Жаль, что мы встретились

Сознание возвращалось медленно, тяжело, будто сквозь слой ваты, сквозь толщу воды, сквозь многолетний сон, из которого не хотелось выныривать. Сначала был звук — монотонное гудение кондиционера за стеной. Дребезжащее, надсадное, как больной зуб, как старая рана, которая ноет к перемене погоды. Потом запах — сырость, дешевый табак, пыль, плесень и что-то еще, едва уловимое, но до боли знакомое. Потом боль — тупая, пульсирующая в висках, острая в плече, ноющая во всем теле, будто его переехали грузовиком, а потом пропустили через мясорубку и собрали заново, кое-как, на скорую руку. Шарль открыл глаза. Потолок был незнакомым. Бетонный, с темными пятнами плесени, с длинной трещиной, тянущейся от угла к углу — точно такая же была в его кошмарах, в тех снах, где он задыхался в замкнутом пространстве, где стены сдвигались, а воздух кончался. Не его квартира в Мехико. Не комната с постерами на фабрике Макса. Где-то между. Чужое место. Чужая жизнь. Он рывком сел, и тут же мир поплыл перед глазами. Головная боль взорвалась новой вспышкой, к горлу подступила тошнота, в ушах зазвенело так, что он на секунду оглох. Шарль зажмурился, вцепился пальцами в край кровати, пытаясь удержать равновесие. Комната качалась, как палуба корабля в шторм, как старая лодка на волнах. И в этот момент память вернулась. Всё разом, как удар под дых, как пуля в живот, как нож под ребро. Перестрелка на трассе. Визг пуль. Крики Макса. Погоня. Пикапы, врезающиеся друг в друга. Перевернутая машина. Кровь на лице Макса — горячая, липкая, текущая по подбородку. Склад. Темнота. Выстрелы. Запах пороха. А потом — мотель. И Макс. Шарль замер. Сердце, которое только начало успокаиваться, снова забилось где-то в горле, бешено, испуганно, как птица в клетке, как зверь в капкане. Он медленно, очень медленно повернул голову, боясь увидеть то, что увидит, и боясь не увидеть. Макс лежал рядом. Спал. Лицо его во сне было расслабленным, почти безмятежным — таким Шарль никогда не видел его наяву. Русые волосы разметались по подушке — те самые пряди, зачесанные обычно набок, сейчас падали на лоб, закрывая глубокую ссадину на виске. Грудь медленно поднималась и опускалась в ровном, спокойном ритме. Сломанная рука покоилась поверх одеяла, замотанная бинтами, распухшая, но аккуратно зафиксированная. Под левым глазом наливался огромный синяк, переходящий в фиолетовый отек на скуле, на шее темнели следы — Шарль узнал их с ужасом. Свои следы. И вдруг, сквозь пелену утреннего тумана, сквозь боль и звон в ушах, пробилась еще одна фраза. Та, что Макс сказал ночью, когда все закончилось, когда они лежали, тяжело дыша, в темноте этой грязной комнаты. Хриплый голос, разрезающий тишину: — Забудь. Этого не было. Шарль зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули искры. Забыть. Легко сказать. Он смотрел на это лицо и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Медленно, тяжело, как многотонная плита, как бетонная стена, которая рушится, погребая под собой все, что было раньше. Что он наделал? Мысли заметались, как стая обезумевших птиц, бьющихся о стены клетки. Он водитель. Он просто водитель. Он должен был возить этого человека по делам, слушаться приказов, делать свою работу — и только. А