Жаль, что мы встретились

Вечер опустился на Мехико быстро, как всегда в этих широтах. Только что солнце золотило верхушки пальм, заливая город последними лучами, и вот уже тьма накрыла улицы, зажглись миллионы огней, и воздух наполнился привычным гулом ночной жизни — сигналами машин, музыкой из открытых окон, далекими криками и смехом. Шарль сидел в комнате с постерами на фабрике. Откинувшись на спинку дивана, он листал новости в телефоне, но не видел ни строчки. Мысли были заняты другим — вчерашним вечером в особняке, тем, как Макс спал у него на плече, как доверчиво прижимался во сне, как его дыхание касалось шеи. Часы на запястье — подарок Макса — тикали, отсчитывая время, которое он проводил в этом странном, невозможном мире, где реальность смешалась с чем-то большим. Новые часы поблескивали в свете лампы. Шарль поймал себя на том, что смотрит на них каждые несколько минут. Не чтобы узнать время — чтобы напомнить себе, что это не сон. Что Макс действительно подарил ему эти часы. Что все это происходит на самом деле. Макс был у себя. Сказал, что нужно сделать пару звонков, и ушел. Шарль не спрашивал кому — не его дело. Но время тянулось медленно, томительно, и он уже начал думать, не пойти ли проверить, как там Макс. Может, принести кофе. Или просто быть рядом. Он встал, прошелся по комнате. Остановился перед постером «Криминального чтива». Винсент Вега и Джулс Уинфилд в своих черных костюмах смотрели на него с постера. Шарль усмехнулся — они с Максом как те герои. Только их история была не выдумкой Тарантино, а реальностью, гораздо более жестокой и непредсказуемой. Из коридора донесся голос. Не обычный голос Макса — холодный, ровный, командный, которым он отдавал приказы и решал вопросы жизни и смерти. Другой. Мягкий, почти нежный, с интонациями, которых Шарль никогда не слышал. — ...нет, Вика, я серьезно, нельзя есть столько сладкого на ночь, — говорил Макс. Голос его звучал так, как Шарль никогда не слышал — тепло, с легкой укоризной, но без тени жесткости. — Зубы испортишь, потом к стоматологу пойдешь, а ты же знаешь, как ты боишься бормашины. Пауза. Потом Макс рассмеялся — искренне, по-настоящему, заливисто, как смеются только с самыми близкими, когда забывают обо всех масках и ролях. — Да, я помню, что ты уже взрослая. Что тебе восемнадцать и ты сама можешь решать. Но для меня ты всегда будешь маленькой, Вика. Всегда. Шарль замер. Сердце пропустило удар. Он никогда не слышал, чтобы Макс смеялся так. На фабрике, на встречах, даже когда они оставались вдвоем — смех Макса всегда был сдержанным, кривым, с привкусом горечи. А сейчас... сейчас это был смех обычного человека. Старшего брата, который разговаривает с младшей сестрой. Шарль встал. Ноги сами понесли его к двери. Он не мог контролировать себя — что-то тянуло его туда, в коридор, к источнику этого незнакомого, потрясающего звука. Он остановился на пороге, выглянул в коридор. Осторожно, стараясь не выдать себя. Макс стоял у окна в конце коридора, спиной к нему, и говорил по видеосвязи — в руке у него был телефон, экран светился теплым светом, освещая его лицо и плечи. Он не видел Шарля — слишком увлечен разговором. Слишком погружен в другой мир, куда никого не пускал. — Как мама? — спросил Макс. Голос его был полон беспокойства. — Нормально спит? Давление не поднимается? А ты ела сегодня? Нормально ела, а не бутербродами? Шарль смотрел и не мог отвести взгляд. Не мог пошевелиться. Словно прирос к месту. Это был Макс. Тот же человек, который несколько дней назад хладнокровно отдавал приказы, который стрелял, не колеблясь, который одним взглядом мог заставить людей дрожать и подчиняться. Тот же человек, чьи руки были в крови, чье имя заставляло врагов бледнеть. Но сейчас... сейчас это был кто-то другой. Совсем другой. — Вика, послушай меня, — продолжал Макс. — Если маме станет хуже, ты сразу звони мне. Не важно, в какое время. Ночь, день, выходной — плевать. Ты поняла? Я прилечу первым же рейсом. Голос его был мягким, почти детским. В нем не было ни стали, ни холода — только любовь и забота. И страх. Настоящий, живой страх за тех, кто дорог. Шарль стоял, прислонившись к стене, и смотрел. Он не мог отвести взгляд, даже если бы захотел. Макс повернулся чуть в профиль, и Шарль увидел его лицо. Оно светилось. Впервые за все время знакомства Шарль видел Макса таким — расслабленным, счастливым, живым. Улыбка, которая озаряла его лицо, была не той кривой усмешкой, которую он знал, а настоящей, теплой, почти детской. Глаза его сияли — те самые глаза, которые обычно были ледяными и пустыми, сейчас горели теплом. — Я тоже скучаю, — сказал Макс. — Очень. Каждый день думаю о вас. Скоро приеду, обещаю. Только разберусь с делами. Пауза. Макс слушал, что говорила сестра, и улыбался. Кивал. Иногда вставлял короткие фразы — «угу», «понял», «расскажи еще». — Нет, Вика, не