Жаль, что мы встретились

Балконная дверь не поддавалась. Шарль дёрнул ещё раз — дерево жалобно скрипнуло, но засов даже не шелохнулся. Ржавый, старый, вросший в петли за годы, что эта гостиница стояла здесь, на окраине, принимая случайных постояльцев и таких же случайных пленников. Шарль выругался сквозь зубы, прижался лбом к холодному стеклу. За ним была темнота — и свобода. Четыре метра вниз, асфальт, старое дерево слева, если присмотреться. И патрульные машины у входа, которые он видел из другого окна. Он отошёл на шаг, огляделся. Комната была маленькой, душной, почти такой же, как та, в которой они с Максом прятались после перестрелки. Та же дешёвая мебель, тот же запах сырости и табака. Только тогда Макс был рядом. Дышал, жил, говорил — «завтрак через час». А сейчас Шарль был один. И через час, сука, начнётся рейд. Он подошёл к двери, прислушался. За дверью было тихо. Слишком тихо. Охранники, которые привезли его, наверное, уже уехали — готовиться к рейду. Или просто пили кофе где-то внизу, не ожидая от него никакой хуйни. Шарль надеялся на второе. Потому что первое означало, что он в полной жопе. Он вернулся к балконной двери. Попробовал ещё раз — дёрнул резче, вкладывая в движение весь вес тела. Дерево треснуло, засов жалобно звякнул, но не поддался и не подумал. — Блядь. Шарль отошёл, сел на кровать. Пружины заскрипели под ним — жалобно, устало, как больной пёс, которого пора усыпить. Он смотрел на свои руки. Они лежали на коленях, спокойные, неподвижные. Не дрожали. Вообще. И это было страшнее всего. Он не чувствовал страха. Не чувствовал паники. Только холодную, звенящую пустоту внутри — ту самую, о которой говорил Макс. Ту, которая приходит, когда уже всё равно. Когда терять нечего. Когда остаётся только идти вперёд, потому что назад дороги нет. Шарль посмотрел на окно. Второй этаж. Внизу — асфальт. Но чуть левее, под окном соседней комнаты, росло старое дерево — раскидистое, с толстыми ветвями. Если открыть окно, можно попробовать спуститься. Если открыть. Если не сломать шею. Если охрана не заметит. Если Макс ещё жив. Эта мысль ударила под дых, как пуля. Как та пуля, которую он не выпустил в Макса. Как та, которая могла прилететь в ответ. Жив ли он? Сейчас? В эту секунду? Пока Шарль сидит здесь, на продавленной кровати, в вонючей гостинице, смотрит на свои руки и слушает, как за стеной кто-то смотрит чёртову мыльную оперу? Шарль закрыл глаза. В темноте за веками встало лицо Макса. Бледное, усталое, с тёмными кругами под глазами. С русой прядью, падающей на лоб. С голубыми глазами, в которых иногда появлялось тепло — то самое, ради которого Шарль готов был на всё. Он вспомнил, как они просидели всю ночь в библиотеке особняка, когда готовили документы для семьи Макса. Как Макс, уставший до чёртиков, всё равно проверял каждую бумагу, каждую букву, каждую запятую. Как потом, когда всё было готово, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. И сказал тихо, почти неслышно: «Спасибо, Шарль. Если бы не ты... я бы не справился». Шарль тогда не ответил. Просто взял его за руку. И они сидели так — молча, в тишине, слушая, как за окном шумит ночной Мехико. И это было лучше любых слов. Вспомнил, как в мотеле, после перестрелки, Макс прижимал его к стене и целовал так, будто это в последний раз. Будто время остановилось. Будто за дверью не было ни войны, ни крови, ни