что он вообще тебе сказал такого, что ты так взбесился? — Я не бесился! Он просто начал мне задвигать, что я не умею нормально чувствовать и доверять! — Что, правда в глаз попала? Господи, как Сан с ним живёт? Его ж терпеть можно, только когда он молчит. — Заткнись, а? — просит Сонхва, подавив вспышку злости (Сан не оценит, если его прелесть будет с синяком под глазом ходить, да). — И без тебя хреново. — Молчу-молчу, — поднимает Уён руки в жесте "сдаюсь". — Но правда, почему это тебя так задело? — Потому что он какую-то фигню несёт. Сначала про профдеформацию, что я расслабиться не могу, потому что я к сексу как к танцу отношусь и не могу просто чувствовать, всё через мозг пропускаю, потом вдруг начинает про доверие, хотя как это связано, я так и не понял. И главное, со всем этим мне должна помочь повязка на глаза! — Ну как бы логично, — пожимает плечами Уён. — В чём?! — Сонхва, тебя кто-нибудь водил с завязанными глазами? В смысле, за руку, как слепого. — Да. Хонджун. — И что ты чувствовал? — И ты ещё… — стонет Сонхва. Ему доморощенной психологии Хонджуна хватило. — Нет, правда, что ты чувствовал? — Ну… Если честно, то особо ничего. Песок под ногами мягко немного будто проваливался, он приятно грел ступни и вообще казался очень антистресс (ну, по ощущениями очень напомнил те самые игрушки, которые Сонхва порой теребил, когда нервничал). И да, это как-то… умиротворяло, что ли. Было забавно и спокойно идти с завязанными глазами по пляжу. И держать Хонджуна за руку было приятно, да. И это, в общем-то, всё. Никаких захватывающих эмоций, трепета и ещё чего там. — А снять повязку тебе не хотелось? — снова начал допытываться Уён. — И посмотреть, куда вы идёте? Сначала хотелось, но Сонхва сдержался, успокоив себя: Хонджун идиотские шутки не любит, да и маску для сна снять за секунду можно. А потом как-то втянулся. — То есть тебе это не мешало расслабиться? Ну, что ты ничего не видишь? — Ну да, и что? Уён молчит, задумчиво глядя на него, а потом говорит: — А с другими ты так не пробовал? Чтобы ощущения соавнить? Похоже, бред "Я крутой психолог" заразен — этого вон тоже на любительский психоанализ потянуло. — Нет, ну правда? — не унимается Уён. — Это очень классный способ узнать, комфортно тебе с человеком или нет.  Я обожал, когда Сан так делает, а вот с другими как-то не очень выходило. Так что если у тебя это не базовая настройка, то можно пользоваться как экспресс-тестом. — То есть тебе Сан тоже глаза завязывал? — хмыкает Сонхва: кажется, он теперь знает, у кого Хонджун эту “гениальную” идею спёр, то есть позаимствовал. — Конечно, — пожимает плечами Уён, будто это что-то само собой разумеющееся. — И кисточками слова писал мне на руке, а я угадывал. Очень прикольно, попробуй как-нибудь. Только лучше после секс-марафона, когда вы оба уже натрахались и просто нежничаете, а то будет вставать сразу. Сонхва молчит. То, что говорит Уён для него — как брачные танцы фламинго для медведя: нечто настолько чуждое и непонятное, что будто бы из другой вселенной. Нет, Сонхва, конечно, знает, что можно кучу всяких игрищ затеять (сливками там обмазаться, наручники купить), но как-то ему… не доводилось. И самому нужно не было, и никто не предлагал. Вот и сейчас он слушает Уёна, про кисточки и слова — и чувствует себя прожжёной эскортницей, которой про шоколадки с букетиками рассказывают. — В общем, тебе надо понять, какие чувства у тебя Хонджун вызывает и другие. Нет-нет, не думай, я не призываю тебя ему изменять… — ЕМУ изменять?! Уён выглядит так, словно жалеет о том, что только что сказал. Оказывается, и такое возможно. — Это тебе Хонджун наплёл? — спрашивает Сонхва. — Нет. Если тебе