в этот раз, — сказал он после долгой паузы. — На Рождество не получится. Очень много работы. Но на Новый год постараюсь. Договорились? Я очень постараюсь. Шарль почувствовал, как внутри что-то сжалось. Болезненно, остро, до физической боли в груди. Рождество. Новый год. Обычные семейные праздники, о которых он сам почти забыл. В Монако мать, наверное, уже купила искусственную елку — она ставила ее каждый год, хотя Шарль не приезжал уже три года. Она все равно ставила. Надеялась. А Макс помнил. Для него это было важно. Несмотря на всю грязь, на всю кровь, на всю жестокость его жизни — он помнил о Рождестве. Обещал сестре приехать. — Покажи маме, что ты ела, — сказал Макс. — Да, да, давай, неси телефон. Я хочу видеть, что она не врет. Он ждал, глядя в экран с таким выражением, будто там было все самое дорогое в мире. И для него так и было. — Мам, ты ела? — спросил он, когда в кадре появилась мать. Голос его стал строже, но все равно оставался мягким. — Да не ври мне, я же вижу. Ты опять забыла поесть? Сколько раз тебе говорить — надо есть регулярно. У тебя давление, ты не молодая уже. Он слушал, что отвечала мать, и качал головой. — Я тебе пришлю деньги на продукты. И Вику заставь готовить, она уже большая. Да, я знаю, что она учится. Но готовить тоже надо уметь. В жизни пригодится. Шарль смотрел и не мог пошевелиться. Словно парализованный. Он видел перед собой не главу картеля, не безжалостного убийцу, не призрака. Он видел сына. Видел брата. Видел человека, который любит свою семью так сильно, что готов на все, чтобы они были в безопасности. Даже на то, чтобы держаться от них подальше. Даже на то, чтобы никогда не видеть их, не обнимать, не быть рядом. Только звонить по ночам и врать, что у него все хорошо. — Мам, я люблю тебя, — сказал Макс тихо. Голос его дрогнул. — Очень. Пауза. Он слушал ответ. — Я знаю. Я тоже. Скоро увидимся. Обещаю. Дай Вике трубку. Еще несколько фраз, и разговор закончился. Макс убрал телефон, постоял у окна, глядя на ночной город. Плечи его были опущены, в фигуре чувствовалась усталость. И одиночество. Такое огромное, что, казалось, его можно было потрогать. Шарль стоял в коридоре и не знал, что делать. Уйти? Остаться? Обнаружить себя? Он чувствовал себя почти вором, подглядывающим за чем-то сокровенным, что не предназначалось для чужих глаз. За чем-то, что было спрятано глубоко внутри Макса, под слоями жестокости и цинизма. Он уже собрался тихо уйти, сделать вид, что ничего не слышал, когда Макс повернулся и увидел его. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — удивление? смущение? страх? — но тут же исчезло, сменившись привычным спокойствием. Маска снова была на месте. — Долго стоишь? — спросил он. Голос звучал ровно, но Шарль уловил в нем напряжение. — Нет. — Шарль покачал головой. — Только что вышел. Хотел посмотреть, не нужен ли тебе кофе. Макс усмехнулся. Усмешка вышла кривой, неловкой. — Слышал? — Немного. — И что скажешь? Шарль подошел ближе. Остановился напротив. Между ними было меньше метра — расстояние, на котором можно разглядеть каждую эмоцию в глазах друг друга. — Я скажу, что у тебя красивая сестра, — сказал он. — Очень на тебя похожа. Те же глаза. Макс молчал. — И что ты ее очень любишь, — продолжил Шарль. — И маму. Так сильно, что готов на все. — На все? — переспросил Макс. — На все. Даже на то, чтобы быть от них далеко. Макс смотрел на него долгим взглядом. В его глазах было что-то, чего Шарль никогда раньше не видел. Уязвимость. Обнаженная, незащищенная. — Ты не представляешь, — сказал Макс тихо. Голос его сел, стал хриплым. — Как тяжело быть далеко от них. Не знать, что с ними. Не мочь помочь. Не мочь обнять. — Представляю. — Шарль кивнул. — Моя мать в Монако. Я тоже редко ее вижу. Тоже вру по телефону, что у меня все хорошо. — Но ты можешь вернуться. — Могу. — Шарль помолчал. — А ты? Макс покачал головой. Медленно, тяжело. — Я не могу. Если кто-то узнает о них... если кто-то из моих врагов выяснит, где они живут... — Он не договорил. Не нужно было. Шарль понимал. Враги Макса не пощадят его семью. Мать и сестра станут разменной монетой, заложницами, способом надавить. Единственный способ защитить их — держаться подальше. Не светиться рядом. Не давать ни малейшего повода связать их с ним. — Они знают, чем ты занимаешься? — спросил Шарль. — Нет. — Макс усмехнулся. Усмешка вышла горькой. — Думают, я бизнесмен. Работаю в офисе. Иногда езжу в командировки. Деньги присылаю регулярно, звоню по выходным. — И верят? — Мать верит. Или делает вид, что верит. — Макс пожал плечами. — Матери... они умеют делать вид. А Виктория... она умная. Догадывается. Но молчит. Ради меня. Шарль кивнул. Он понимал это чувство — когда близкие догадываются, но предпочитают не знать правды. Его мать тоже, наверное, догадывалась. Но молчала. — Пойдем, — сказал Макс. — Выпьем что-нибудь.

