Жаль, что мы встретились

В квартире было тихо. Шарль сидел на широком подоконнике, обхватив колени руками, и смотрел на огни ночного Мехико. Город гудел за толстым стеклом — глухо, навязчиво, как огромный улей, в котором никогда не затихает движение. Где-то внизу сигналили машины, лаяли собаки, играла музыка из открытых окон. Где-то смеялись женщины, ссорились мужчины, плакали дети. Обычная ночная жизнь обычного города, в котором он был чужим. Чужим среди миллионов. Он вернулся с очередной поездки с Максом час назад. Снова возил его на встречи, снова ждал в машине, снова слушал обрывки разговоров о деньгах, грузах, безопасных маршрутах и проблемах, которые решались быстро и без лишних свидетелей. Снова чувствовал на себе этот ледяной взгляд, который, казалось, проникал под кожу, в самую душу. Деньги, наркотики, оружие, люди — все смешалось в один бесконечный поток, в котором Шарль пытался удержаться на плаву, не захлебнуться, не забыть, кто он на самом деле. Телефон лежал рядом на подоконнике. Темный экран, тишина, ожидание. Шарль смотрел на него уже полчаса. Знал, что надо позвонить матери. Знал, что она ждет. Знал, что она волнуется, считает дни, часы, минуты до его звонка. Но каждый раз, когда он подносил палец к экрану, внутри что-то сжималось в тугой, болезненный узел. Врать ей становилось все труднее. Он вспомнил, как в детстве мать учила его не врать. Они сидели на кухне их маленькой квартиры в Монако, за окном шумело море, и она смотрела на него своими зелеными глазами — такими же, как у него сейчас. — Врать — это плохо, Шарль, — говорила она мягко, но серьезно. — Если соврешь один раз, придется врать всегда. Чтобы покрыть одну ложь, нужно десять новых. И так до бесконечности. А потом ты проснешься однажды утром и поймешь, что уже не помнишь, где правда, а где ложь. Что ты сам запутался в собственных словах. — А если ложь во спасение? — спросил он тогда, лет в десять. — Если нужно защитить кого-то? Мать вздохнула, погладила его по голове. — Ложь во спасение — это самая опасная ложь, сынок. Потому что она кажется оправданной. Ты думаешь, что делаешь добро, а на самом деле просто привыкаешь врать. И однажды поймешь, что уже не отличаешь добро от зла. Он тогда не понял. Думал, она просто морали читает, как все родители. Отмахнулся, побежал гулять с друзьями, забыл. Теперь понимал. Каждую ночь, сидя на подоконнике над чужим городом, понимал. Он врал матери. Врал Карлосу, своему куратору. Врал Юки и его людям, притворяясь своим. Врал Максу каждую секунду, каждым взглядом, каждым движением, каждой фальшивой улыбкой. И скоро сам перестанет понимать, кто он на самом деле. Шарль Леклер, агент под прикрытием, выполняющий задание? Или Шарль, водитель Макса, который убил человека голыми руками и теперь почти не чувствует ничего, кроме холодной пустоты внутри? Он вздохнул, взял телефон, набрал номер. Палец дрожал, когда он нажимал на кнопки. Гудок. Второй. Третий. Четвертый. — Алло? — Голос матери, Паскаль, звучал сонно, но с той особенной теплотой, которую Шарль помнил с детства. С той самой теплотой, которая согревала его в самые темные ночи. — Шарль? Ты, сынок? — Привет, maman, — сказал он по-французски. Голос сам собой изменился — стал мягче, теплее, почти нежным. Тот голос, который существовал только для нее. — Разбудил? — Нет-нет, я не спала. — Она всегда так говорила, даже если он звонил в три ночи. Всегда готова была сделать вид, что ждала, что не спала, что только книжку читала. — Читала тут. Ты как? Как там твоя Мексика? Шарль