смерти. Только они. Только этот момент. Только горячие губы и дрожащие руки. Вспомнил, как Макс спал у него на плече в особняке. Впервые за долгое время — без кошмаров. Лицо расслабленное, почти детское, дыхание ровное и спокойное. Шарль тогда смотрел на него и думал: «Я пропал». И был прав. Теперь Макс там. Один. Под пулями. Или уже... — Не смей, — прошептал Шарль. — Не смей умирать, сука. Он встал. Подошёл ко входной двери — той, что вела в коридор. Прислушался. Тишина. Только где-то далеко работал телевизор. Он вспомнил, как однажды Макс сказал: «В нашем мире рано или поздно кто-то продаёт. Вопрос только цены». Шарль тогда не спросил, какова цена его собственной души. А сейчас подумал — неважно. Пусть хоть всю забирают. Лишь бы Макс остался жив. Он посмотрел на засов — толстую железную пластину, прикрученную к двери болтами. Болты были старыми, ржавыми, с облупившейся краской. Шарль провёл по ним пальцем. Шляпки одного болта были сбиты — видимо, кто-то уже пытался его открутить. Или время сделало своё дело. — Будем надеяться, — прошептал Шарль. Он огляделся. На столике у кровати стояла лампа — дешёвая, с керамическим основанием, абажуром в цветочек и проводом, который тянулся к розетке. Шарль схватил её, дёрнул — провод выскочил с тихим треском, оставляя чёрные следы на пальцах. Он ударил по засову. Металл звякнул, лампа разлетелась на куски. Керамические осколки брызнули в стороны, порезали пальцы. Шарль не обратил внимания — боль была чужой, далёкой, не его. Он ударил снова — уже просто кулаком, по тому месту, где болты соединяли засов с дверью. Дерево треснуло. Засов жалобно скрипнул. — Давай, сука, — прошептал Шарль. — Давай. Ещё удар. Ещё. Кровь с разбитых костяшек закапала на пол, на джинсы, на побелевшую краску. Шарль не чувствовал боли. Внутри всё горело — ярость, страх, отчаяние. Он бил и бил, пока дерево не раскололось, пока болты не вылетели из гнёзд, пока засов не упал на пол с глухим, тяжёлым стуком. Шарль толкнул дверь. Она открылась. Коридор был пуст. Только лампы дневного света гудели под потолком, отбрасывая бледный, больничный свет на облупившиеся стены. Где-то внизу, на первом этаже, слышались голоса — двое, может, трое. Они переговаривались — о чём-то обыденном, о футболе, о том, кто кого. Не знали, что наверху пленник сбегает. Шарль двинулся к лестнице, стараясь ступать бесшумно. Кровь с разбитых пальцев капала на пол, оставляя за ним дорожку. Как хлебные крошки. Как предупреждение. Шарль зажал руку в кулак, остановил кровь. Первый этаж. Входная дверь была открыта — кто-то курил на крыльце, облокотившись на перила. Шарль узнал силуэт — один из тех, кто привёз его сюда. Тот, который сказал: «Если попытается — стреляй». Шарль замер. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. В ушах звенело от напряжения. Каждый звук казался выстрелом. Он перевёл взгляд на чёрный ход — в конце коридора, рядом с мусорными баками. Туда, куда вывозили отходы. Дверь была приоткрыта — кто-то забыл закрыть. Или специально оставили — для вентиляции, для запаха, которому было не место внутри. Шарль двинулся к чёрному ходу. Крадучись, пригибаясь, стараясь не скрипеть половицами. Каждый шаг отдавался в ушах грохотом, каждый вздох казался выстрелом. Мысли путались, сталкивались, разбегались — только одна была ясной, как лезвие ножа: выбраться. Добраться до Макса. Успеть до рассвета.

