Unwell

Андреа держалась на кофеине, адреналине и чистом упорстве. Не то чтобы она не заботилась о себе — она хорошо ела, пила воду и даже ложилась спать в разумное время. Но дни тянулись долго, а истории не писались сами собой. Хорошая новость? У неё осталось всего три дня. Ещё три дня раннего утра и поздней ночи. Ещё три дня, в течение которых она будет проводить интервью, расшифровывать записи и вносить последние правки. Ещё три дня — и она сможет выйти из самолёта и снова оказаться в объятиях Миранды. Утром она пыталась связаться с местным депутатом, которого, как известно, было непросто застать для интервью, а после обеда сидела в кофейне и писала статью, сверяясь с цитатами и перекрёстными ссылками на источники. Статья была хороша. Солидна. В ней чувствовалась глубина расследования, от которой у неё внутри всё сжималось в предвкушении. Это была не гламурная журналистика, но она была настоящей и имела значение. Но к тому времени, как она закончила, в груди снова появилось ощущение сдавленности. Неплохое. Андреа повела плечами, пытаясь избавиться от этого чувства. Она знала, что не выкладывается на полную, как раньше. Она была осторожна и старалась совмещать работу и заботу о здоровье, чего раньше никогда не делала. Но стресс всё равно подкрадывался, как бы она ни старалась его избегать. Удивительно, как быстро тоска по Миранде стала привычкой. Она всегда считала, что Миранда — из тех людей, которых нужно видеть, чтобы по-настоящему полюбить — требовательных, невозможных, стихийных, занимающих всё доступное пространство. Но расстояние ничего не изменило. Скорее, стало только хуже. Она ощущала отсутствие Миранды во всем. В пустом месте рядом с ней на кровати, в те моменты, когда инстинктивно тянулась к телефону, чтобы сказать ей что-нибудь смешное. Она не была несчастна. Всё ещё оставалась собой — яростной, независимой, преданной своей работе, способной справляться с трудностями. Но чего-то всё-таки не хватало. И через три дня она это вернет. Её телефон зажужжал рядом с ноутбуком, на экране высветился знакомый контакт. Кэссиди Пристли. Андреа ухмыльнулась и тут же ответила: — Чем обязана такой чести? Голос Кэссиди звучал чётко, с нотками веселья. — Ты не ответила в групповом чате. Андреа моргнула и на секунду отвлеклась от телефона, чтобы проверить сообщения. Конечно же, в групповом чате близнецов, который назывался просто «Приходской хаос», было тридцать два непрочитанных сообщения. — Боже мой, — пробормотала Андреа, быстро пролистывая страницу. — Что… Почему вы спорите о теории игр? — Мы не спорим, — вмешалась Кэролайн, и её голос зазвучал в трубке. — Мы обсуждаем. — Ты явно споришь, — поправила Андреа, потягивая остывший кофе. — Кроме того, если ты хочешь, чтобы я была решающим голосом, мне понадобится гораздо больше информации. Кэссиди вздохнула. — Всё началось с «Монополии», а потом переросло в вопрос о том, стоит ли нам всегда сотрудничать или предавать друг друга в гипотетических ситуациях с высокими ставками. Андреа ухмыльнулась. — Дай угадаю: Кэролайн считает, что верность — это выдумка и что предательство — единственный способ обеспечить себе выживание? — Именно! — Кэссиди фыркнула. — А я думаю, что стоит задуматься о создании альянсов. Андреа промычала, делая вид, что размышляет. — Я имею в виду… Я понимаю, что имеет в виду Кэролайн. Кэролайн обрадовалась. Кэссиди застонала. — Но, — продолжила Андреа, растягивая слово, — я бы встала на сторону Кэссиди. Долгосрочное сотрудничество обычно приносит больше пользы, чем сиюминутная выгода. Кэссиди обрадовалась. Кэролайн застонала. — Фу, продажная, — пробормотала Кэролайн. Андреа ухмыльнулась. — Я просто понимаю стратегию, дорогая. На заднем плане послышался шорох, а затем гораздо более ледяной голос прервал разговор. — Почему, — раздался в трубке голос Миранды, спокойный, но не впечатлённый, — ты развращаешь моих дочерей? Андреа ухмыльнулась. — О, вообще‑то, я их учу. Миранда фыркнула, явно недовольная. — У меня сложилось впечатление, что они уже были слишком