Жаль, что мы встретились

День выдался странный с самого начала. Шарль проснулся в комнате с постерами на фабрике, но чувствовал себя так, будто не спал вовсе. Глаза слипались, веки были тяжёлыми, словно к ним привязали грузила, но в голове было пусто и одновременно шумно — странное сочетание, когда мысли кружатся, как мухи над падалью, но ни одна не может зацепиться, оформиться, стать чёткой. Он перевернулся на спину, уставился в потолок. Тот самый потолок с трещиной, похожей на молнию. Сколько раз он смотрел на неё за последние недели? Сотни? Тысячи? Она стала такой же привычной, как дыхание Макса рядом, как его запах, как его голос. Мысли о вчерашнем — о разговоре Макса с сестрой, о его голосе, мягком и почти детском, о том, как он сказал «я люблю тебя, мам» — всё это крутилось в голове, не давая покоя, въедаясь под кожу, как заноза, которую невозможно вытащить. Шарль прокручивал этот разговор снова и снова, словно плёнку в старом проекторе. Каждое слово, каждую интонацию, каждый вздох. «Вика, нельзя есть столько сладкого на ночь». «Я тоже скучаю. Очень». «Мама, я люблю тебя». Шарль сжал веки. Перед глазами стояло лицо Макса в тот момент — расслабленное, тёплое, живое. Таким он никогда не был с ним. Или был? В мотеле? Когда спал на его плече? Шарль не знал. Уже ничего не знал. Он повернулся на бок, посмотрел на часы на тумбочке. Подарок Макса. Дорогие часы, которые теперь всегда были с ним. Чёрный керамический корпус, золотые вставки, сложный циферблат с хронографом. Шарль взял их в руки, погладил пальцем гладкую поверхность. Тяжёлые. Холодные. Красивые. Кто бы мог подумать месяц назад, что он будет носить подарок от главы картеля и чувствовать себя почти счастливым? Почти. Это «почти» теперь всегда будет рядом. Потому что он не забывал, кто он и зачем здесь. Потому что каждую минуту рядом с Максом он помнил о задании. И каждую минуту ненавидел себя за это. Макс уехал по делам рано утром. Шарль слышал, как он ходил по комнате, как звенел ремень, как щёлкнула застёжка часов. Потом шаги приблизились к двери, замерли на секунду. Шарль затаил дыхание, притворяясь спящим. Дверь приоткрылась. Макс заглянул — Шарль чувствовал его взгляд, даже не открывая глаз. Тёплый, внимательный. Потом тихо сказал: — Уехал по делам. Вернусь к вечеру. Отдыхай. Ты заслужил. В его голосе было что-то такое, от чего у Шарля внутри всё переворачивалось. Какая-то смесь нежности и усталости, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Дверь закрылась. Шаги затихли. Шарль остался один. Он пролежал так ещё час, глядя в потолок, слушая тишину. Потом встал.

***

Душ обжигал горячей водой, но не мог смыть липкое чувство вины, которое преследовало его каждое утро. Шарль стоял под струями, закрыв глаза, и думал о том, сколько ещё сможет так жить. Разрываться между долгом и чувствами. Между тем, что должен, и тем, что хочет. Он вышел из душа, посмотрел на себя в зеркало. Из запотевшего стекла на него смотрел чужой человек. Глаза красные, под ними тёмные круги. Взгляд затравленный, как у зверя в капкане. — Кто ты? — спросил он своё отражение. — Полицейский? Водитель? Любовник? Отражение молчало. Шарль оделся. Простая футболка, джинсы, те же часы на запястье. Вышел в коридор.

