Жаль, что мы встретились

Дверь склада содрогнулась от очередного удара. Шарль стоял плечом к плечу с Максом, сжимая пистолет с тремя последними патронами. Пальцы онемели от напряжения, но он заставил себя держать ровно. Пот заливал глаза, но вытереть было некогда. Капли пота стекали по лбу, щипали глаза, смешивались с пылью и копотью, но он даже не моргал — нельзя было отводить взгляд от двери. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Каждый удар отдавался в висках, в ушах, в кончиках пальцев, сжимающих пистолет. Шарль никогда не думал, что сердце может биться так быстро и так громко. Ему казалось, что этот стук слышен даже снаружи. Еще удар. Доски затрещали. В щелях показался свет фонарей, мелькающие тени. — Если что, — сказал Макс тихо, не оборачиваясь. Голос его звучал спокойно, будто они обсуждали погоду, а не стояли на пороге смерти. — Было хорошо. — Было, — ответил Шарль, не сводя глаз с двери. Он думал о матери. О том, как она будет ждать звонка, который никогда не придет. Как будет сидеть на кухне в Монако, смотреть на телефон и пить чай из его любимой кружки. Как будет ходить по комнатам и прислушиваться к каждому звуку. Как будет плакать по ночам, когда никто не видит. О море, которое он, наверное, больше никогда не увидит. О запахе соли и водорослей, о криках чаек, о закатах над Средиземным морем. Обо всем, что не успел сделать и сказать. Удар. Еще один. Петли жалобно заскрипели, готовые вот-вот вылететь из гнезд. Дверь прогнулась внутрь. И в этот момент снаружи раздались автоматные очереди — длинные, злые, совсем не такие, как стреляли люди Мендосы. Эти очереди были профессиональными, прицельными, расчетливыми. Крики, мат, звуки борьбы, топот ног, звон металла, чьи-то предсмертные хрипы. А потом голос Педро, перекрывающий шум: — Шеф! Шеф, вы там?! Макс выдохнул так, будто из него вынули все внутренности. Прислонился спиной к стене, сполз по ней, теряя остатки сил. Лицо его стало белым, на лбу выступила испарина, смешанная с кровью. — Здесь, — сказал он хрипло. — Мы здесь. Дверь с грохотом вылетела внутрь, и в проеме показался Педро — весь в пыли, с автоматом наперевес, с бешеными глазами, с разбитой губой. За ним еще двое — Рамон и Хесус, старые бойцы, которых Шарль видел на фабрике. У обоих были такие же бешеные глаза. — Шеф! — Педро подбежал, схватил Макса за плечи. — Живой! Твою мать, живой! — Как видишь. — Макс поморщился от боли, когда Педро случайно задел сломанную руку. Лицо его перекосилось, но он сдержал крик. — Где Мендоса? — Свалил, сука. — Педро сплюнул кровь. В темноте было видно, что у него разбита губа, под глазом наливается синяк, на скуле глубокая ссадина. — Но мы положили всех, кто здесь был. Шестерых. Может, больше. Эти уроды даже не поняли, что случилось. — Хорошо. — Макс попытался встать, опираясь на стену. Ноги его не слушались, он покачнулся, чуть не упал. — Уводите нас отсюда. Только быстро. Если Мендоса оставил засаду... Педро кивнул, подхватил Макса под здоровую руку. Двое других подошли к Шарлю. — Идти можешь? — спросил Рамон, молодой парень с татуировками на шее, закрывающими кадык. — Могу. — Шарль сунул пистолет в кобуру. Ноги слушались плохо, дрожали, подкашивались, но он заставил себя двигаться. Адреналин уходил, оставляя после себя только слабость и звон в ушах. Они вышли из склада. Ночной воздух ударил в лицо — свежий, холодный, пахнущий пылью, порохом и почему-то мятой. Шарль вдохнул полной грудью и чуть не закашлялся — в горле стояла гарь от выстрелов, легкие жгло. Небо над промзоной начинало светлеть. Скоро рассвет. Шарль вдруг остро осознал, что они провели здесь почти всю ночь. Целую вечность. Ему показалось, что прошла