Жаль, что мы встретились

Фабрика выросла из темноты, как бетонный монстр. Шарль летел по разбитой дороге, подпрыгивая на ухабах, и видел, как впереди, в небе, медленно кружат вертолёты. Два. Может, три. С прожекторами, с чёрными силуэтами внутри. Их лучи шарили по земле, выхватывая из темноты то груду мусора, то ржавые контейнеры, то бетонные стены старой фабрики. Гул двигателей накрывал всё вокруг — тяжёлый, давящий, как бомбардировщики над городом. Он вибрировал в грудной клетке, отдавался в зубах, в позвоночнике, в самых кончиках пальцев, сжимавших руль. Красные огни мигали на брюхе машин, и Шарль смотрел на них и не мог отвести взгляд. Как на змей. Как на смерть, которая кружит над головой, выбирает, куда упасть. Одно неверное движение — и прожектор выхватит его машину, и тогда всё. Тогда его убьют свои же. Или схватят. Или он наконец-то перестанет чувствовать этот вечный, въедливый страх, который преследовал его с первой минуты в этом городе. — Блядь, — прошептал он. — Блядь, блядь, блядь. Он сжал руль так, что кожа на ладонях натянулась до трещин. Разбитые костяшки болели — пульсирующая, острая боль, которая отдавалась в локти, в плечи, в самую душу. Кровь сочилась из свежих ран, пачкала руль, оставляла липкие следы на коже. Но он не замечал. Не мог замечать. Всё, что он видел — это фабрика. Там, за бетонными стенами, в этих стерильно-белых коридорах, в комнате с постерами, которые они смотрели ночами, в кабинете с книгами и старым деревом, за которым скрывался тайный проход — там был Макс. Живой или мёртвый — он не знал. Боялся знать. Отгонял эту мысль, как только мог, но она возвращалась снова и снова, как волна, как прилив, как цунами, которое сносит всё на своём пути. Он представил, как входит в кабинет и видит его на полу. В луже крови. С открытыми глазами, которые смотрят в потолок, но уже ничего не видят. Вечно открытыми. Вечно пустыми. Шарль тряхнул головой, отгоняя видение. Нет. Только не это. Он влетел на паркинг, не сбавляя скорости. Визг тормозов разорвал ночь, эхо ударилось о бетонные стены и вернулось к нему многократным повторением. Машину занесло, задние колёса заскользили по гравию, и Шарль едва выровнял руль, в последний момент удержав внедорожник от столкновения со стеной. Двигатель чихнул и заглох. Тишина. Нет, не тишина. Вертолёты. И ещё кое-что. Шарль прислушался, и сердце его ухнуло в пятки. Выстрелы. Одиночные, приглушённые расстоянием, но от этого не менее страшные. Они доносились изнутри здания. Короткие очереди — та-та-та, та-та-та — и одиночные хлопки, после которых наступала тишина, ещё более жуткая, чем сами выстрелы. Рейд уже начался. Шарль выскочил из машины, не закрыв дверь. И тут же споткнулся, едва не упав — ноги подкосились, будто земля ушла из-под них. Он вцепился в стену, обдирая ладони о шершавый бетон, и заставил себя встать. Внутри всё дрожало — не от холода, а от того, что происходило. От предчувствия. От того липкого, холодного ужаса, который разливался по венам, как яд, как отрава, как что-то, от чего хочется выть, но нельзя. Потому что если начать выть — уже не остановишься. Шарль побежал к входу, спотыкаясь о гравий, хватаясь за стены, чтобы не упасть. Ноги не слушались, лёгкие горели, дыхание вырывалось хрипами. Ему казалось, что он бежит целую вечность. Что этот бетонный коридор никогда не кончится. Что Макс уже там, мёртвый, ждёт его, и он не успеет, никогда не успеет, потому что всегда опаздывает, всегда, блядь, на секунду позже, чем нужно. Он вспомнил отца. Как мать звонила в больницу, а он стоял рядом и смотрел на её лицо, которое менялось, становясь чужим, старым, мёртвым. Как она уронила трубку, и он поднял её, и услышал чей-то голос: «Мадам Леклер? Ваш муж... нам очень жаль...» Шарль тогда ничего не понял. А сейчас понял — он всегда опаздывает. К отцу опоздал. К Максу опоздает тоже. — Нет, — прошептал он, перепрыгивая через ступеньки. — Нет, нет, нет. Он ворвался в здание, и воздух ударил в лицо — спёртый, горячий, пропитанный гарью, порохом и кровью. Запах был знакомым — Шарль вдыхал его много раз за эти месяцы. На складах, в перестрелках, в мотеле, когда они с Максом перевязывали друг другу раны. Но сейчас он ударил в ноздри с особой силой, въедаясь в лёгкие, оседая на языке металлическим привкусом. Кровь. Свежая. Ещё не свернувшаяся. Шарль замер на секунду, прислушиваясь. Где-то наверху, на третьем этаже, раздавались шаги — много шагов, тяжёлых, уверенных. Команды на испанском. Щелчки затворов. — Обыскать всё. Никого не выпускать. Шарль