так интересно, он сказал, что между вами ничего нет. — Тогда с чего ты начал про изменять? — И, судя по реакции Уёна, это была совсем не оговорка. — Ты сейчас выглядишь так, словно очень сопротивляешься свим чувствам. А ты ему давно нравишься, это все знают.. — Ясно, — усмехается Сонхва. Не в первый раз люди пытаются его натянуть на какие-то свои фантазии. И Хонджун этим, кстати, тоже страдает, просто маскируется лучше. — Он хороший человек, Сонхва, — немного помолчав, говорит Уён. И… ну, я не буду читать тебе мораль и  просить, чтобы ты его не использовал, — ты взрослый человек, и он тоже, и понимает во всём этом побольше меня, — но всё-таки, подумай о его чувствах, ладно? Хотя бы потому, что он думает о твоих. — Это где это он о моих думает? — Ты сам сказал, что он помогает тебе. И это вот, про доверие и твой контроль… Я не знаю, что тебя так задело, но чисто визуально ты именно такое впечатление и производишь. И даже если он ошибается — такое даже с опытными психоаналитиками бывает, — всё равно то, что он тебе сказал, я считаю, надо было тебе сказать. Просто чтобы ты подумал. — Спасибо ему огромное! Особенно что он пытается таким образом отношения строить со мной — это прямо вообще благородство! Он, видите ли, просто надеется, что это к чему-то там приведёт! Да и… — Сонхва осекается, понимая: он что-то не то сказал. Взгляд Уёна стал нечитаемым и очень тяжёлым. — Я порой понять не могу, ты сволочь или идиот, — говорит Уён, усмехаясь. — Это с чего это? Он сам на всё подписался. И я даже не против секса с ним, так что нечего из него жертву строить. — А, всё-таки сволочной идиот, — усмехается Уён — и это как удар по яйцам. — Ой, а ты-то у нас… “Я был о тебе лучшего мнения” прозвучало как приговор. Да, Сонхва не подарок, и он прекрасно об этом знает, — но Сан всегда был на его стороне. Порой Сонхве казалось: если он придёт к Сану и скажет “Я тут человека убил, мне надо спрятать труп”, Сан взвоет “Ты сволочь! Ты мне всю жизнь сломал!”и пойдёт искать лопату. А тут… Уён, вообще-то, сам нарвался. И полез, куда не просили. Устроил тут сеанс полупьяного психоанализа! И даже не дождался, пока Сонхва напьется, полез в самый дерьмовый момент: когда Сонхва был слишком трезв для соплей и рыданий, но из-за четырых шотов с грёбаной самбукой уже не мог сдержаться. Так что да, Уён сам виноват. Как там говорят в Штатах? Играешь в сучьи игры — получаешь сучьи призы? С вопросами-ответами всё то же самое. Так что никакая Уён не жертва. Лезешь со своими подначками вроде “недостаточно говнюк” — не обижайся, когда тебя пошлют. И не жалуйся, что тебя, деточку-провокатора, как-то не так обозвали. Тебя, в конце концов, никто не просил в доморощенного психолога играть! Как и… Сонхва досадливо морщится: ладно, ладно, Хонджуна он как раз просил. И тот, в отличие от Уёна, был весьма деликатен. Если и говорил что-нибудь неприятное, то только когда Сонхва первым начинал. Да, тогда, с девочками-айдолами и “подтёрся моими чувствами” Хонджун очень всё доходчиво объяснил. В общем-то, он всегда всё очень доходчиво объясняет, и нормально, не как Уён, которому совсем не зря хотелось вчера врезать… Сонхва, честно говоря, уже не может точно вспомнить, почему он так взбесился. Ведь ничего такого по сути Хонджун не сказали вообще был спокойно-откровенен, даже когда Сонхва язвил… А может, это и задело? Хонджун словно совсем не боялся того, что Сонхва ему может сказать, и это было так… по-взрослому. Сейчас Сонхва вспоминает тот их разговор и ему кажется: сам он вёл себя как подросток. Сам начал подкалывать на ровном месте, а как провокации не сработали, психанул… Будто ему снова четырнадцать, когда мозгов