посмотрел в окно. Внизу, у круглосуточного магазина на углу, двое парней что-то делили, размахивая руками и матерясь так, что было слышно даже сквозь стекло. Один из них был похож на того, которому он сломал руку в первую встречу — та же походка, те же жесты. Шарль отвернулся. — Нормально, maman. Работа, бумаги, отчеты. Скука смертная. — Он постарался, чтобы голос звучал легко, беззаботно. Получилось не очень. — Ой, не ври мне. — В ее голосе проскользнула усмешка, но и тревога тоже. — Я тебя знаю, Шарль. Если ты говоришь «скучно», значит, на самом деле там что-то происходит. Ты всегда так говорил в школе. «Скучно, maman, просто уроки». А потом выяснялось, что ты подрался с тремя старшеклассниками, потому что они обижали малыша. — Я не подрался, maman. Я их просто... остановил. — Ага, остановил. — Она фыркнула. — У них потом синяки месяц не сходили. А учительница математики звонила мне и говорила: «Мадам Леклер, ваш сын снова применяет силу для решения конфликтов». А ты мне: «Maman, я просто помог». — Они сами напросились. — Они всегда сами напрашиваются, Шарль. — В ее голосе появилась грусть. — Ты в отца. Он тоже всегда говорил: «Спокойная работа, Паскаль, просто патруль. Просто проверка документов. Просто обычный день». А потом... Она замолчала. Шарль знал, что она вспоминает. Тот день. Звонок из управления. Белые стены больницы. Врач, который вышел и снял маску, и по его лицу все было понятно еще до слов. Похороны. Люди в форме. Флаг, сложенный треугольником. — Maman, — мягко сказал он. — Не надо. Пожалуйста. — Да, да, извини. — Она снова вздохнула, и он услышал, как она вытирает глаза — этот звук он помнил с детства. — Просто я иногда думаю... Ладно, неважно. Расскажи лучше, что у тебя. Как погода? Как еда? Ты нормально питаешься? Шарль усмехнулся. Мать всегда спрашивала про еду. Даже когда он жил в общежитии во время учебы в полицейской академии, она звонила и спрашивала, что он ел на обед. Даже когда он был в командировках в других городах, она интересовалась местной кухней. Еда была для нее синонимом заботы, любви, нормальной жизни. — Ем, maman. Здесь очень вкусное тако. Это такие лепешки с мясом, овощами, соусом... — Ой, небось одна острая дрянь, — перебила она привычно. — Ты же у меня с желудком всегда был слабый. Помнишь, как в детстве объелся острого на дне рождения у Пьера и потом три дня мучился? Я тогда чуть с ума не сошла. — Помню, maman. Ты еще компотом меня отпаивала и говорила, что больше никогда не дашь мне ничего острее соли. — И правильно говорила. — В ее голосе появились теплые нотки. — Ты такой же, как твой дед. Тот тоже любил все острое, а потом страдал. Я уж не знаю, в кого ты такой. — В тебя, maman. Ты же тоже острое любишь. — Я — другое дело. Я женщина, мне можно. — Она усмехнулась. — А ты там осторожно с этой их едой. Смотри, чтобы свежее было. А то знаю я эти уличные лотки... — Maman, я ем не с лотков. В нормальных местах. — Ну-ну. — Она явно не поверила. — А погода там как? Я смотрела прогноз по телевизору — у вас там плюс двадцать пять, солнце. А у нас тут дожди, холодно, ветер с моря. Совсем зима наступила. — Да, тепло. Солнце светит почти каждый день. — Шарль посмотрел на темное небо над Мехико. Звезд не видно из-за смога и городских огней. Только черная бездна. — Красиво. — А ты хоть на солнце выходишь? Или все время в своем посольстве сидишь, как крот? — Выхожу. Иногда. Работа такая, maman. Бумаги, отчеты, совещания. Сидячая работа. — Бумаги, бумаги... — Она вздохнула. — Твой отец тоже все время