вместо этого... вместо этого он переспал с ним. С человеком, который платит ему. С тем, от кого зависит его жизнь. С тем, кого боится весь город. С тем, кто вчера стрелял и в кого стреляли. Паника накрыла с головой, как ледяная вода, как цунами, как девятый вал. Шарль почувствовал, что задыхается. Комната поплыла перед глазами, сузилась до размеров спичечного коробка, до размеров гроба. Он вцепился в одеяло, пытаясь унять дрожь, которая вдруг охватила всё тело — крупную, неудержимую, противную дрожь, от которой стучали зубы и подгибались пальцы. Надо бежать. Немедленно. Сейчас же. Пока он не проснулся. Пока не открыл эти свои ледяные глаза. Собрать вещи, уйти, исчезнуть, раствориться в утреннем тумане, сделать вид, что ничего не было. Он сказал забыть — значит, надо забыть. Уйти и никогда не вспоминать. Ни этого мотеля, ни этой ночи, ни этого человека. Шарль осторожно отодвинулся, стараясь не скрипеть продавленным матрасом. Каждое движение давалось с трудом — мышцы болели, суставы ныли, каждое сухожилие отзывалось болью. Край кровати жалобно застонал, пружины взвизгнули, как живые. Он замер, затаил дыхание, впился взглядом в лицо Макса. Макс не пошевелился. Только вздохнул чуть глубже и замер снова, перевернувшись на другой бок. Русые волосы упали на лицо, скрывая синяки и ссадины. Шарль выдохнул. Огляделся в поисках одежды. Штаны валялись на полу, рядом с тумбочкой — смятые, в пыли, в каких-то пятнах. Футболка — на спинке стула, в углу, порванная у ворота. Носки — черт знает где, может, под кроватью, может, остались в машине. Ботинки стояли у двери, аккуратно поставленные — он сам их поставил? Или Макс? Он не помнил. Ничего не помнил после того, как они... Он бесшумно спустил ноги с кровати. Холодный линолеум обжег ступни, заставил вздрогнуть. Шарль наклонился, протянул руку к штанам. И замер. Рука Макса — здоровая — лежала на его бедре. Тяжелая, теплая, живая. Просто лежала, но Шарль чувствовал это прикосновение каждой клеткой, каждым нервом, каждым миллиметром кожи — как удар током, как ожог, как что-то неизбежное и неотвратимое. — Не беги, — сказал Макс хрипло. Голос его был низким, сонным, но в нем не было вопроса. Только утверждение. Только знание. Только спокойная уверенность. Шарль вздрогнул, как от выстрела. — Я не... — Врешь. — Макс открыл глаза. В полумраке комнаты, куда едва пробивался серый утренний свет сквозь грязные шторы, они казались темными, почти черными. Но Шарль знал — они голубые. Ледяные. Сейчас в них плескалась усталость, боль и что-то еще, чему он не мог подобрать названия. — Дышишь как загнанный зверь. Я слышу. — Ты сказал забыть. — Слова вырвались сами, хрипло, отчаянно, почти шепотом. — Ты сказал, этого не было. Макс смотрел на него долгим, немигающим взглядом. Секунды тянулись, превращаясь в минуты, в вечность. В комнате было слышно только гудение кондиционера и два сбивчивых дыхания. Потом Макс усмехнулся. Криво, через боль, через разбитые губы. — Я много чего говорю, — сказал он. — Особенно когда рука болит, в голове звенит и я только что чудом не сдох. Особенно когда не знаю, что будет завтра. — И что теперь? — А теперь — сиди. — Макс помолчал, собираясь с силами. — Я сделаю кофе. — Что? — Кофе. — Макс сел, осторожно, стараясь не тревожить