ещё нет, а самоутверждалка чешется. Хотя Сонхве, вообще-то, уже почти в два раза больше. Сонхва вздыхает: надо позвонить ему и извиниться. Даже если Хонджун не захочет с ним больше возиться (Сонхва бы на его месте не захотел), всё равно стоит попросить прощения. Хотя бы потому, что это будет правильно. И по-взрослому, да. Хонджун отвечает после третьего гудка. — Привет, — говорит Сонхва, готовясь к тому, что его сейчас пошлют. Но Хонджун спокойно и даже будто бы с радостью отвечает: — Привет. — И тут же спрашивает: — Как дела? — Да хорошо… в общем-то. — В общем-то? — Это прозвучало на удивление НЕ насмешливо, будто бы Хонджуна действительно беспокоит, что у Сонхвы может быть не так. — Ну… — Очень хочется начать лепетать что-нибудь вроде "да всё в порядке, просто устал и февраль", но он тут же мысленно даёт себе подзатыльник: соберись, тряпка! А то вообще нормально с ним поговорить не сможешь. — Хонджун, я… Слушай, прости меня, пожалуйста, я не знаю, чего тогда на меня нашло. Я не должен был так говорить и реагировать. — Да ничего, всё нормально, — говорит Хонджун, и Сонхве слышится в его голосе тщательно скрываемое облегчение. — Я… В общем, я рад, что ты мне позвонил. "Всё нормально" звучит пренебрежительно. Словно от надоедливой мухи отмахнулся: да ладно, не извиняйся, ты же не можешь не жужжать. Снова хочется огрызнуться, но Сонхва себя одёргивает: он же пообещал себе, что не будет психовать, он попробует разобраться со своими чувствами — и только потом пошлёт Хонджуна в задницу, если будет за что. А если не будет… ну, решит что-нибудь. — Я… я был неправ, — выдавливает из себя Сонхва. — Эм-м-м… Сонхва, давай не будем об этом? — просит Хонджун. — Почему?! — Он уже настроился прощения просить — а тут ему “не будем”! — Ну… просто не надо, — у Хонджуна голос, словно ему очень неловко слушать жалкие попытки Сонхвы извиниться. — У тебя что, синдром всепрощальщика? Кажется, Сонхва опять сказал что-то не то. Очень сильно не то. — Нет, просто это нормально и ожидаемо. В смысле, что ты так реагируешь. — Это почему это? — спрашивает Сонхва уже совсем не вежливо. Потому что слова Хонджуна очень похожи на намёк: что с тебя взять, ты ж долбанутая истеричка. — Давай просто не будем обсуждать это, — а вот теперь, Сонхва уверен, в голосе Хонджуна действительно прозвучала обречённая усталость. Кажется, кто-то реально считает его истеричкой. — Зачем ты со мной возишься, если думаешь, что я психованный? — Не считаю. Просто это обычное явление, так как я полез… в общем, глубоко полез. — Это ты про мои якобы проблемы с доверием? Или про деформацию и что я чувствовать просто так не умею? — Про то, что на это сильно похоже, — вздыхает Хонджун. — Понимаешь, я… Я не знаю, что у тебя там, и просто говорю, что вижу, ну, или что мне кажется. И предлагаю тебе над этим подумать и рассмотреть это… в общем, просто рассмотреть, раз тебя это не устраивает. Да, пока немного, но это всегда начинается с мелочей: сначала вроде какая-то маленькая деталь не устраивает, а потом раз — и уже вся твоя жизнь кажется не такой. И я правда думаю, что это тебе стоит со всем этим разобраться, судя по тому, как ты реагируешь, у тебя там и правда что-то болезненное есть. Я не знаю что, и, честно говоря, в тот раз начал сомневаться, что правильно всё предположил. Так что если я действительно чем-то тебя задел, то я должен извиниться. Но Сонхва, тебе и правда надо подумать… ну, над собой. Над тем, как ты относишься к жизни и как чувствуешь. Не из-за меня, а ради себя. И… знаешь, даже если ты меня сейчас снова пошлёшь и больше не позвонишь, я всё равно считаю, что должен это сказать. Потому что я хочу, чтобы ты был