***

Улица встретила его холодом и сыростью. Было около четырёх утра — время, когда город затихал перед рассветом. Редкие фары проезжали мимо, редкие голоса доносились из открытых окон. Воздух был влажным, тяжёлым, пахло бензином и мокрым асфальтом. Где-то вдалеке выла сирена — то ли полиция, то ли скорая. Шарль не знал. И не хотел знать. Он пригнулся, пробежал вдоль стены гостиницы, прячась в тени. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони взмокли, скользили по шершавой стене. Где-то рядом стояли полицейские машины — две, с мигалками, с работающими двигателями. Шарль слышал голоса — кто-то переговаривался, кто-то курил, кто-то заряжал оружие. Щелчки затворов, лязг металла, запах пороха и пота. Рейд. Через два часа. Может, меньше. Шарль выругался про себя и побежал.

***

Он бежал по ночному Мехико, как бегут от смерти. Или к ней — он не знал. Ноги несли сами, лёгкие горели огнём, в голове стучало одно: успеть, успеть, успеть. Улицы сменяли друг друга — широкие проспекты, узкие переулки, мосты, пустыри. Город спал, но не мёртвым сном — тем тревожным, полусонным состоянием, когда всё затихает перед бурей. Тишина была звенящей, хрупкой, как лёд на луже. Шарль бежал, спотыкаясь о бордюры, хватаясь за стены домов, и думал о Максе. О том, как они встретились. Как Макс смотрел на него на подпольных боях — ледяными глазами, в которых читалось всё и ничего. Как Шарль тогда почувствовал этот взгляд спиной, ещё до того, как обернулся. Как мурашки побежали по коже, как холодок — по позвоночнику. Он тогда не понял, что это было. А теперь знал — это была судьба. Или проклятие. Или и то, и другое. О том, как Макс приблизил его, сделал водителем. Как все удивлялись — почему, зачем, с какой стати? А Макс просто смотрел на него своим ледяным взглядом и молчал. Только потом, спустя месяцы, Шарль понял: Макс проверял его. Смотрел, как долго он продержится. Как быстро сломается. Не сломался. Или сломался, но по-другому. Не так, как ожидал Макс. О том, как Макс доверял ему, когда не должен был. Как смотрел на него — не как на водителя, не как на подчинённого, а как на равного. Как на единственного, кому он мог рассказать о щенке в сарае. О том, как отец заставил его убить. О пустоте внутри. Шарль тогда слушал и боялся дышать. Потому что понимал: Макс никогда никому этого не рассказывал. Никогда. И если рассказал ему — значит, доверяет. По-настоящему. Безоговорочно. До конца. О том, как Макс спал у него на плече — впервые за долгое время без кошмаров. Лицо расслабленное, почти детское, губы чуть приоткрыты. Шарль смотрел на него и думал: «Боже, какой же он красивый». И сразу после: «Что же ты со мной делаешь?» О том, как Макс сказал: «Я люблю тебя». Эти слова до сих пор звучали в ушах, отдаваясь теплом где-то в груди. Он сказал это тихо, почти шёпотом, глядя прямо в глаза. Без страха. Без сомнений. Просто — люблю. Шарль бежал и чувствовал, как слёзы текут по щекам, смешиваясь с потом и кровью. Он не вытирал их. Пусть текут. Это единственное, что осталось от его прежней жизни — способность плакать. Скоро и это отнимут. Или уже отняли. — Держись, — прошептал он. — Держись, блядь. Он не знал, кому это говорит. Максу? Себе? Богу? Но слова вылетели сами, как молитва. Как заклинание. Как единственное, что он мог сделать сейчас.