целая жизнь. Вокруг суетились люди Макса. Кто-то перетаскивал тела в темноту, кто-то обыскивал убитых, собирая оружие и документы. Кто-то просто стоял и курил, глядя на звезды, которые начинали бледнеть. Несколько машин с работающими двигателями ждали у выезда из промзоны, их фары разрезали темноту, создавая причудливые тени. — Садитесь, — Педро открыл дверь ближайшего джипа. — Шеф, вам в больницу надо. Срочно. Рука плохо выглядит. Может быть осколочный перелом, заражение... — Нет. — Макс покачал головой, садясь в машину. Движение далось ему с трудом, он зашипел сквозь зубы, вцепился здоровой рукой в сиденье. — Никаких больниц. Найди мотель поблизости. Перевяжем сами. — Шеф, это перелом. Может быть осколочный. Если неправильно срастется, руку придется ампутировать. Вы понимаете? — Я сказал, найди мотель. — Голос Макса был тихим, но в нем чувствовалась сталь. Сталь, которая не терпела возражений. — Мне нужно отлежаться пару часов, а не светиться в больнице, где Мендоса наверняка держит своих людей. Там нас будут ждать. Педро вздохнул, но спорить не стал. Он знал, когда с Максом бесполезно спорить. За годы работы он научился читать эти оттенки, эту грань, за которой начинается зона отчуждения. Макс забрался на заднее сиденье, жестом показал Шарлю садиться рядом. — Ты со мной. Шарль сел. Дверь захлопнулась, отрезая внешний мир. В салоне было тепло, пахло бензином, кожей, кровью и потом. Джип тронулся, подпрыгивая на ухабах, выехал на трассу и помчался в ночь.

***

В салоне было тихо. Только шум мотора и дыхание Макса — тяжелое, с хрипами, иногда прерываемое сдавленным стоном, когда машина подпрыгивала на особо крупных ухабах. Он сидел, откинувшись на спинку, прижимая сломанную руку к груди, и смотрел в окно на мелькающие огни. Лицо его в свете фонарей казалось восковым, под глазами залегли темные тени, на виске запеклась кровь. Шарль смотрел на свои руки. Они лежали на коленях и дрожали. Мелко, противно, неудержимо. Он сжимал их в кулаки — не помогало. Ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы, но дрожь не проходила. Она шла откуда-то изнутри, из самой глубины, где еще полчаса назад сидел ледяной страх смерти. — Трясет? — спросил Макс, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, устало. Шарль хотел сказать «нет», но голос не слушался. Он просто кивнул, чувствуя, как дергается голова. Макс усмехнулся. Усмешка вышла кривой, через боль. — Пройдет. — Он помолчал, собираясь с силами. — Первый раз всегда так. Я свой первый раз блевал потом полчаса. Прямо в кусты, как нашкодивший щенок. — У тебя? — Шарль удивился настолько, что даже забыл о дрожи. — Ты же... — Что — я же? — Макс повернулся к нему. В свете фар встречных машин его лицо казалось вырезанным из камня — бледное, в кровоподтеках, с запекшейся кровью на виске, но глаза горели живым, почти бешеным огнем. — Думаешь, я родился таким? Сразу с пистолетом в руке и пустотой в душе? Я тоже когда-то был человеком. Тоже боялся, тоже плакал, тоже хотел жить. — А сейчас? — Сейчас — не знаю. — Макс отвернулся к окну, глядя на мелькающие огни придорожных кафе и заправок. — Сейчас я просто существую. Функционирую. Делаю то, что должен. Шарль хотел что-то сказать, но не знал что. Слова застревали в горле, комом вставали поперек дыхания. Он смотрел на Макса и видел его по-новому — не главу картеля, не безжалостного убийцу, не призрака. А просто человека. Который тоже боится. Который тоже устал. Который тоже хочет жить. Джип свернул с трассы и покатил по проселку. Впереди замаячили огоньки — придорожный мотель, дешевый, с облупившейся вывеской «El Descanso». Неоновая надпись мигала, несколько букв не горели, создавая ощущение