метнулся к лестнице. Первый этаж — пусто. Разбитые стёкла хрустели под ногами, перевёрнутые стулья валялись на полу, гильзы блестели в свете мигающих ламп — медные, маленькие, ещё тёплые. Кто-то стрелял. Много стрелял. Стены в выбоинах, бетонная крошка хрустит под ногами, как сахар, как песок, как что-то, что не должно быть здесь. Шарль наступил на что-то мягкое — тряпка? Или... он не стал смотреть. Не сейчас. Потом. Если будет потом. Он влетел на лестницу, перепрыгивая через ступеньки, хватаясь за перила, которые шатались и скрипели под его весом. Второй этаж. Коридор. Комната с постерами. Дверь выбита — висит на одной петле, жалобно скрипит, когда он проходит мимо. Шарль вбежал внутрь и замер. Кровь ударила в голову, застучала в висках, зазвенела в ушах. Комната была разрушена. Постеры сорваны со стен — «Криминальное чтиво» валялся на полу, затоптанный, в каких-то тёмных пятнах, «Бешеные псы» висел на одном гвозде, перекосившись. Диван перевёрнут, столик разбит, книги разбросаны по полу — те самые книги, которые Макс читал по ночам, с пометками на полях, с закладками на любимых страницах. В воздухе пахло порохом — так сильно, что слезились глаза. На стене, там, где висел постер с Винсентом и Джулсом, зияла дыра. Пуля. Или осколок. Но Макса не было. Шарль почувствовал, как внутри всё оборвалось. Как сердце, которое только что колотилось где-то в горле, вдруг остановилось и упало в пустоту. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Он выбежал в коридор, не разбирая дороги. Где-то внутри, в самой глубине, завывала пустота — та самая, о которой говорил Макс. Та, которая приходит, когда теряешь всё. Кабинет. Дверь закрыта. Шарль ударил плечом — не поддалась. Ударил ещё раз — с грохотом, с треском, с болью в плече, которая отозвалась во всём теле, от шеи до копчика, от рёбер до кончиков пальцев. Дверь открылась. Макс сидел за столом. Живой. Шарль увидел его и не поверил своим глазам. На секунду показалось, что это галлюцинация. Что мозг, перегруженный страхом, рисует то, что хочет видеть. Но Макс был настоящим — бледный, в крови, с пистолетом в руке, но живой. Он сидел за своим массивным деревянным столом — тем самым, который привёз из Роттердама, который ненавидел, но не выбрасывал. Прямо, почти непринуждённо, будто не вокруг гремел рейд, будто не вертолёты кружили над крышей, будто не смерть стояла на пороге, облизываясь, как голодный пёс. Рубашка на нём была разорвана, на рукаве — тёмное пятно, которое расползалось всё шире, захватывая новые участки ткани. Кровь. Своя. Шарль видел, как она капает на пол — тяжёлыми, густыми каплями, оставляя тёмные следы на светлом бетоне. Лицо бледное, под глазами — тени, которые, казалось, уходили вглубь черепа. На скуле — свежая царапина, из которой ещё сочилась розовая сукровица. Но глаза. Его глаза — голубые, ледяные, бешеные — смотрели на Шарля. В них не было пустоты. Только страх. Только облегчение. Только любовь. И ещё что-то, чего Шарль никогда раньше не видел. Прощание. Шарль почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он не знал, почему. Не мог объяснить. Но что-то было не так. Что-то в том, как Макс сидел — слишком спокойно, слишком прямо, слишком... готово. — Ты как? — выдохнул Шарль, подбегая к нему. Он опустился на колени рядом с креслом, заглядывая в лицо Макса, ища подтверждение, что тот действительно жив, что это не сон, не обман. — Живой, — ответил Макс. Голос его был хриплым, будто он не пил несколько дней. Будто каждое слово давалось с трудом, как по битому стеклу. — А ты, блядь, что здесь делаешь? — Сбежал. — С ума сошёл? — Возможно. — Шарль усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Без тебя никак, Макс. Ты же знаешь. Макс смотрел на него долгим взглядом. В этом взгляде была такая глубина, что Шарль чувствовал себя тонущим. Тонущим в ледяной воде, в которой нет дна. — Идиот, — сказал Макс. — Знаю. Они смотрели друг на друга, и время остановилось. Вокруг всё гремело, стреляло, взрывалось — но здесь, в этом кабинете, была тишина. Только их дыхание. Только их сердца, бьющиеся в унисон. — Макс, — сказал Шарль. Голос его дрогнул. — Что-то не так. Я чувствую. — Всё нормально. — Не ври мне. Я тебя знаю. Ты... ты смотришь на меня так, будто прощаешься. Макс молчал. Провёл рукой по лицу, потёр глаза — жест был такой усталый, будто он не спал неделю. Будто нёс на плечах весь мир. Будто этот мир сейчас рухнет, и он знает об этом, но ничего не может сделать. — Макс, — Шарль схватил его за руку. — Что ты задумал? В этот момент