счастлив, а для этого надо  хорошо знать себя. Без понимания, кто ты и что тебе на самом деле надо, возможна только иллюзия счастья, которая однажды рассыпется. Так что… В общем, можешь меня посылать. Только пожалуйста, Сонхва, будь счастлив. По-настоящему. Последние слова почему-то успокоили Сонхву. Если в начале этого монолога он едва сдерживался, чтобы не огрызнуться, то "будь счастлив" мигом погасили злость. Не расстрогали, конечно, просто примирили с мыслью: Хонджун может быть в чём-то, отчасти, хотя бы немного прав. Так что Сонхва решает действительно дать ему шанс. По-нормальному, а не огрызаясь через слово, как подросток. — Я попробую, — говорит Сонхва. — И я не против встретиться. Ещё три встречи прошли примерно так же: повязка на глаза и ощущения вслепую. Особенно Сонхве запомнилось, как Хонджун его водил к своему знакомому парфюмеру, который авторские духи создаёт. Сонхва особенно остро почувствовал: да, зрение иногда мешает. Ароматы, когда у тебя завязаны глаза, и правда воспринимаются иначе. Как-то полнее, что ли. Запах больше не казался… монолитным: там, где раньше было просто что-то сладкое или, наоборот, резкое, Сонхва смог различить ноты, сказать, из чего эта сладость или резкость состоит. Забавный был опыт, и приятный, да. А ещё они с Хонджуном много разговаривали. Нет, не о профдеформации и проблемах с доверием — Сонхва боялся сорваться и нахамить, поэтому аккуратно и упорно избегал этих тем. Зато с удовольствием обсуждал свои ощущения: мол, да, когда глаза завязаны, обоняние будто бы острее становится, и ароматы интереснее кажутся; и что трава на ощупь приятная, мягкая и чуть прохладная, и стопы так хорошо массирует, надо бы в привычку это взять, — и менял тему, когда Хонджун пытался заговорить о чём-то более серьёзном. Может, Сонхва и зря это делал, но так они хотя бы не ссорились. Жаль, что вечно болтать о той же моде и музыке не получится. Ради ясности всё-таки надо спросить… — Хонджун, — говорит он, когда двумя тюленями валяются на лежаках у бассейна. — М-м? — откликается тот, не открывая глаз. — А почему ты… в общем, почему я тебе нравлюсь? Ты так со мной возишься, а ведь я… — Сонхва запинается, не зная, как лучше сказать. — Что ты? — всё так же, не открывая глаз, спрашивает Хонджун. — Ну, я тебе столько наговорил, не самого лучшего… У тебя же вокруг много парней красивых. Или тебе так важно, что я солист балета? Хонджун поворачивает голову и смотрит на него внимательно и серьёзно. — Ты это серьёзно? — Ну да? Я же… Ладно, я бы понял, если бы ты меня в постель хотел затащить, или просто меня себе придумал, когда не особо близко знаком, можно кучу всяких достоинств присочинить, — но ты же со мной общаешься, и я тебе мозг выношу в режиме нон-стоп. Я б на твоём месте, даже если б влюблённость была, сбежал бы. Хонджун молчит, и во взгляде его тлеет что-то такое… трудноуловимое. — Сонхва, а ты считаешь, что тебя не за что больше любить? — Ну… То, что кто-то может полюбить тебя просто так, потому что ты — это ты, — самая большая романтическая ложь, рядом с ней даже сказка про принца на белом коне правдой покажется. Любят всегда за что-то, просто часто это “что-то”... неочевидное. Ну, там, ощущение тепла, чувство безопасности, взаимопонимание. Или вот как одна из их солисток, Еын, которая вышла замуж за богатенького засранца: нет, она, что ты бы там ни говорили, повелась не на деньги и не на смазливую мордашку — у неё с мужем на редкость гармоничный союз двух ехидных зараз, которым лишь бы над кем-нибудь позубоскалить. Совместное самоутверждение тоже порой объединяет. Сонхва, конечно же, не сомневается, что у него куча всяких достоинств, — но