запустения и упадка. — Приехали, — сказал Педро, останавливая машину. — Я договорился, номер на пару часов. Врача нет, но есть аптечка. Хозяин свой, язык держать за зубами умеет. Я с ним уже работал раньше. — Сойдет. — Макс открыл дверь, с трудом выбрался наружу. Его качнуло, он оперся о крышу машины, пытаясь удержать равновесие. Шарль вышел следом. Ноги подкашивались, но он держался, цепляясь за дверь. Номер оказался маленьким, грязным, с одной кроватью, продавленным креслом и запахом сырости, плесени и дешевого табака. Обои местами отклеились, на потолке темнело пятно от протечки, в углу валялся мусор. Но здесь было тихо, и дверь запиралась на тяжелый засов. Педро принес аптечку — старый армейский комплект в потертом пластиковом кейсе. Помог Максу снять куртку. Рука висела плетью, предплечье распухло до невероятных размеров, под кожей проступал синеватый оттенок, переходящий в черноту. Местами кожа была багровой, местами — фиолетовой. — Перелом, — констатировал Педро, ощупывая руку осторожными пальцами. — Закрытый, слава богу. Но надо вправлять. Сейчас, быстро, пока не затекло окончательно. — Вправляй. — Макс стиснул зубы. — Быстро. Педро взялся за руку, Шарль отвернулся. Хруст костей, сдавленный крик Макса — он заставил себя не смотреть, но звук проник в самое нутро, отозвался дрожью в коленях. Макс зарычал, вцепился здоровой рукой в край кровати так, что костяшки побелели, на лбу выступили крупные капли пота. — Готово, — сказал Педро через минуту, тяжело дыша. — Зафиксировал как мог. Теперь бинты, тугая повязка и обезбол. Держи. — Оставь. — Макс кивнул на дверь. — Дальше я сам. И проследи, чтобы вокруг было чисто. Мендоса мог оставить людей. Проверь периметр. — Шеф... — Я сказал, оставь. Педро посмотрел на Шарля, потом на Макса, вздохнул и вышел. Дверь закрылась, лязгнул засов, шаги затихли в коридоре. В номере стало тихо. Только слышно было, как за стеной гудит старый кондиционер, дребезжит, и где-то далеко лают собаки. Шарль стоял у двери, не зная, что делать. Руки все еще дрожали. Все тело дрожало. Адреналин уходил, оставляя после себя только слабость и пустоту. Макс сидел на кровати, прижимая зафиксированную руку к груди, и смотрел на него. Взгляд был тяжелый, немигающий, но в нем не было пустоты. Там было что-то живое, горячее, дикое. — Иди сюда, — сказал Макс. Не приказ — хриплую просьбу. Шарль подошел. Сел рядом на кровать, чувствуя, как проваливается матрас под их весом. Руки все еще дрожали, он положил их на колени, сжал в кулаки. Дрожь не проходила. — Дай сюда. Макс взял его руки в свои — здоровой рукой, осторожно, будто боялся сделать больно. Пальцы у него были холодные, но прикосновение было твердым, уверенным, почти собственническим. — Смотри на меня. Шарль поднял глаза. Макс смотрел на него в упор. В полумраке номера его глаза казались почти черными, но Шарль знал — они голубые. Ледяные. Сейчас в них плескалось что-то другое, незнакомое, опасное. — Ты живой, — сказал Макс. — Понимаешь? Ты живой. — Понимаю. — Нет, не понимаешь. — Макс покачал головой. — Ты только что смотрел смерти в лицо. Ты стрелял в людей. Ты мог умереть. И ты не сбежал. Ты остался. Со мной. — Я не мог. — Почему? Шарль посмотрел на него. На разбитое лицо, на запекшуюся кровь, на сломанную руку, на глаза, в которых плескалась такая глубина, что захватывало дух. На человека, с которым они вместе прошли через ад. — Потому что ты был там, — сказал он. — Потому что я не мог оставить тебя. Макс замер. Смотрел на него не моргая. В номере стало так тихо, что Шарль слышал, как стучит его собственное сердце. Секунды тянулись, превращаясь в минуты. А потом Макс рванулся вперед, впился в его губы поцелуем.