про бумаги говорил. «Паскаль, у меня просто бумажная работа, не волнуйся». А сам по крышам лазил за бандитами с пистолетом наперевес. Я не слепая была, Шарль. Я видела. Шарль промолчал. В груди кольнуло остро, как ножом. — Я знала, на что иду, когда выходила за полицейского, — продолжила мать тихо. — Знала, что однажды могу не дождаться. Но думала, что это случится не так рано. Думала, что мы успеем... — Она запнулась. — Ладно, прости. Я не хочу тебя расстраивать. — Ты меня не расстраиваешь, maman. — Врун. — Она усмехнулась сквозь слезы. — Я же чувствую. Ты там... ты только осторожно, сынок. Я по телевизору видела, что у вас там творится. Эти картели, убийства, трупы на дорогах... Я молюсь за тебя каждый вечер. — Maman, я в посольстве. Там охрана, забор, пуленепробиваемые стекла, вооруженная охрана. Со мной ничего не случится. — Ты так говоришь, а у меня сердце не на месте. — Ее голос дрогнул. — Ты единственный, кто у меня остался, Шарль. Если с тобой что-то случится... — Не случится, maman. Обещаю. — Ты не можешь этого обещать. — Могу. — Он сжал телефон так, что костяшки побелели. — Я обещаю. Я вернусь. Мы еще посидим на террасе, будем пить чай и смотреть на море. Помнишь, как мы сидели перед моим отъездом? — Помню. — Ее голос потеплел. — Ты пил из папиной кружки. Я смотрела на тебя и думала: какой же ты у меня красивый вырос. Совсем взрослый. — Я и есть взрослый, maman. Мне двадцать семь. — Для меня ты всегда будешь маленьким. — Она вздохнула. — Знаешь, я иногда захожу в твою комнату. Сижу там, смотрю на твои вещи. На фотографии. Там, где вы с отцом на рыбалке... Он тогда так гордился, что ты поймал такую рыбину. Шарль закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картинка: отец, молодой, улыбающийся, держит его на руках, а внизу болтается огромная рыба. Ему было лет семь. Отец тогда впервые взял его на море, на настоящую рыбалку. Они встали в четыре утра, пили горячий чай из термоса, и отец рассказывал истории о море, о рыбаках, о дальних странах. Это был один из лучших дней в его жизни. — Я помню, maman. — Он так любил тебя, Шарль. — Голос матери дрогнул. — Так гордился. Всегда говорил: «Мой сын будет лучше меня. Он будет честным, смелым, справедливым. Он не совершит моих ошибок». — Он не ошибался. — Ошибался. — Она вздохнула. — Мы все ошибаемся, сынок. Главное — уметь признавать ошибки и исправлять их, пока не поздно. Шарль промолчал. Он думал о своих ошибках. Об ошибке, которую совершил, согласившись на эту работу. Об ошибке, которую совершил, убив того парня на складе. Об ошибках, которые еще совершит. — Maman, — сказал он после паузы. — Ты прости меня. — За что? — За то, что я редко звоню. За то, что вру. За то, что не говорю правду. — Ты не врешь, Шарль. — Ее голос был мягким, успокаивающим. — Ты просто защищаешь меня. Я понимаю. — Но ты же знаешь... — Я знаю только то, что ты мой сын. Что я тебя люблю. Что буду ждать сколько угодно. — Она помолчала. — А правда... правда бывает разная. Иногда лучше не знать. Шарль сжал зубы. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить. — Я люблю тебя, maman, — сказал он хрипло. — И я тебя, сынок. Очень. — Я позвоню через пару дней. — Обязательно. Я буду ждать. — Спи спокойно. — И ты там... поспи хоть немного. У тебя голос уставший. — Посплю. Обещаю. — Хорошо. — Она помолчала секунду. — Шарль? — Да, maman? — Береги себя. Пожалуйста. — Буду. Он нажал отбой. Положил телефон на подоконник. Посмотрел на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, неудержимо.