когда он общается с Хонджуном, все его недостатки будто срываются с цепи. Сонхва сам от себя порой охреневает. — Помнишь, я тебе говорил, что ты весь светишься, когда танцуешь? — спрашивает Хонджун. Сонхва кивает. — Ты мне всегда казался воплощением вдохновения и танца. Это как… Не знаю, невозможно не любить солнце, — улыбается Хонджун, надо же, смущённо. — Это называется восхищение, и оно самое далёкая от понимания эмоция. — Это когда оно чистое — да, — улыбка Хонджуна становится тёплой и какой-то мудрой. — А я слушал тебя, ну, помнишь, когда мы были в одной компании, и Сан много про тебя рассказывал, так что я примерно представлял, что ты за человек. Так что моё восхищение переплеталось с пониманием, а это… Не знаю, можно ли это назвать любовью, но это что-то очень похожее. Зашибись… Так Сонхве в любви ещё никогда не признавались. И почему-то Хонджуну хочется верить — его "не знаю, можно ли назвать…" звучит куда более искренне, чем красивая чушь, которую нёс тот же Хёнсок ("даже в аду я буду счастлив, если буду знать, что смогу хотя бы иногда видеть твои глаза"! Господи, как вообще такое выдать можно было? Даже "ты мой личный сорт героина" и то умнее звучит). — Это тебя ни к чему не обязывает, — говорит Хонджун, как-то по-своему поняв его молчание. — Я ни на что особо не надеюсь, просто и в самом деле пробую. Не потому что ты моя единственная звезда, я тебя всю жизнь ждал и никто, кроме тебя, — мне всего лишь кажется, что ты тот человек, который мог бы наполнить мою жизнь чем-то большим. Могу ошибаться, и мои кажется тебя ни к чему не обязывают, — но этого достаточно, чтобы я пробовал ещё и ещё. И вот что на такое ответишь? Сменить тему? Вряд ли это уместно, будет выглядеть… пренебрежительно, пожалуй, — но и что сказать Сонхва тоже не знает. Поэтому он просто берёт ладонь Хонджуна и переплетает их пальцы. После этого молчание уже не кажется неловким, и можно просто закрыть глаза и дальше притворяться тюленчиком. Слова Хонджуна звучат в голове снова и снова. Смешно, но из-за них Сонхва чувствует себя… ценным. Он всё время вспоминает фразу "для всех мы средство, и только для единиц мы цель", когда думает о Хонджуне — и о своих бывших, которые смотрели на Сонхву, будто на вещь. Нет, они не пытались контролировать его, ставить ему условия, и разговаривали с ним нормально — но они все словно видели перед собой только красивое тело с престижной — ну, для парня-атрибута — профессией (встречаться с артистом балета — это круто. Особенно когда он уже солистом Национального театра стал). А Хонджун видит талант и мастерство. Самое главное в жизни Сонхвы. Да, он много чем интересуется, любит секс и посидеть в приятной компании, поболтать о чём-нибудь, потягивая пиво или виски, — но это вторичное и сопутствующее. Как хороший отдых, который необходим, чтобы не сгореть даже на безумно любимой работе. Хотя ему и говорят, что ставить равно между "я" и "моё дело" нельзя, это путь в никуда, по крайней мере для танцора, которому уже в тридцать пять могут сказать "на пенсию пора", — но Сонхва так не считает. В конце концов, балет — это не только выступления, это ещё и огромная невидимая зрителю работа: постановка, репетиции, обучение, анализ, в конце концов. Завершив карьеру в сорок, можно пойти в преподаватели или стать постановщиком, особенно если накопить денег на магистратуру (и пару лет безработной жизни). А ещё есть критические исследования: теория танца, история танцевальных стилей и куча чего ещё. Это очень интересно, правда, требует больше времени на переквалификацию. Так что да, балет для Сонхвы — это жизнь. И очень подкупает, что Хонджун привлекает именно его мастерство. Причём так сильно, что куча недостатков не оттолкнула. Сонхва вздыхает: может, ему тоже попытаться? В смысле, не только понять, что у него там с доверием и профдеформацией, а встречаться с Хонджуном? Это редкость — когда в тебе видят именно то, что хочешь ты, а не какой-то смежный вариант, вроде красивого парня, который неплохо двигается. Или даже “о, и в постели ты наверняка такой же гибкий будешь!”