***

Поцелуй был грубым, жестким, почти злым. В нем не было нежности — только голод, только адреналин, только страх смерти, который выплеснулся наружу единственным возможным способом. Макс целовал его так, будто хотел выпить до дна, будто это было в последний раз. Шарль ответил. Он не думал — просто ответил. Руки сами обхватили Макса за шею, притянули ближе. Запах крови, пота, пороха, бензина — все смешалось в один пьянящий коктейль. Он чувствовал, как бьется пульс на шее Макса, как дрожит его тело, как он старается не причинить боли сломанной рукой. Макс оторвался на секунду, тяжело дыша. — Ты уверен? Вместо ответа Шарль сам поцеловал его. Грубо, жестко, кусая губы до крови. Он чувствовал вкус крови — своей или Макса, неважно. Губы у Макса были разбиты, и этот металлический привкус только распалял сильнее. Макс зарычал, толкнул его к стене. Шарль ударился спиной, но не почувствовал боли. Макс прижимал его всем телом, целовал шею, ключицы, рвал одежду, не заботясь о пуговицах. Ткань трещала, пуговицы разлетались по полу. — Плевать, — прохрипел Макс. — На все плевать. На Мендосу, на войну, на смерть — на все. Шарль кивнул. Слова были не нужны. Макс прижался к нему бедрами, и Шарль чувствовал через одежду, как сильно тот возбужден. Так же сильно, как и он сам. Это было безумие — после всего, что случилось, хотеть друг друга так, будто от этого зависит жизнь. Но, может, так и было. Может, это и была та самая жизнь. Шарль тянул с Макса его одежду, путаясь в рукавах, задевая сломанную руку. Макс шипел от боли, но не останавливался. Наоборот — боль только распаляла его сильнее. Они повалились на кровать. Пружины заскрипели, матрас прогнулся под ними. Макс навис сверху, здоровой рукой гладил его грудь, живот, ниже. Пальцы его были горячими, шершавыми, и каждое прикосновение отдавалось искрами по всему телу. — Хочу тебя, — выдохнул Макс. — Сейчас. — Да, — только и смог сказать Шарль. Дальше были только ощущения. Горячая кожа, сбивчивое дыхание, запах пота и крови, смешанный с чем-то еще, первобытным. Макс двигался резко, жадно, не давая опомниться. Шарль царапал его спину, кусал плечо, заглушая стоны. Каждое движение отзывалось болью в ушибленных местах, но это была хорошая боль. Живая. Настоящая. — Смотри на меня, — приказал Макс, и Шарль послушался. В темноте глаза Макса блестели, как у дикого зверя. В них не было пустоты — только огонь, только жизнь, только это безумное сейчас. Он кончил с хриплым стоном, уткнувшись лицом в шею Шарля. Шарль чувствовал, как дрожит его тело, как бьется сердце где-то под ребрами. Через минуту кончил и сам, выгнувшись под ним. Они лежали, тяжело дыша, мокрые от пота. Макс перекатился на бок, чтобы не давить на сломанную руку. Шарль смотрел в потолок и пытался понять, что, черт возьми, только что произошло. — Что это было? — спросил он тихо. Голос звучал хрипло, чужо. — Не знаю. — Макс помолчал. — И знать не хочу. — И что теперь? — Ничего. — Макс повернулся к нему. В темноте его глаза блестели, отражая тусклый свет с улицы. — Забудь. Этого не было. Шарль кивнул. Хотя понимал, что забыть не получится. Такое не забывается. — Ты как? — спросил Макс после долгой паузы. — Нормально. — Врешь. — Не вру. — Шарль усмехнулся. — Просто... странно все. — Это да. Они замолчали. Слышно было только дыхание и гул кондиционера. Время тянулось бесконечно. Шарль смотрел в потолок и думал. О том, что они сделали. О том, что это значит. О том, что теперь все будет по-другому. Он чувствовал странную смесь — страх, облегчение, пустоту и что-то еще, чему не мог подобрать названия. Рядом лежал Макс. Тяжело дышал, смотрел в свою сторону. Они не касались друг друга. И вдруг, сквозь полудрему, Шарль услышал тихий голос Макса: — Завтрак через час. Шарль не понял. — Что? — Завтрак, — повторил Макс. — Через час. Я сделаю кофе. Шарль замер. Эти слова — такие простые, такие бытовые — вдруг прозвучали как нечто невозможное. Кофе. Завтрак. Обычное утро. После всего, что случилось. — Ты серьезно? — спросил он. — А что? — Макс усмехнулся в темноте. — Думаешь, после такого не хочется кофе? Шарль не знал, что ответить. Он просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как эти слова — «завтрак через час» — въедаются в память. — Спи, — сказал Макс. — Утро вечера мудренее. Шарль закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла странная картина: Макс на кухне, варит кофе. Обычный человек. Обычное утро. И от этого почему-то стало спокойно. — Спокойной ночи, — прошептал он. Макс не ответил. Только его дыхание стало ровнее — он засыпал. Шарль лежал, слушая это дыхание, и думал о том, что утром будет кофе. Будет завтрак. Будет новый день. И он будет в этом дне.