***

Шарль сидел неподвижно, глядя на огни города сквозь пелену, которая застилала глаза. В голове крутились обрывки разговора. Голос матери. Ее тепло. Ее тревога. Ее любовь, которая грела и жгла одновременно. И его ложь. Он врал ей каждый раз. Каждым звонком, каждым словом, каждой интонацией. Про посольство. Про бумаги. Про безопасность. Про то, что у него все хорошо. Она, наверное, догадывалась. Матери всегда догадываются. Но предпочитала верить. Потому что правда была слишком страшной. Шарль вспомнил, как она провожала его в аэропорту Ниццы три недели назад. Стояла у входа в терминал, маленькая, хрупкая, в своем любимом синем пальто, которое носила уже лет десять. Волосы ее поседели, морщин стало больше, но глаза были те же — зеленые, теплые, любящие. Она махала рукой, пока он не скрылся в зоне вылета. У нее были мокрые глаза, но она улыбалась. Всегда улыбалась, когда он уезжал. Он тогда думал: вернусь через полгода, расскажу все, она поймет. Она всегда понимала. А теперь, сидя здесь, над чужим городом, с руками, которые убивали, понимал: никогда не расскажет. Никогда не сможет сказать ей правду. Что он убил человека. Что он работает на наркокартель. Что его босс — призрак с ледяными глазами, который убивает людей и не чувствует ничего. Это убьет ее быстрее любой пули. Он вспомнил, как отец возвращался домой после работы. Иногда с синяками, иногда с царапинами, иногда просто с пустыми глазами. Мать молча кормила его ужином, делала чай, садилась рядом и гладила по руке. Никогда не спрашивала. Ждала, когда сам расскажет. Он рассказывал не всегда. — Твоя мать — святая, — сказал отец однажды, когда Шарль спросил, почему она никогда не злится. — Она знает, что я делаю. И знает, что однажды я могу не вернуться. Но она ждет. Всегда ждет. — Это же трудно, — сказал тогда Шарль. — Трудно. — Отец кивнул. — Но она любит. А любовь, сын, это самое сильное, что есть в этом мире. Сильнее страха. Сильнее боли. Сильнее смерти. Шарль тогда не совсем понял. Теперь начинал понимать. Он встал, прошел на кухню, налил себе виски. Дорогой, двенадцатилетний, из бара Макса — тот иногда давал бутылки «за хорошую работу». Шарль не хотел брать, но отказаться было нельзя. Все брали. Все пили. Все становились своими. Он сделал глоток. Обжигающая жидкость потекла по горлу, согревая изнутри. Помогало слабо. Ничто не помогало забыть. Второй глоток. Третий. Телефон снова завибрировал. Шарль посмотрел — Карлос. Куратор. Единственный человек в этом городе, который знал правду. — Да? — ответил он. — Новости? — Голос Карлоса звучал как всегда — деловито, сухо, без эмоций. Человек-функция. — Я водитель Макса. Личный. Пауза. Потом свист. — Охренеть. — Карлос явно не ожидал. — Серьезно? Твою мать, Шарль, как тебе это удалось? — Не знаю. — Шарль прошел в комнату, снова сел на подоконник. — Он сам предложил. Три дня назад. С тех пор я с ним постоянно. — Сам? — Карлос помолчал, переваривая. — Это подозрительно, Шарль. Очень подозрительно. Макс никому не доверяет. Я же тебе говорил. Он пять лет держит на дистанции даже тех, кто с ним с самого начала. Почему ты? — Я думал об этом. — Шарль потер виски. Голова раскалывалась. — Каждую ночь думаю. Может, проверка. Может, он что-то знает и просто играет со мной. Может, у него какой-то план. Но пока все чисто. Я возил его по делам, видел людей, запоминал маршруты, адреса, имена. — Информация есть? — Пока нет. Только обрывки. Нужно время. — Времени, — Карлос вздохнул, — у нас не так много, Шарль. Сверху давят. Начальство хочет результатов. Им плевать, как ты там выкручиваешься. Им нужны имена, адреса, схемы. — Я знаю. Но если я потороплюсь, он меня раскусит. Макс не дурак. Он вообще, блядь, не человек. Он смотрит так, будто видит насквозь. Карлос молчал. Потом спросил: — Ты как вообще? Держишься? Шарль усмехнулся. Горько. — Держусь. — Врешь. — Все врут, Карлос. Это работа такая. — Твою мать... — Куратор вздохнул. — Ладно. Работай. Но будь осторожен. Если он что-то заподозрил, тебя убьют раньше, чем мы успеем моргнуть. — Я знаю. — И, Шарль... — Карлос помолчал. — Ты там это... держись. Я знаю, через что ты проходишь. Первое убийство всегда тяжело. Я свой первый раз до сих пор помню. Тоже думал, что с ума сойду. Шарль сжал телефон так, что костяшки побелели. — Я в порядке. — Врешь. — Карлос вздохнул. — Но ладно. Завтра свяжемся. Связь оборвалась. Шарль отложил телефон. Посмотрел на свои руки. Они уже не дрожали. Вообще. Лежали на коленях спокойно, как чужие. И это было страшнее всего.