снаружи раздался взрыв. Стены дрогнули, с потолка посыпалась штукатурка — белая, мелкая, как мука. Шарль пригнулся, закрывая голову руками. Крупный кусок бетона упал рядом с ногой, разлетелся на мелкие осколки. Где-то за окном заорали люди, кто-то стрелял длинными очередями — не пистолетные выстрелы, а что-то тяжелее, военное. Автоматы. Много автоматов. — Сколько у нас времени? — спросил Шарль, поднимая голову. — Минут десять, — ответил Макс, тоже пригибаясь. — Потом они будут здесь. — Что будем делать? — Уходить. — Ты не договариваешь. — Шарль, сейчас не время. — А когда время? — Шарль встал, подошёл к нему вплотную. — Когда ты будешь лежать в луже крови? Когда я буду держать тебя за руку и смотреть, как ты умираешь? Когда? Макс посмотрел на него. И вдруг — впервые за всё время — его лицо дрогнуло. Маска треснула. Шарль увидел под ней то, что Макс прятал от всех. Усталость. Страх. И любовь — такую огромную, что, казалось, в этой комнате не хватает места. — Ты прав, — сказал Макс. — Времени нет. Он протянул руку к столу, взял конверт — белый, плотный, с загнутыми уголками, с отпечатками пальцев на бумаге. Бумага была мятая — видно, он держал её в руках много раз. Сжимал. Разжимал. Снова сжимал. — Что это? — спросил Шарль. Голос его сел, превратился в хрип. — Письмо, — сказал Макс. — На случай... если что-то пойдёт не так. — Что значит «если что-то пойдёт не так»? — Если я не выйду. Шарль смотрел на конверт. На белый квадрат, который вдруг стал центром вселенной. На бумагу, на которой Макс, наверное, выводил буквы дрожащей рукой, перечёркивал, писал заново. Которую носил с собой, как амулет. Как прощание. — Ты не умрёшь, — сказал Шарль. — Шарль... — Нет. — Шарль шагнул к нему. — Ты не умрёшь. Мы выйдем вместе. Ты понял? Вместе. Я не для того, сука, через всё это дерьмо прошёл, чтобы ты сейчас решил поиграть в героя. Не для того я врал Вассёру. Не для того я предал всех. Не для того я полюбил тебя. Макс смотрел на него. В глазах стояли слёзы — настоящие, живые, солёные. Шарль видел, как они скатываются по щекам, смешиваясь с кровью. — Возьми, — сказал Макс. — Просто на всякий случай. — Я не хочу это брать. — Возьми, блядь. Шарль взял конверт. Бумага была тёплой — от рук Макса, от его тела. Он сунул его во внутренний карман куртки, туда, где билось сердце. Бумага шуршала, касаясь кожи через тонкую ткань футболки, и это прикосновение было как ожог. Как клеймо. Как напоминание о том, что этот день может стать последним. — Ты прочитаешь его потом, — сказал Макс. — Если придётся. — Не придётся. — Если придётся, — повторил он, и голос его был твёрдым, как сталь, — ты прочитаешь. И поймёшь. Шарль хотел спросить — что поймёт? Но не спросил. Боялся ответа. Макс встал. Поморщился от боли, прижимая руку к боку. Кровь сочилась сквозь пальцы, капала на пол — тяжёлая, густая, почти чёрная в мигающем свете ламп. — Пора, — сказал он. Они вышли в коридор. Вертолёты гудели прямо над головой. Прожекторы скользили по стенам, выхватывая из темноты то дверь, то лестницу, то их собственные тени. Тени плясали на стенах как призраки, как предвестники чего-то нехорошего, что уже стояло на пороге. Шарль чувствовал это кожей. Каждой клеткой. Каждым нервом. В воздухе висело что-то тяжёлое, липкое, неотвратимое. Как запах озона перед грозой. Как тишина перед выстрелом. Как последняя минута перед тем, как мир рухнет. Он посмотрел на Макса. Тот шёл впереди, чуть прихрамывая, прижимая руку к боку. Волосы растрепались, на спине — пятна крови. Чужой или своей — неважно. — Макс, — сказал Шарль. — М? — Ты же не бросишь меня? Обещай. Макс остановился. Обернулся. В свете мигающей лампы его лицо казалось восковым, почти прозрачным. — Обещаю, — сказал он. Но Шарль не поверил. Потому что в глазах Макса он увидел то, что хотел скрыть. Прощание. Он уже попрощался. Он уже знал, что не вернётся. — Идиот, — прошептал Шарль. — Знаю, — ответил Макс. Они пошли дальше. В темноту. В неизвестность. В те десять минут, которые должны были решить всё. Шарль шёл и чувствовал, как конверт жжёт грудь. Как бумага нагревается от его тела, как буквы, которые он не видел, прожигают кожу. Он не знал, что там написано. Не знал, почему Макс отдал его именно сейчас. Не знал, что будет через десять минут — когда закончится этот отсчёт, который они вели молча, шагами, дыханием, ударами сердца. Он знал только одно: этот день станет самым страшным в его жизни. Потому что что-то внутри, где-то там, где живут предчувствия, уже плакало. И ничего нельзя было с этим сделать.