руку. Спустил ноги с кровати, пошатнулся, но удержался. — Завтрак через час. Он встал и, прихрамывая, пошел в крошечную кухоньку, примыкавшую к комнате. Шарль слышал, как зашумела вода, как загремела турка, как чиркнула зажигалка. Обычные звуки. Будничные. Домашние. Он сидел на кровати, сжимая край одеяла, и пытался понять, что, черт возьми, происходит. Макс вернулся через пять минут. В одной руке — две дымящиеся чашки. Вторая, сломанная, прижата к груди. Он двигался медленно, осторожно, но уверенно. Поставил чашки на тумбочку, сел рядом. Ближе, чем надо. Совсем близко. Шарль чувствовал тепло его тела, запах — кофе, бинты, кровь, что-то родное, что уже не мог отделить от этого человека. — Пей, — сказал он, протягивая одну чашку. — Голова пройдет. Шарль взял чашку. Руки дрожали так сильно, что кофе плеснулся через край, обжег пальцы. Он даже не почувствовал. Макс пил свой кофе мелкими глотками, глядя куда-то в стену. Лицо его было спокойным, почти расслабленным. Будто ничего не случилось. Будто они просто сидели утром на кухне, а не в грязном мотеле после перестрелки и всего того, что было ночью. — Трясет? — спросил он, не оборачиваясь. — Немного. — Пройдет. — Ты уже говорил. — Значит, запомнил. Они замолчали. Шарль пил кофе и чувствовал, как тепло разливается по телу, согревая изнутри. Головная боль действительно отступала. Мысли перестали метаться, начали укладываться в какие-то рамки. — Сколько времени? — спросил он. — Около девяти. Утра. — Мы проспали... — Несколько часов. — Макс кивнул. — Организм требует свое. Шарль посмотрел на него. На этого человека, который всего несколько часов назад был в его теле. Который сейчас сидел рядом в одних штанах, с перевязанной рукой, с синяками и ссадинами на лице, пил кофе и смотрел в стену. — Ты не злишься? — спросил Шарль. Голос звучал хрипло, чужо. — На что? — На меня. На себя. На ситуацию. На то, что я хотел сбежать. Макс помолчал. Допив кофе, поставил чашку на тумбочку. Повернулся к Шарлю. — Нет. — Почему? — Потому что я хотел этого. — Макс сказал это просто, без пафоса, без эмоций. Как факт. — И ты хотел. — Ты сказал забыть. — Я сказал. — Макс кивнул. — Но это не значит, что я сам забуду. Шарль не знал, что ответить. Он просто смотрел на Макса и чувствовал, как внутри что-то тает, плавится, исчезает. — Что теперь? — спросил он. — Теперь — завтрак. — Макс усмехнулся. — Я обещал через час. Еще сорок минут есть. — И что делать эти сорок минут? Макс пододвинулся ближе. Совсем близко. — Не знаю, — сказал Макс. — Может, просто посидим? — Посидим, — согласился Шарль. Они сидели на узкой кровати, плечом к плечу, и смотрели в окно на солнечное утро. За стеной гудел кондиционер. Где-то лаяла собака. Редкие машины проезжали по трассе, оставляя за собой шум шин. Обычное утро. Обычный день. — Знаешь, — сказал Макс. — Я никогда не думал, что такое возможно. — Что именно? — Вот это. — Он обвел рукой комнату. — Сидеть с кем-то утром. Пить кофе. Говорить ни о чем. — У тебя не было такого? — Не было. — Макс покачал головой. — В моей жизни не было места для такого. Всегда только дела, встречи, опасность. — А сейчас? — А сейчас... — Макс посмотрел на него. — Сейчас, кажется, появилось. Шарль сжал его руку. Просто так. Потому что не мог иначе.