***

Он допил виски, поставил стакан в раковину. Посмотрел на часы — половина третьего ночи. Завтра снова вставать в шесть, везти Макса в аэропорт встречать какого-то важного гостя из Колумбии. Надо поспать хоть немного, чтобы не зевать за рулем. Но сон не шел. Шарль лег на кровать, уставился в потолок. Там была трещина, похожая на молнию — та самая, которую он заметил в первый день. Как в том доме, в Роттердаме, где вырос Макс. Интересно, он тоже смотрит на трещины по ночам? Тоже вспоминает? Тоже не может уснуть? Он закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли картинки. Мать на кухне в Монако. Солнце заливает террасу. Море внизу, синее-синее. Запах свежего хлеба и кофе. Отец читает газету, изредка поглядывая на них с улыбкой. А потом — лицо Макса. Ледяные глаза. Пустота. Холод. — Я вернусь, — прошептал Шарль в темноту. — Я обязательно вернусь. Но голос звучал неубедительно. Даже для самого себя.

***

Утром он снова был за рулем. Вез Макса в аэропорт через весь город, лавируя в утренних пробках. Макс сидел сзади, молчал, смотрел в окно. Иногда отвечал на звонки — коротко, сухо, на разных языках. Шарль слушал, запоминал, раскладывал по полочкам в голове. В аэропорту они забрали какого-то толстого колумбийца в белом костюме и с золотыми часами. Тот говорил без остановки, жестикулировал, смеялся. Макс молчал, только изредка кивал. Шарль вез их в ресторан, потом на склад, потом обратно в отель. К вечеру голова раскалывалась. Но это было привычно. Когда они остались вдвоем в машине, Макс вдруг спросил: — Твоя мать жива? Шарль вздрогнул. Руки на руле чуть дернулись, но он выровнял машину. — Да. А что? — Просто спросил. — Макс смотрел в окно, на проплывающие огни. — Часто звонишь ей? — Стараюсь. — Врешь ей? Шарль промолчал. Сердце колотилось где-то в горле. — Я тоже врал, — сказал Макс. Голос его звучал ровно, без эмоций, но в нем было что-то... человеческое, что ли. — Всем врал. Матери, сестре. Говорил, что у меня все хорошо. Что я работаю в офисе. Что у меня нормальная жизнь, как у всех. — Он усмехнулся — холодно, одними губами. — А сам сидел в этом дерьме по уши. В крови, в грязи, в смертях. — Зачем ты это делаешь? — спросил Шарль. — Что? — Рассказываешь мне. Макс посмотрел на него в зеркало заднего вида. Ледяные голубые глаза встретились с зелеными. На секунду — всего на секунду — Шарлю показалось, что он увидел там что-то. Боль? Усталость? Тоску? — Потому что ты похож на меня. — Макс отвернулся к окну. — Такой же наивный. Такой же чистый. Думаешь, что сможешь выйти сухим из воды. Думаешь, что у тебя получится. Не получится. — Посмотрим. — Посмотрим, — согласился Макс. — Мне самому интересно. Остаток пути молчали. Шарль вел машину и думал о матери. О ее голосе. О ее любви. О том, что она никогда не узнает правды. И о том, что Макс прав. Он уже не выйдет сухим. Слишком глубоко зашел.

***

Вечером, вернувшись в квартиру, Шарль снова сидел на подоконнике и смотрел на огни. Телефон молчал. Мать, наверное, уже спала, укрывшись старым пледом, который они купили вместе лет десять назад. Он думал о том, что сказал Макс. «Ты похож на меня». Черт возьми, неужели это правда? Неужели он становится таким же? Пустым, холодным, мертвым внутри? Он вспомнил, как убивал того парня на складе. Как хрустели кости под кулаками. Как брызгала кровь. Как глаза закатывались. И понял, что не чувствует ничего. Ни вины, ни сожаления, ни ужаса. Только холодную, спокойную пустоту. Как у Макса. — Господи, — прошептал он. — Во что я превращаюсь? Ответа не было. Только город гудел внизу, равнодушный, чужой, бесконечный. Он взял телефон, набрал сообщение Карлосу: «Нужна встреча. Личная. Завтра». Отправил. Отложил телефон. Завтра будет новый день. Новые поездки. Новая ложь. Новая кровь. А послезавтра — снова звонок матери. Снова врать, что все хорошо. Снова делать вид, что он — прежний Шарль, а не тот, кем становится. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором стояли два лица. Мать — с ее теплой улыбкой и любящими глазами. Макс — с его ледяной пустотой и словами: «Ты похож на меня». Где-то между ними был он сам. Но где именно — уже не понимал. — Прости, maman, — прошептал он в темноту. — Прости за все. Город не ответил. Только огни мерцали внизу, как глаза призраков.