умны для своего же блага. — Верно, — признала Андреа, — но теперь они будут умными и принципиальными. Поздравляю, ты растишь политиков. Наступила тишина. Затем Миранда глубоко вздохнула, так, словно уже оплакивала нанесённый ущерб. — Выключи это, — сухо сказала Миранда и так же быстро, как прервала разговор, вернула телефон Кэссиди. Кэссиди хихикнула. — Ты сломала её. — Я живу ради того, чтобы её сломить, — самодовольно заявила Андреа. Кэролайн фыркнула. — Да, да. Как продвигается твоя статья? Андреа моргнула, застигнутая врасплох. — Ты спрашиваешь о моей работе? Кэролайн усмехнулась. — Андреа, ты буквально заставила нас двадцать минут разглагольствовать о теории игр. Мы стараемся быть вежливыми. Андреа смягчилась, на её губах появилась лёгкая улыбка. — Всё идёт хорошо. Дни длинные, но оно того стоит. Ещё три дня, и я вернусь. Кэссиди кивнула. — Хорошо. Мы составляем список людей, которые вывели маму из себя в твоё отсутствие. По прибытии ты получишь полный отчёт. Андреа рассмеялась. — Жду не дождусь. Они ещё немного поболтали — о школе, о последних сплетнях, о том, что близнецы хотят получить на Рождество. И к тому времени, как они закончили разговор, Андреа почувствовала себя легче. Но тяжесть в груди никуда не делась. Она хотела верить, что это просто стресс, просто усталость, просто неудачная неделя, но… Это было не так. Она знала, что это не так. И когда она проснулась посреди ночи, с болью в груди, онемевшими руками и кружащейся головой… Она позвонила Миранде. Не в службу спасения. Не местной коллеге. Миранде. Телефон зазвонил один раз. Два. Потом… — Андреа? Голос Миранды был хриплым, низким после сна, но она мгновенно проснулась. Андреа постаралась говорить нормально, но её дыхание сбилось. — Привет, прости, что разбудила. Пауза. Затем: — Скажи мне, что случилось. Андреа сглотнула. — Я… Миранда знала. Андреа слышала это в её голосе: резкость, напряжение, то, как она сдерживалась, чтобы не потребовать ответов. Вместо этого Миранда медленно, размеренно выдохнула. — Ты в постели? Андреа кивнула, хотя Миранда этого не видела. — Да. — Голова кружится? Андреа сглотнула. — Да. Миранда резко вдохнула. Затем… — Послушай меня. Андреа закрыла глаза. — Сделай медленный вдох. Затем ещё один. И ещё. Пока ты это делаешь, продолжай говорить со мной по телефону. А потом расскажи мне, что именно ты чувствуешь. Андреа так и сделала. Потому что Миранде это было нужно. А потом она призналась: — Кажется, становится только хуже. У Миранды перехватило дыхание. Негромко. Не явно. Но было. А потом — тихо, тише, чем Андреа когда‑либо слышала от неё: — Хорошо, дорогая. У Андреа перехватило дыхание. Не от страха. Не от паники. Просто… Потому что Миранда была нежна. Не злилась. Не была холодной. Не хотела ссориться. Просто поддерживала её так, как могла, на расстоянии. — Вот что мы сделаем, — ровным голосом сказала Миранда. — Ты позвонишь в местную больницу. Тебя примут. А когда тебя выпишут, ты сядешь на мой самолёт и полетишь домой. Андреа прикусила губу. — Миранда, моя работа… Миранда продолжала говорить мягко, но решительно: — Ты можешь закончить свою историю позже, Андреа. Ты можешь вернуться к ней. Но ты не сможешь сделать ничего из этого, если снова окажешься на больничной койке. Андреа знала, что она права. Знала, что Миранда не пытается контролировать её. Миранда пыталась спасти её. Снова. Андреа кивнула: — Ладно. Миранда едва слышно выдохнула. А потом сказала: — Вот это моя девочка. Андреа вздрогнула. Не от симптомов. А от её слов. От слов Миранды, сказанных так, будто она имела это в виду. Как будто Андреа принадлежала ей. Как будто Андреа была чем-то драгоценным. — Останешься на связи? — спросила Андреа, уже вставая. Миранда кивнула: — Конечно. Андреа разговаривала с Мирандой всю дорогу до больницы. Она не помнила, как одевалась. Не помнила, как надевала туфли. Помнила только голос Миранды в ухе — ровный, низкий, помогавший ей справиться. И только когда её привезли в отделение неотложной помощи, Андреа наконец сказала: — Кажется, нам пора заканчивать. У Миранды сжалось сердце. Андреа начала плакать. — Я не… — Андреа, — голос Миранды смягчился, но в нём по‑прежнему звучала властность, — я буду здесь, когда ты закончишь. Но сейчас тебе нужно сосредоточиться. Андреа сжала телефон в руке. Она знала, что Миранда права. Но ей это не нравилось. Ненавидела себя за то, что ей приходится через это проходить. Ненавидела себя за то, что рядом нет Миранды. Но больше всего она ненавидела то, насколько напугана была. Поэтому она заставила себя выдохнуть и кивнула. — Хорошо, — прошептала она. — Умница, — пробормотала Миранда, и в её голосе сквозь страх пробилась теплота. Андреа закрыла глаза. Миранда прошептала: — Я люблю тебя. У Андреа перехватило дыхание. Затем она твердо и уверенно сказала: — Я тоже тебя люблю. И сбросила звонок. Медсестра, действовала достаточно оперативно: подключила её к аппарату ЭКГ, измерила давление, сделала записи. Но Андреа достаточно хорошо разбиралась в больницах, чтобы понять, что её состояние не было критическим. И это было — пока что. Но ощущалось так, будто это было. Стеснение в груди не проходило. В руках по‑прежнему покалывало, а дыхание было слишком прерывистым и учащённым. Врач, наконец, пришёл, с усталым лицом и пронзительным взглядом. Он послушал её сердце, слегка нахмурившись. — Вы сказали, что у вас с детства пролапс митрального клапана? Андреа кивнула. — Наверное… Я только что узнала об этом. Доктор хмыкнул. — Что ж, болезнь прогрессирует. У Андреа упало сердце. — Откуда вы знаете? Он перевернул её карту и постучал ручкой по планшету. — На ЭКГ видны нарушения, а симптомы указывают на осложнения, связанные с пролапсом митрального клапана. Я хочу сделать эхокардиографию для подтверждения, но, похоже, недостаточность клапана усугубляется. Андреа почувствовала, как у неё сдавило горло. — Ваши лекарства больше не действуют, и сердце не перекачивает кровь так эффективно, как должно, — сказал врач, взглянув на пациентку. — Это объясняет ваше головокружение, онемение и тяжесть в груди. А ещё это значит, что нам нужно копнуть глубже. Андреа нахмурилась. — В каком смысле глубже? Врач замялся, потом вздохнул. — Вас когда‑нибудь обследовали на наличие волчанки? Андреа моргнула. — Что? Врач отложил карту в сторону и посмотрел ей прямо в глаза. — Это аутоиммунное заболевание, которое может поражать различные системы органов, в том числе сердце. Учитывая ваши симптомы, семейный анамнез и воспаление, которое мы наблюдаем, нам нужно рассмотреть и такую возможность. Андреа почувствовала, как внутри у неё всё сжалось. Никто никогда не говорил ей об этом. — У меня… У меня в семье не было… — Вы уверены? Здесь написано, что у вашего деда по материнской линии было больное сердце, у вашего дяди по материнской линии были необъяснимые проблемы с почками, а у вашей матери артрит, — сказал врач. — Волчанка часто передаётся по наследству, но её не диагностируют, особенно у тех, кто не проходит регулярные обследования на наличие аутоиммунных заболеваний. У Андреа перехватило дыхание. Почему никто никогда не задавался вопросом, связано ли это между собой? — То есть вы хотите сказать, что… В западно‑вирджинской больнице до этого додумались раньше, чем все мои дорогие нью‑йоркские врачи? Доктор наконец поднял на неё взгляд, не выказав никакого удивления. — Ну, — невозмутимо ответил он, — может, у нас и нет ресторанов, отмеченных звёздами Мишлен, но мы знаем, как лечить. Андреа застонала. В глубине её сознания тихий голос прошептал: «О, чёрт». Она почти не слышала, как врач говорил ей, что нужно сделать ещё несколько анализов. Почти не воспринимала слова о том, что всё серьёзно, но при своевременном выявлении болезнь поддаётся лечению. Потому что внезапно оказалось, что дело не просто в неудачной неделе. Дело в том, что внутри неё всегда было что‑то. А она даже не подозревала. Она позвонила Миранде, как только осталась одна. На первом же гудке она услышала: — Андреа. Голос Миранды звучал резко. Андреа вздрогнула. — Привет. — У тебя состояние