***

Делать было нечего. Совсем нечего. Обычно в такие дни он сидел в комнате, листал телефон, ждал, когда Макс вернётся. Иногда смотрел фильмы из коллекции Макса — «Бешеные псы», «Криминальное чтиво», «Лицо со шрамом». Знал уже почти наизусть, но всё равно смотрел. Потому что это было что-то общее. Потому что Макс любил эти фильмы. Но сегодня что-то тянуло его бродить по фабрике. Может, беспокойство. Может, предчувствие. Может, просто скука. Он прошёл по коридору, заглянул в несколько комнат — всё те же стерильно-белые стены, минимум мебели, никаких личных вещей. Макс не любил оставлять следы. Нигде. Ни в чём. Даже в собственной жизни. В одной комнате стоял только стол и стул. В другой — пара коробок с документами. В третьей — вообще ничего, только голые стены. Шарль уже хотел вернуться, когда заметил дверь, которую раньше не видел. В самом конце коридора, за поворотом, который он всегда считал тупиком. Небольшая, деревянная, без таблички, почти сливающаяся со стеной. Если бы не тонкая полоска света из-под двери, он бы прошёл мимо, даже не заметив. Шарль остановился. Сердце почему-то забилось чаще. Что там? Тайная комната? Личное пространство Макса? Место, куда ему точно не стоит заходить? Он знал, что не стоит. Знал, что это нарушение всех границ. Но любопытство — или что-то другое, более тёмное — толкало вперёд. Шарль толкнул дверь. Она поддалась легко, без скрипа. Внутри оказалась небольшая комната, похожая на кабинет. Или библиотеку. Или просто место, где Макс мог спрятаться от всего мира. Шарль замер на пороге, оглядываясь. Стол, кресло, стеллажи с книгами до потолка. Настоящая библиотека, не такая, как в особняке, где книги стояли для вида, для интерьера, чтобы впечатлять гостей. Здесь книги были потрёпанные, зачитанные, с закладками, с загнутыми уголками страниц. Некоторые корешки потрескались от времени. Шарль вошёл. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Пахло старой бумагой, пылью и почему-то морем. Странный запах для комнаты без окон в центре Мехико. Может, книги привезли откуда-то с побережья. Может, сам Макс пах морем, когда читал их. Шарль вспомнил, как однажды прижался носом к его шее и почувствовал что-то солёное, свежее. Тогда не придал значения. А теперь... Он провёл пальцем по корешкам — Достоевский, Камю, Хемингуэй, Сэлинджер, Набоков. Русские, французы, американцы. Классика, модернизм, экзистенциализм. Макс читал всё это. Это было неожиданно. В его образ — жестокого, расчётливого главаря картеля — это не вписывалось совершенно. Но чем больше Шарль узнавал Макса, тем меньше понимал, какой он на самом деле. Каждый новый факт разбивал предыдущие представления вдребезги. Макс, который стреляет без колебаний. Макс, который нежно разговаривает с сестрой. Макс, который читает Камю. Как это всё сочетается в одном человеке? Шарль подошёл к столу. Массивное дерево, тёмное, с потёртостями. На столе лежала раскрытая книга — томик Камю «Посторонний». Шарль взял её в руки, пролистал. На полях были пометки, сделанные карандашом — мелким, аккуратным почерком Макса. Заметки на полях, подчёркнутые фразы, иногда просто восклицательные знаки на полях. Видно было, что книгу читали не раз, не два — в неё погружались, её изучали, её проживали. «Мама сегодня умерла. А может быть, вчера — не знаю точно». Шарль усмехнулся. Подходящая книга для Макса. Главный герой, который не чувствует ничего. Который смотрит на мир отстранённо, будто со стороны. Который убивает и не понимает, почему это считается преступлением. Рядом с этой фразой было приписано карандашом: «Я знаю это чувство». Шарль перевернул страницу. Дальше пометок было больше. Казалось, Макс спорил с книгой, соглашался, не соглашался, вступал в диалог с автором через десятилетия. И тут из книги выпала фотография. Маленькая, потрёпанная, с загнутыми уголками, размером с паспорт. Она скользнула по столу, кувыркнулась в воздухе и упала на пол. Шарль наклонился, поднял её. И замер. С фотографии на него смотрел он сам. Не тот Шарль, каким знали его люди Макса. Не водитель, не наёмный работник, не парень, приехавший в Мексику за лёгкими деньгами. А настоящий Шарль Леклер. С фотографии из личного дела. С удостоверения. Он был в форме полиции Монако. Строгий взгляд, аккуратная причёска, на груди — значок. Фотография была старой, сделанной ещё в академии, лет пять назад. На обороте шариковой ручкой, синими чернилами, было аккуратно выведено: «Леклер, Шарль. Монако. Отдел по борьбе с организованной преступностью». Шарль смотрел на фотографию и не мог пошевелиться. Время остановилось. В голове было пусто. Совершенно пусто. Только звон в ушах — высокий, противный, от которого хотелось закричать, разбить что-нибудь, выть. И бешеный стук сердца, который, казалось, был слышен во всей комнате, заглушая все остальные звуки. Макс знал. Макс знал с самого первого дня. Эта мысль обрушилась на него, как бетонная плита. Придавила к земле, не давая дышать. Шарль вспомнил их первую встречу на подпольных боях. Тот взгляд — ледяные голубые глаза, которые смотрели на него на секунду дольше, чем нужно. Тогда Шарль подумал, что это просто странность, просто особенность этого человека. Мурашки по коже, холодок по спине — он списал это на атмосферу подвала, на адреналин, на важность момента. А теперь понимал: Макс смотрел на него и видел фотографию из досье. Видел форму. Видел правду. Видел врага, который пришёл в его логово. Вспомнил, как Макс приблизил его, сделал водителем. Как доверял, казалось бы, безоглядно. Как они сближались. Как Макс спал у него на плече. Как дарил часы. Как смотрел на него тем особенным взглядом, от которого у Шарля внутри всё таяло. Всё это время