. Б-р-р-р, даже вспоминать этого придурка не хочется. Хонджун бы так никогда не сказал… Да, решено: Сонхва даст ему шанс. Может, что у них и получится. — Что сегодня у нас по плану? — спрашивает Сонхва. — Ну… Фантазия Хонджуна в этот раз явно его подвела. Была прогулка по пляжу (горячий, но не раскалённый песок, солнце и лёгкий бриз). Сад был (газон с мягкой травой, аромат цветов, неглубокий, по щиколотку, пруд с приятно-прохладной водой и каменистым дном, которое по ощущениями очень напоминало напоминало массажную дорожку в спа). Был лес (там его уже Хонджун босиком гулять не пустил, так что Сонхва просто слушал пение птиц и наслаждался запахом хвои, ну, и кору пальцами трогал). Был гостевой дом с довольно большим бассейном, где Сонхва плавал с закрытыми глазами (да, раньше он никогда не пробовал так делать, даже когда он просто звёздочкой на воде лежал). И танцевать Сонхва с завязанными глазами пытался (кстати, очень некомфортно было, хотя движения были настолько дано и хорошо знакомые, что чуть ли не на уровне рефлексов въелись, — видимо, Сонхва и в самом деле слишком привык полагаться на зрение). Даже в парфюмерная лавку Хонджун его водил. Естественно, фантазия начала иссякать. Нет, много чего ещё можно сделать с завязанными глазами, но это будет уже не так невинно. Появится сексуальный, чтоб его, подтекст. Само по себе это неплохо, просто… Просто они так и не обсудили, что же теперь между ними. После того разговора они уже месяц избегают эту тему. Ну, как избегают — Хонджун, похоже, ждёт, когда Сонхва будет готов это обсудить, а Сонхва немножечко… в общем, он не знает, как начать. Ему почему-то кажется, что он опять всё испортит… И как он раньше не додумался? Такой красивый повод… — Знаешь, Уён тут мне рассказывал, что они с Саном играли в слова. Ну, что Уён в маске для сна сидел, а Сан на его коже слова писал, и Уён угадывал. Хонджун смущается. Вот прямо очень сильно и явно. — Эм, а что в этом такого? — спрашивает Сонхва. — Ты мне будешь писать на руке слова… — На руке?! — выдыхает Хонджун с таким облегчением, что становится смешно: — А что, они не на руке рисовали? — А Уён таких весёлых подробностей не рассказывал. Жаль, Сонхва бы с удовольствием послушал. — Нет-нет, на руке нормально, — быстро отвечает Хонджун, явно не желая обсуждать, где и какие слова писал Сан. — Вообще это неплохая идея, жаль, что я сам не додумался. И погода сейчас как раз. Да уж, до Сеула наконец-то добрался сезон дождей (с опозданием больше чем на месяц), и на улице так сыро и душно, что хоть вешайся. А играть в слова можно и дома, в квартире с включённым кондиционером, потягивая любимое вишнёвое пиво… В общем, решено: они идут к Хонджуну. Почти невинными вещами заниматься. — На скале, где цветут цветы, весна на исходе, — усмехается Сонхва — Хонджун опять выбрал начало стихотворения из школьной программы. И это, Сонхва готов поспорить, уступка: у него, конечно, хорошо получалось угадывать отдельные слова, но так "читать" целые фразы всё-таки сложновато. Намекнуть Хонджуну, чтобы он перестал поддаваться? Или всё-таки не стоит? Сонхве нравится, что не надо сильно напрягаться. Он полулежит, откинувшись на подушки, лениво потягивает своё вишнёвое пиво. Банка в правой руке, а на левой Хонджун