***

Они сидели молча, глядя, как солнце поднимается над горизонтом, заливая комнату золотым светом. Пылинки танцевали в воздухе. — Макс, — сказал Шарль тихо. — М? — А если я не смогу забыть? Макс повернулся к нему. В его глазах было что-то, чего Шарль никогда раньше не видел. — А если я не хочу, чтобы ты забывал? — ответил он. Шарль почувствовал, как сердце пропустило удар. — Ты же сказал... — Я много чего сказал. — Макс усмехнулся. — Рука болит, голова трещит, кругом стреляют. Я имею право на противоречия. — И что теперь? — А теперь... — Макс помолчал. — Теперь давай просто будем. Без планов. Без обещаний. Без разговоров о том, что было и чего не было. Просто будем. Шарль кивнул. — Хорошо.

***

Через сорок минут Макс встал. Осторожно потянулся, поморщился от боли. — Пойду узнаю, что там Педро привез, — сказал он. — Ты пока в душ сходи. Освежись. Шарль кивнул. Проводил его взглядом до двери. Когда дверь закрылась, он еще долго сидел, глядя на облупившуюся краску. Потом встал, пошел в душ. Ванная была крошечной, с ржавым поддоном и завеской в плесени. Вода была едва теплой, но это было лучше, чем ничего. Шарль стоял под тонкой струей, закрыв глаза, и думал. О том, что сделал. О том, что теперь будет. О том, что назад дороги нет. Он вспомнил лицо Макса, когда тот сказал: «Завтрак через час». Простые слова. Будничные. Но именно они сломали что-то внутри. Разрушили стену, которую он строил годами. Потому что чудовища не варят кофе по утрам. Чудовища не говорят «посидим». Чудовища не смотрят так, как смотрел на него Макс. А он смотрел. По-настоящему. Как на человека. Шарль уткнулся лицом в холодный кафель и зажмурился. — Что я делаю? — прошептал он. Ответа не было. Только шум воды.

***

Когда он вышел, на кровати лежала чистая футболка. Макс сидел в кресле, смотрел в телефон. — Педро привез еду, — сказал он, не поднимая головы. — И одежду. Сказал, что на фабрике все тихо. Мендоса залег на дно. — Хорошо. — Хорошо, — согласился Макс. — Но ненадолго. Он не успокоится. Такие, как он, не успокаиваются. — Значит, будем готовиться. Макс поднял глаза. Посмотрел на него. — Ты со мной? Шарль встретил его взгляд. Не отвел. — Я с тобой. Макс кивнул. Улыбнулся — едва заметно, но улыбнулся. — Тогда ешь. Нам еще возвращаться. Они ели молча. Тако, буррито, острый соус. Простая еда, но Шарль чувствовал, что голоден как зверь. Организм требовал свое после бессонной ночи, перестрелки и всего остального. — Ты как? — спросил Макс, когда они закончили. — Нормально. — Рука? — Болит. — Шарль посмотрел на свое плечо, где пуля содрала кожу. Рана саднила, но была чистой. — Но терпимо. — Дай посмотрю. Шарль дал. Макс осмотрел рану, осторожно коснулся пальцами, удовлетворенно хмыкнул. — Хорошо затягивается. Ты везучий. — Я знаю. — Слушай, — Макс помолчал. — То, что было ночью... я серьезно сказал — забудь. Для других. Не для себя. — Понимаю. — Если мои люди узнают, это создаст проблемы. Для нас обоих. — Я понимаю. — Ты все понимаешь. — Макс усмехнулся. — Это хорошо. Они замолчали. — Нам пора, — сказал Макс, вставая. — Поехали. Шарль кивнул. Поднялся, надел куртку поверх чистой футболки. У двери Макс остановился. Обернулся. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что не ушел. Шарль посмотрел на него. На человека, который стал для него важнее всего. — Не за что, — сказал он.

***

Они вышли из мотеля. Солнце уже поднялось высоко, заливая все вокруг золотым светом. Педро ждал у машины, курил, пинал камни. Увидел их — отвел взгляд, открыл дверь. Ни слова. Ни вопроса. Такие люди умеют молчать. Всю дорогу молчали. Шарль смотрел в окно на просыпающийся Мехико. Город жил своей жизнью — спешили люди, ехали машины, открывались магазины. Обычный день. Никто не знал, что этой ночью двое пережили ад. Рядом сидел Макс. Не смотрел на него, но Шарль чувствовал его присутствие каждой клеткой. На фабрику вернулись ближе к полудню. Охранники на входе проводили их взглядами, но вопросов не задавали. Макс ушел в лазарет — перевязывать руку и зашивать раны. Шарль остался один в комнате с постерами. Он сел на диван, уставился в стену. Перед глазами все еще стояла картина — Макс с чашкой кофе, солнечный свет в его волосах, его слова: «А если я не хочу, чтобы ты забывал?» Мысли путались. Он остался. Он сделал выбор. Шарль лег на диван, закрыл глаза. — Что я делаю? — прошептал он в пустоту. Ответа не было. Только тишина и запах кофе, который все еще чувствовался на губах.