Макс играл с ним. Шарль почувствовал, как пол уходит из-под ног. Комната качнулась, стены поплыли, книги на стеллажах затанцевали в глазах. Он опустился в кресло — чудом попал, ноги просто подкосились — сжимая фотографию в руке так сильно, что край бумаги впился в ладонь, оставляя красный след. — Твою мать, — прошептал он. — Твою мать, твою мать, твою мать. Слова вылетали сами, как проклятия, как молитва, как заклинание против реальности. Мысли заметались, как обезумевшие птицы в клетке, бьющиеся о прутья, ломающие крылья. Если Макс знал с самого начала, почему он не убил его? Почему позволил приблизиться? Почему... почему впустил в свою жизнь? В свои мысли? В своё тело? Ответов не было. Только вопросы, вопросы, вопросы, которые кружились в голове, сталкивались друг с другом и разлетались осколками, ранящими мозг. Шарль сжал голову руками. Пальцы запутались в волосах, дёрнули, пытаясь унять боль. В висках стучало так, что, казалось, череп сейчас треснет, разлетится на куски, и всё это безумие выльется наружу. Он вспомнил ночь в мотеле. Вспомнил, как они влетели в номер, грязные, окровавленные, на адреналине. Как Макс смотрел на него — не как на водителя, не как на подчинённого, а как на равного. Как сказал: «Ты живой. Понимаешь? Ты живой». Вспомнил, как Макс прижал его к стене, впился в губы поцелуем. Грубо, жадно, будто в последний раз. В его глазах были адреналин, страх, страсть — всё вместе, смешанное в один дикий коктейль. Вспомнил, как потом они лежали на узкой кровати, тяжело дыша, мокрые от пота. И как Макс сказал: «Забудь. Этого не было». Он уже тогда знал. Знал, что Шарль полицейский. Знал, что этот человек — враг. И всё равно... всё равно был с ним. Всё равно целовал. Всё равно держал в объятиях. — Что ты со мной делаешь? — прошептал Шарль в пустоту. Ответа не было. Он посмотрел на фотографию. На себя в форме. На того человека, которым он был когда-то. Того, кто приехал в Мексику с чёткой целью: внедриться, собрать информацию, уничтожить картель. Того, кто должен был предать Макса. А теперь? Теперь он сидел в кабинете человека, которого должен был уничтожить, сжимал в руках доказательство того, что его игра была раскрыта с самого начала, и чувствовал только одно: предательство. Не то, что он совершит. А то, что совершили с ним. Макс знал. Всё это время знал. Смотрел на него, разговаривал, прикасался — и знал. — Зачем? — прошептал Шарль. — Зачем ты всё это делал? Он перебирал в памяти каждую минуту, проведённую с Максом. Каждый взгляд, каждое слово, каждое прикосновение. Как детектив, собирающий улики. Как следователь, допрашивающий собственные воспоминания. Вот они сидят в комнате с постерами, пьют виски, и Макс рассказывает о щенке в сарае. О том, как отец заставил его убить. О пустоте внутри. Голос его дрожал. Глаза были влажными, почти мокрыми. Неужели это было игрой? Вот они в мотеле после перестрелки. Макс прижимает его к стене, целует грубо, жадно. В его глазах — настоящая, неподдельная страсть. Неужели это можно сыграть? Вот Макс спит у него на плече, расслабленный, беззащитный, впервые за долгое время без кошмаров. Его дыхание ровное, лицо спокойное, губы чуть приоткрыты. Неужели это было притворством? Вот разговор с сестрой по видео. Тот голос, мягкий, почти детский. Та улыбка, тёплая, настоящая. Тот Макс, которого никто не знал. Неужели и это — ложь? Шарль не знал. И это незнание разрывало его на части. — Сука, — выдохнул он. — Сука. Он встал, прошёлся по комнате. Ноги были ватными, но двигаться нужно было, чтобы не сойти с ума. Остановился у стеллажа, упёрся лбом в корешки книг. Дерево было прохладным, гладким. Он стоял так, чувствуя, как бешено колотится сердце, как дрожат руки. Надо было что-то делать. Уходить. Бежать. Звонить Карлосу. Сообщить, что операция провалена. Что Макс знает. Что он в опасности. Но руки не слушались. Тело не слушалось. Ноги приросли к полу. Он думал о Максе. О том, как тот выглядел, когда спал у него на плече. Спокойный, расслабленный, беззащитный. Впервые за долгое время спал без кошмаров. Это тоже была игра? Шарль сжал зубы. Нет. Не могла. Не мог человек так играть. Не мог смотреть так, как смотрел на него Макс, и при этом врать. Не мог целовать так, будто от этого зависела жизнь, и при этом рассчитывать. А если мог? Если он настолько хороший актёр, что способен на это? Если все эти месяцы — одна большая постановка, а он, Шарль, просто зритель, который даже не понимает, что смотрит спектакль? Шарль выругался снова. Слова, которые он редко использовал в обычной жизни, сейчас лились рекой, потому что никакие приличные выражения не могли передать то, что творилось внутри. Боль, ярость, страх, любовь — всё перемешалось в один вязкий комок, застрявший в горле. Он вернулся в кресло, сел, уставился в стену. На стене висела небольшая картина — морской пейзаж. Волны, скалы, чайки. Шарль смотрел на неё и не видел. Мысли не унимались. Он вспомнил, как Макс однажды сказал: «Я знаю, кто ты». Тогда это прозвучало как шутка. Как намёк на что-то. Шарль отшутился, перевёл разговор, подумал, что Макс просто играет. А теперь... Теперь всё вставало на свои места. Макс знал. И позволил всему случиться. Позволил Шарлю приблизиться. Позволил влюбиться в себя. — Зачем? — прошептал Шарль снова. Телефон завибрировал в кармане. Шарль вздрогнул так, будто его ударили током. Достал, посмотрел на экран. Сообщение от Макса: «Вернусь через пару часов. Скучаешь?» Шарль смотрел на экран. Буквы расплывались перед глазами. Палец завис над клавиатурой. Что ответить? «Да, скучаю, любимый»? Или «Ты знал всё это время, предатель»? Или просто «Я нашёл фотографию»? Он отложил телефон. Не ответил. Не мог.