***

Они вернулись в комнату с постерами. Макс налил виски в два стакана — щедро, почти до краев. Один протянул Шарлю. Сел в кресло, уставился в стену, где висел постер «Бешеных псов». Шарль сел на диван, напротив. Сделал глоток. Виски обжег горло, разлился теплом. — Знаешь, — сказал Макс. Голос его был тихим, задумчивым. — Я иногда думаю, что было бы, если бы я родился в другой семье. В нормальной. — В какой? — В обычной. Где отец не бьет, где мать не прячется по углам, где можно просто жить. Ходить в школу, дружить с соседскими детьми, не бояться каждого шороха. — И что? — Ничего. — Макс усмехнулся. — Не случилось бы того, что случилось. Я не стал бы тем, кем стал. — Может, это и к лучшему? — Не знаю. — Макс покачал головой. Сделал большой глоток. — Иногда мне кажется, что лучше быть мертвым, чем таким, как я. Пустым внутри. Мертвым при жизни. Шарль молчал. Слушал. — Но потом я думаю о Вике, — продолжил Макс. — О матери. И понимаю, что должен жить. Ради них. Они единственное, что у меня есть. — У тебя есть я. Слова вырвались сами. Шарль не планировал их говорить. Они просто вылетели, повинуясь какому-то внутреннему порыву. Макс замер. Посмотрел на него. — Что? — У тебя есть я, — повторил Шарль. — Я здесь. Я никуда не уйду. Макс смотрел на него долго. Очень долго. В комнате было тихо — только тикали часы на стене да гудел за окном город. — Ты не представляешь, — сказал Макс наконец. — Как давно я не слышал таких слов. — Каких? — Что я кому-то нужен. Не как босс, не как источник денег, не как защита. А просто как человек. Шарль встал, подошел к нему. Опустился на корточки перед креслом, взял его за руку. — Ты нужен, — сказал он. — Мне. Понимаешь? Мне. Макс смотрел на него. В его глазах блестело что-то — может, слезы. Шарль не был уверен. — Идиот, — сказал Макс. Голос его дрогнул. — Знаю. — Ты даже не представляешь, во что ввязался. — Представляю. — Если кто-то узнает о нас... если до моих врагов дойдет... — Плевать. Макс усмехнулся. Сквозь слезы. — Сумасшедший. — Тоже мне новость. Они сидели так долго. Шарль на корточках, держа Макса за руку. Макс смотрел на него и не мог отвести взгляд. — Знаешь, что я понял сегодня? — спросил Шарль. — Что? — Что ты не чудовище. Макс замер. — Ты серьезно? После всего, что ты видел? После перестрелки? После того, как я убивал? — Да. — Шарль встретил его взгляд. — Чудовища не любят так, как ты любишь свою семью. Чудовища не заботятся. Чудовища не боятся за других. Чудовища не плачут. — Я не плачу. — Плачешь. Почти. Макс усмехнулся. — Ты невозможный. — Знаю. Макс притянул его к себе, обнял здоровой рукой. Шарль уткнулся лицом ему в плечо, чувствуя тепло его тела, биение сердца. — Спасибо, — прошептал Макс. — За что? — За то, что ты есть. За то, что видишь во мне человека. За то, что не убежал. Шарль закрыл глаза. — Не за что.