стабильное? Андреа выдохнула. — Да. Пауза. — Ты лжёшь мне? Андреа застонала. — Нет. Пауза. Затем — немного мягче: — Скажи мне. Андреа колебалась. Потому что, сказав это, она сделала это реальным. Но Миранда заслуживала знать. Поэтому она сглотнула. И она сказала это: — Они думают, что у меня волчанка. Пауза. Дольше. Тяжелее. Затем — ровный голос Миранды. Контролируемый. — Что? Андреа поморщилась. — Это аутоиммунное заболевание. Оно объясняет, почему у меня прогрессирует пролапс митрального клапана. А ещё оно объясняет некоторые другие проблемы со здоровьем — например, почему у меня постоянно поднимается температура и почему суставы болят почти постоянно. Миранда резко выдохнула. — Андреа. Повисла тишина. Затем — ровным голосом: — И престижные медицинские учреждения Нью‑Йорка не смогли этого предотвратить? Андреа мрачно усмехнулась. — Я знаю. Унижение невыносимо. Ещё одна пауза. Затем голос Миранды — тише. Теплее. — Что теперь будет? Андреа сглотнула. — Когда я вернусь в Нью‑Йорк, мне нужно будет пройти ещё несколько обследований. Выяснить, насколько всё плохо. Но пока… Они хотят, чтобы я отдыхала. Следила за симптомами. Не напрягалась. Долгая, размеренная тишина. Затем — мягко, но настойчиво: — Возвращайся домой. Андреа выдохнула. Она хотела этого. Больше всего на свете она хотела этого. Но… — В больнице хотят понаблюдать за мной пару дней, прежде чем разрешат мне уехать. Миранда замолчала. Андреа знала, что означает это молчание. Оно означало: «Я собираюсь с тобой поспорить, но взвешиваю риск того, что буду слишком давить». На секунду Андреа подумала, что Миранда действительно может с ней поспорить. Может настоять на том, чтобы она села в самолёт прямо сейчас, будь проклята медицинская справка. Но тут раздался низкий и ровный голос Миранды. — Почему? Андреа вздохнула, потирая висок. — Потому что они не до конца уверены, был ли это предобморочный синдром или что‑то похуже. Они хотят провести ещё несколько обследований, прежде чем разрешат мне летать. Молчание. Затем — Миранда, отрывисто, но сдержанно: — И они достаточно компетентны, чтобы вынести такое решение? — Меня выпишут через несколько дней. Тогда я смогу сесть на твой самолёт. Долгое напряжённое молчание. Затем — тише, с надрывом: — Я боюсь, Андреа. Андреа закрыла глаза. Дело было в том, как Миранда это сказала. Не отрывисто, не резко, не скрывая раздражения за маской беспокойства. Это было честно. Откровенно. Уязвимо — чего Миранда редко себе позволяла. И Андреа ненавидела себя за то, что стала причиной этого. Она выдохнула, крепче сжимая телефон. — Я знаю. Пауза. Вдох. Затем — тише, мягче: — Я знаю, детка. Миранда молчала. Не проявляла нетерпения. Не раздражалась. Просто ждала. Ждала, когда Андреа поймет то, что она уже знала. Ждала, когда она перестанет сопротивляться неизбежному. И на этот раз Андреа не стала сопротивляться. Не спорила. Не настаивала на том, что с ней всё в порядке. Потому что это было не так. И если бы она притворялась, что всё в порядке, это только сильнее ранило бы Миранду. Андреа выдохнула, откинувшись на подушку. Миранда резко выдохнула. А потом — уже серьезнее, более размеренно: — И за эти два дня ты отдохнешь? Андреа вздохнула: — Да, я отдохну. — Потому что, если ты не... — Я знаю, Миранда. — Андреа смягчилась. — Обещаю. Еще одна пауза. Затем — тише: — Я подготовлю самолет. У Андреа перехватило дыхание. Не потому, что она этого не ожидала. Потому что ожидала. Потому что Миранда всегда следила за тем, чтобы у неё был путь домой. Ещё до того, как кто‑то из них решился произнести эти слова — сказать, кем они приходятся друг другу, — Миранда всегда делала всё, чтобы Андреа могла вернуться. Андреа сглотнула. — Спасибо. Миранда выдохнула. — Это даже не обсуждалось. Андреа улыбнулась. — Я знаю. Между ними повисло молчание. Не тяжёлое. Не напряжённое. Просто… полное. Затем — уже мягче, но всё же голосом Миранды: — Отдохни, дорогая. Андреа закрыла глаза. И впервые за несколько дней ей показалось, что она действительно может это сделать.