***

Остаток дня тянулся бесконечно. Шарль сидел в кресле, сжимая фотографию, и думал. Думал, думал, думал. Время то останавливалось, то летело с бешеной скоростью. Солнце за окном — если здесь были окна, он не заметил — переместилось, тени стали длиннее, потом исчезли совсем, зажглись лампы под потолком. Он перебирал варианты. Может, Макс не знает, что это фото из полицейского дела? Может, это просто ошибка? Может, кто-то другой положил её сюда, чтобы подставить Макса? Может, это часть какой-то другой игры? Но нет. Фотография была старая, потрёпанная, с пометками на обороте. Это была копия из его личного дела. Такие фотографии делают только в полиции. Такие фотографии не попадают в руки случайных людей. Макс знал. Сомнений не было. Шарль вспомнил все странности, которые замечал, но не придавал значения. Как Макс иногда смотрел на него слишком пристально. Как задавал вопросы, которые, казалось, проверяли его легенду. Как однажды сказал: «Ты плохой врун». Он тогда отшутился, подумал, что это просто наблюдение. А теперь понимал: Макс просто давал ему возможность признаться. Ждал, когда Шарль сам всё расскажет. — Твою мать, — прошептал Шарль. Он чувствовал себя идиотом. Полным, законченным идиотом. Думал, что он охотник, а оказался дичью. Думал, что ведёт игру, а всё это время был пешкой. И самое страшное — он не мог ненавидеть Макса за это. Потому что помнил его глаза. Помнил его голос. Помнил, как он сказал: «Я тебе доверяю». Если это было игрой, то Макс — лучший актёр в мире. Лучше, чем все, кого Шарль видел в кино и в жизни. Но если нет? Если он действительно доверял, зная, кто Шарль? Зная, что этот человек может уничтожить его одним звонком? Эта мысль обжигала. Проникала под кожу, в самую душу, заставляла сердце биться чаще. — Что мне делать? — спросил Шарль у пустоты. Ответа не было.