медленно выводит слова кисточкой. Она мягко, даже нежно скользит по предплечью, там, где проглядывают вены, между внутренней стороной запястья и сгибом локтя. И это очень, ОЧЕНЬ приятно. Сонхва даже не подозревал, что есть такие… невинно-эффективные места для ласк. Это же не шея, до которой просто так не дотронешься, — это руки, которые постоянно кому-то протягивают и пожимают, они как-то совсем не воспринимаются интимно. Какие перспективы для тяжёлого флирта… Как бы случайно дотронься чуть выше внутренней стороны запястья, проведи ласково пальцами вверх — и, считай, намёк сделан. Очень приятный намёк, который с удовольствием поймут. И почему Сонхва не знал, что это место такое чувствительное? Нет, понятно, что у всех его бывших не хватало фантазии и чувственности, чтобы исследовать своё или чужое тело, — но Сонхва-то себя баловал! Куча массажёров, и электрических тоже, ортопедический матрас с подогревом, всякие ванночки с ароматными бомбочками, массажные же плитки, ароматические мыла и всякие такие мелочи, которые предназначены именно что для физического, чувственно-несексуального удовольствия. И такое очевидное место пропустил… Видимо, прав был Хонджун: Сонхва всех своих парней стоил. И нечего жаловаться на неэмпатичных придурков, если и сам такой. Или он просто и в самом деле слишком много думает, и это мешает просто чувствовать? Вот сейчас он сидит и ДУМАЕТ, почему же он раньше не догадался, что руки тоже могут быть почти эрогенной зоной? Вместо того, чтобы просто наслаждаться их игрой. — Эм… тебе надоело? — осторожно спрашивает Хонджун. Сонхва не угадал шестую фразу подряд, вот Хонджун, видимо, и насторожился. Зря. — Нет-нет, — качает головой Сонхва. — Я просто как-то задумался… Можешь мне просто немного порисовать просто так, без угадывания? Так хорошо. — Ладно, — улыбается, по голосу слышно, Хонджун. — Давай просто так. И вот теперь Сонхва по-настоящему расслабляется. Он лежит и наслаждается мягкими, теперь уже быстрыми движениями кисточки, не пытаясь ничего угадать. Даже пиво на стол поставил… Ой. Член наполняется тяжёлым теплом. Нет-нет, не встал — Сонхва очень вовремя спохватился и нарочно вспомнил, как разочек в морге побывал, — но сам факт… Сонхва никогда не возбуждался вот так. Ему надо было либо подумать о сексе, ну, или увидеть кого-то красивого (Сонхва всё-таки эстет и визуал), — а тут… Чистые ощущения, которые даже предварительными ласками не назовёшь, так, приятно-невинная забава, — и всё. Очень нехарактерно для него. Но ведь это и хорошо, правда? Они же над его чувственностью тут работают, так что можно сказать, прогресс идёт. — Хонджун. — М? — А ты не хочешь меня поцеловать? За две секунды Сонхва успевает испугаться — а вдруг он опять что-то не то сказал? — но Хонджун мягко спрашивает: — А ты хочешь? — Да. …Целоваться с завязанными глазами тоже приятно — и немного странно, совсем не так, как просто с закрытыми. Есть какой-то такой оттенок… беззащитности, что ли, — и это почему-то нравится Сонхве, хотя он ненавидит чувствовать себя слабым и уязвимым. Но рядом с Хонджуном, наверное, можно себе позволить быть ранимым и беспомощным. И это не только рациональное решение. Со всеми своими парнями Сонхва чувствовал… какой-то ментальный барьер. Настороженность, готовность в любой момент оттолкнуть, фыркнув "ты что делаешь, идиот?", встать, одеться и уйти. А с Хонджуном этого нет, совсем. Наверное, это именно она и есть — близость. Настоящая, когда секс — не только “набор действий для получения разрядки”. Господи, и почему Сонхве раньше этого хватало? Ведь так здорово, когда тебе с кем-то хорошо не только телом, но и душой. Как ему сейчас — с Хонджуном.