***

Они сидели так долго. Обнявшись, молча. Виски стоял нетронутый на столике. Город гудел за окном, но здесь, в этой комнате, было тихо и спокойно. Шарль думал о том, что только что увидел. О Максе, разговаривающем с сестрой. О его голосе — мягком, почти детском. О его лице — светящемся любовью. И об ударе, который он почувствовал в груди. Потому что понял вдруг, с кристальной ясностью: этот человек — не монстр. Он просто человек. Который любит. Который боится. Который страдает. И Шарль любит его. Любит так, как не любил никого. — Макс, — сказал он тихо, не отрываясь от его плеча. — М? — Ты не представляешь, какой ты на самом деле. — Какой? — Живой. — Шарль поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Настоящий. Несмотря на все дерьмо, которое тебя окружает. Несмотря на все, что ты делаешь. Ты живой. Макс смотрел на него. В его глазах было что-то, чего Шарль не мог описать словами. — А ты? — спросил Макс. — Ты какой? Шарль усмехнулся. — Я? — Он пожал плечами. — Я просто водитель, который влюбился в своего босса. Макс замер. Смотрел на него долгим взглядом. — Влюбился? — переспросил он. — Да. — Серьезно? — Серьезнее некуда. Макс молчал. Потом сжал его руку. — Идиот, — сказал он. — Знаю. — И я тоже. Они сидели рядом, держась за руки, и смотрели на ночной город за окном. Миллионы огней. Миллионы людей. Миллионы жизней. — Шарль, — сказал Макс. — М? — Спасибо. — Ты уже говорил. — И еще скажу. — Макс повернулся к нему. — Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал. — Что? — Ты вернул мне надежду. Шарль смотрел на него. На этого человека, который был для него всем. — Я рад, — сказал он просто. Они молчали. И это было правильно.

***

Ночью Шарль лежал на диване, смотрел в потолок и думал. Часы на запястье тикали, отсчитывая секунды. Дорогой подарок, который значил больше, чем просто часы. Знак доверия. Знак близости. Знак чего-то, чему не было названия. Он вспомнил лицо Макса, когда тот разговаривал с сестрой. Светящееся, живое, настоящее. Он вспомнил его голос — мягкий, почти детский. Он вспомнил, как Макс сказал: «Я люблю тебя, мам». И понял, что пропал. Окончательно и бесповоротно. — Что я делаю? — прошептал он. Ответа не было. Только тишина и чувство, что это правильно.

***

Утром его разбудил запах кофе. Макс стоял в дверях с двумя чашками. Русые волосы зачесаны набок, глаза спокойные. — Доброе утро, — сказал он. — Завтрак через час. Шарль улыбнулся. — Я подожду. Макс кивнул, поставил чашку на столик, присел на край дивана. — Ты вчера... — начал он. — Я помню. — Я не жалею, что ты слышал. — Макс помолчал. — Ты должен знать, кто я на самом деле. — Я знаю. — Правда? Шарль посмотрел на него. — Ты сын. Ты брат. Ты человек, который любит. Все остальное — просто обстоятельства. Макс смотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся. — Идиот. — Знаю. Они пили кофе молча. И это было хорошо.