***

Вечером вернулся Макс. Шарль слышал его шаги в коридоре — уверенные, тяжёлые, знакомые до боли. Слышал его голос — он разговаривал с кем-то по телефону, отдавал короткие распоряжения: «Да», «Нет», «Завтра решим». Потом шаги приблизились, дверь открылась. — Привет, — сказал Макс, входя. На нём была та же одежда, что утром, только рубашка немного помялась, а волосы растрепались — русые пряди, зачесанные обычно набок, сейчас падали на лоб, закрывая шрам на виске. — Что не писал? Шарль смотрел на него. На этого человека, который был для него всем. Который знал его тайну с самого начала. Который позволил ему влюбиться. Фотография жгла карман. Жгла кожу, жгла душу, жгла каждую клетку тела. Он чувствовал её вес, её край, её проклятое присутствие. — Устал, — ответил он. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна. Макс подошёл ближе. Вгляделся в его лицо. Внимательно, пристально, как умел только он. — Ты чего? — спросил он. — Случилось что? — Нет. Всё нормально. — Врёшь. Шарль усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — Ты всегда говоришь, что я плохой врун. — Потому что это правда. — Макс сел рядом на диван. Совсем близко. Шарль чувствовал тепло его тела, запах — знакомый, родной, от которого хотелось закрыть глаза и забыть обо всём. — Рассказывай. Шарль смотрел на него. На его лицо — спокойное, с лёгкой усталостью после рабочего дня. На его глаза — голубые, ледяные, но сейчас в них было тепло. На его руки, которые так часто касались его. И вдруг понял, что не может. Не может сейчас. Не может вот так, сразу. Слишком больно. Слишком страшно. Страх парализовал его, сковал по рукам и ногам. — Ничего не случилось, — сказал он. — Правда. Просто устал. Макс кивнул. Не поверил — Шарль видел это в его глазах. Но не стал давить. Никогда не давил, когда Шарль не был готов говорить. Это было в нём — странное уважение к чужим границам, неожиданное для человека его профессии. — Ладно. Отдыхай. — Он встал, потянулся. — Я в душ. Потом поужинаем. Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Шарль остался один. Он достал фотографию из кармана. Посмотрел на неё долгим взглядом. На себя в форме. На того человека, которым он был когда-то. Потом убрал обратно. Сегодня он ничего не скажет. Не сможет. Но завтра... Завтра придётся решать.

***

Ночью он не спал. Лежал на диване, смотрел в потолок. Часы на запястье тикали, отсчитывая секунды. Тик-так, тик-так, тик-так. Те самые часы, которые подарил ему Макс. Подарил, уже зная, кто он. — Зачем? — прошептал Шарль. — Зачем ты это сделал? Ответа не было. Только тишина и боль, разрывающая грудь изнутри. Он думал о том, что будет завтра. О том, что скажет Максу. О том, как посмотрит ему в глаза. О том, что будет, если правда выйдет наружу. О том, что будет, если они оба признаются в том, что знают. Он думал о Карлосе, о Вассёре, о задании. О том, что должен сделать. О том, что от него ждут результатов. И о том, что не сможет. Потому что любит. Потому что пропал. — Что же ты делаешь со мной? — прошептал он в темноту. Макс не ответил. Спал за стеной, не зная, что его тайна раскрыта. Не зная, что завтра всё может рухнуть. А Шарль лежал и ждал утра. Ждал момента, когда придётся смотреть в эти глаза и решать, что делать дальше. Утро наступило слишком быстро.