***

Такси он поймал на полпути. Старый «фольксваген» с потрескавшимся лобовым стеклом и запахом дешёвых сигарет. Водитель — толстый мексиканец с золотым зубом — глянул на него с подозрением. Окинул взглядом разбитые руки, кровь на джинсах, бешеные глаза. Наверное, подумал — наркоман. Или беглый преступник. Или просто псих, который сбежал из дурки. — Куда, сеньор? — спросил он, не скрывая недоверия. — Шестьсот песо, — сказал Шарль, доставая из кармана мятые купюры. — И поехали быстро. Водитель посмотрел на деньги. Потом на Шарля. Потом снова на деньги. Кивнул. Шарль назвал адрес. Тот самый. Особняк в пригороде. Дом Макса. — Сеньор, там сейчас... — начал водитель. В его глазах мелькнул страх — настоящий, животный. Кто-то из местных, кто знал, что в том районе лучше не появляться. — Вези, блядь, — сказал Шарль, и голос его был таким, что водитель не стал спорить. Всю дорогу Шарль смотрел в окно. Город проплывал мимо — огни, дома, пустые улицы. Редкие прохожие, редкие машины. Где-то горел свет в окнах — кто-то не спал. Кто-то пил кофе, смотрел телевизор, обнимал любимых. Жил. А Макс там, один. Ждёт смерти. Или уже встретил её. Шарль сжал кулаки, и разбитые костяшки отозвались острой болью. Боль была хорошей. Она напоминала, что он ещё жив. Что может чувствовать. Что может бороться. Он думал о том, как Макс стоял под деревом у дома матери, смотрел на её седые волосы и не мог войти. Как его лицо светилось любовью и болью одновременно. Как он опустил руку, которая уже тянулась к калитке. И ушёл. Не оглядываясь. Шарль тогда подумал: «Как можно быть таким сильным? Как можно отказаться от единственного, что у тебя есть?» А теперь понимал: сила — это не когда бьёшь. Сила — когда отказываешься от того, что любишь, ради его безопасности. Когда стоишь под деревом и смотришь, как мать развешивает бельё, и не входишь. Потому что если войдёшь — она умрёт. Он думал о том, как Макс сказал ему: «Я не могу тебя потерять». Шарль тогда не ответил. А сейчас, глядя в окно такси, на огни ночного Мехико, он мысленно кричал: «Я тоже, блядь! Я тоже не могу тебя потерять! Поэтому живи! Слышишь? Живи!» Он думал о том, как впервые в жизни почувствовал, что такое — быть нужным. Не как агент. Не как водитель. Не как пешка. А как человек. Как тот, ради кого кто-то готов умереть. И сам готов умереть ради него. Шарль закрыл глаза. Перед внутренним взором встал Макс. Не тот, каким его видели другие — призрак, убийца, глава картеля. А тот, каким его видел только Шарль. Уставший, сонный, с чашкой кофе в руке. Сказал: «Завтрак через час». И Шарль понял, что это — счастье. Просто сидеть рядом. Слушать дыхание. Знать, что ты не один. Он открыл глаза. Посмотрел на часы. Чёрный керамический корпус, золотые вставки. Те же, что у Макса. Тикали, отсчитывая время. Времени оставалось мало. Слишком мало.

***

Особняк появился из темноты, как призрак. Белые стены, кованые ворота, пальмы у входа. Вокруг было тихо — слишком тихо. Шарль ждал сирен, выстрелов, криков. Но ничего не было. Только тишина — звенящая, хрупкая, как стекло. И редкие фонари, которые отбрасывали длинные, призрачные тени на дорожки. Шарль расплатился с водителем, вылез из машины. Ноги подкашивались, в ушах звенело, но он заставил себя идти. К воротам. К дому. К Максу. Ворота были заперты. Шарль дёрнул — не поддаются. Он выругался, полез через ограду — металлические прутья царапали кожу, рвали одежду, впивались в ладони. Он не чувствовал. Только одна мысль: успеть. Спрыгнул вниз, приземлился на четвереньки. Больно — колени, ладони, рёбра. Вскочил, отряхнулся. Побежал к дому, выбивая дверь плечом. Дверь распахнулась. Внутри было темно. — Макс! — заорал Шарль. — Макс, ты здесь? Тишина. Ничего. Только часы на стене тикали — тяжело, размеренно, как приговор. И где-то за окном ухала сова. Шарль пробежал по первому этажу. Гостиная, пустая, с белыми диванами, которые казались серыми в полумраке. Библиотека, полная книг, которых никто не читал. Кабинет, где они проводили долгие ночи, готовя документы. Везде пусто. Он взбежал по лестнице на второй этаж. Спальня Макса — дверь открыта, кровать не заправлена. Шарль провёл рукой по простыне — холодная. Давно пустая. — Где ты, блядь? — прошептал он. И вдруг понял. Фабрика. Там рейд. Там Макс. Забыл про двойника, про план, про всё. Просто знал — Макс там. Потому что где ещё он мог быть? Шарль выбежал из дома, не закрывая двери.

***

Двигатель взревел, как раненый зверь. Шарль вжал педаль газа в пол, вылетая с паркинга. Шины завизжали по асфальту, оставляя чёрные следы, пахнущие горелой резиной. Он мчался по ночному Мехико, сжимая руль так, что костяшки побелели. В голове стучало: успеть, успеть, успеть. Перед глазами стояло лицо Макса. Улыбающееся, усталое, живое. Город проплывал за окном — размытый, чужой, враждебный. Шарль не замечал его. Он видел только дорогу. Только свет фар. Только время, которое утекало сквозь пальцы. — Макс, — прошептал он. — Макс, держись. Я еду. Слышишь? Я еду. Слова повисли в воздухе. Как клятва. Как надежда. Как последнее «прости» тому, кого он уже не успеет спасти.