Unwell

Миранда сидела на краю больничной койки Андреа, одной рукой разглаживая перед бледной шёлковой блузки, которую она сама погладила тридцать минут назад. Рукава были мягкими, аккуратно закатанными до локтей, и Миранда не торопилась, застёгивая каждую пуговицу. Её пальцы были спокойны, хотя рука Андреа под ними слегка дрожала. — Ты суетишься, — пробормотала Андреа. — Я тебя одеваю, — ответила Миранда. — С медицинской точки зрения ты была признана неквалифицированной, чтобы сделать это без посторонней помощи. Андреа слабо ухмыльнулась. — Думаю, я бы справилась с блузкой. — Вчера ты надела носки наизнанку. — Это был стилистический выбор. Губы Миранды дрогнули. — Конечно, это было так. Андреа потянулась, чтобы убрать прядь волос с лица Миранды, но рука замерла на полпути. Миранда молча перехватила ее и аккуратно опустила руку вниз. — Хорошо, — прошептала Андреа. — Может быть, я немного шатаюсь. — Тебе можно, — тихо сказала Миранда. — Ты будешь говорить пять минут, а не взбираться на Эверест. Смех Андреа был тихим. — Не искушай меня. Я уже чувствую себя так, словно попала в эпизод «Анатомии Грей». Миранда в последний раз дернула подол рубашки Андреа и откинулась назад, критически изучая её. — Ты красивая. Немного бледная. Но красивая. — Я собираюсь вышить это на карманном платке. — Ты этого не сделаешь. Андреа слегка наклонилась вперёд. — Ты нервничаешь. Миранда не ответила. Вместо этого она встала и подошла к углу комнаты, где на пластиковой вешалке висел лёгкий пиджак. Она сняла его, стряхнула воображаемые ворсинки и накинула на плечи Андреа. Андреа наблюдала за ней тем тихим, пронзительным взглядом, который, казалось, всегда обнажал уязвимые места Миранды под строгими линиями и дорогой одеждой. — Тебе не нужно всё это делать, — мягко сказала Андреа. — Нет, нужно. Миранда взяла Андреа за запястье и осторожно провела пальцами по пульсу. Ей не нужно было произносить это вслух — она считала. Проверяла. — Ты всегда так делаешь, — с усмешкой сказала Андреа. — Думаешь, я доверяю этим машинам? — Ты не доверяешь тому, чем нельзя пригрозить по телефону. — Верно. Голос Андреа стал мягче. — Я в порядке, Миранда. Миранда наконец подняла глаза и решительно кивнула. — Хорошо. Тогда давай сделаем это.   Андреа медленно шла по коридору в пресс‑центр, отказавшись от инвалидного кресла. Миранда крепко держала Андреа за руку, словно была одновременно и сопровождающей, и опорой. Андреа была бледна, но держалась прямо и сохраняла бдительность, несмотря на действие стероидов и прерванный сон. Мероприятие было скромным: несколько журналистов, несколько сотрудников больницы, одна камера. Миранду заверили — убедили — в том, что никакого давления не будет. Андреа выступит с речью в течение пяти минут, а затем вернётся к своей койке, мониторам и лекарствам. Но когда Андреа вышла на сцену, рука Миранды соскользнула с её локтя, и в этом жесте чувствовался страх. Андреа держалась уверенно, хотя и немного скованно. Её голос звучал мягко, но твёрдо. — Я не собиралась становиться подопытным кроликом, — начала она. — Я думала, что боль в груди — это просто стресс. Я думала, что усталость — это просто лень. Я думала, что молодость делает меня неуязвимой. Но оказалось, что волчанке всё это безразлично. Миранда наблюдала за ней со стороны, скрестив руки на груди, словно её неподвижность могла удержать Андреа на ногах. — Я не обращала на это внимания, — продолжила Андреа. — Я отмахивалась. Работала допоздна. Пропускала приёмы пищи. Смеялась, когда люди говорили мне, что нужно сбавить темп. И только когда моё тело начало отказывать, я наконец прислушалась. Она посмотрела на Миранду — всего на мгновение. И что‑то промелькнуло на её лице. Не страх. Не слабость. Что‑то близкое к умиротворению. — Но теперь у меня есть люди, — сказала Андреа. — Люди, которые не стали это игнорировать. Люди, которые потребовали, чтобы ко мне относились серьёзно. И если мой голос поможет хотя бы одному человеку обратить внимание на своё тело или бороться за то, чтобы его услышали, — я буду благодарна. Повисла пауза. Андреа сделала вдох. Её рука крепче сжала трибуну. — Я боюсь завтрашнего дня. Операции. Что я… не проснусь. Но сейчас? Сейчас я жива. И у меня есть надежда. И этого должно быть достаточно. Это случилось секундой позже. Её рука дёрнулась. Тело накренилось. Микрофон треснул, упав на пол. Миранда оказалась рядом раньше всех. — Принесите носилки! — рявкнула она, и её голос разнёсся по комнате, как выстрел. Она подхватила Андреа на руки и осторожно, но быстро опустила её на пол: колени Андреа коснулись сцены, а глаза закрылись. — Пульс слабый — у неё остановка сердца… — крикнул кто‑то. Толпа погрузилась в хаос. Медсёстры бежали к ней. Мониторы пищали. Миранда обхватила лицо Андреа обеими руками и тихо, отчаянно заговорила: — Останься со мной, Андреа. Останься здесь. Ты не оставишь меня вот так. Кто‑то попытался оттащить её. Она не двигалась. — Мэм, нам нужно пространство… — Я нужна ей, — отрезала Миранда. — Позвольте мне подержать её за руку. Медсестра кивнула, широко раскрыв глаза, и разрешила. Кожа Андреа была липкой. Губы — бледными. Портативный монитор показывал ровный скачок, затем спад, затем… — У неё асистолия, — крикнул кто‑то. — Вызывайте реанимацию! Миранда не плакала. Не кричала. Но всё её тело сжалось вокруг пальцев Андреа, словно они были единственной нитью, удерживающей её от падения в бездну. Затем — двери. Колёса. Руки. Они исчезли. Миранда стояла одна на сцене, бросив пиджак на пол. Несколько секунд она не двигалась. Она просто смотрела на то место, где упала Андреа, на микрофон, лежащий на боку, и на ошеломлённые, полные сочувствия взгляды незнакомцев. Затем она быстро развернулась. Дрожащими пальцами достала телефон и написала Найджелу: Она в операционной. Всё плохо. Приезжай немедленно. Потом — Эмили: Бросай всё. Ты нужна мне здесь. Потом — близнецам: Если вы рядом, пожалуйста, приезжайте. Я в больнице. Андреа в операционной. Затем, после долгой паузы, она позвонила матери Андреа. Когда трубку сняли, голос Миранды впервые за день дрогнул. — Она в операционной. Это было сердце. Пожалуйста, просто приезжай. Затем она повесила трубку и села на край ближайшего стула, не выпуская из рук блейзер и крепко сжимая его рукава, словно поводья. В кои‑то веки ей было всё равно, кто её видит. Ей просто нужен был кто‑то, кто помог бы ей собраться, пока Андреа разбирали на части.  

***

Миранда не помнила, как ушла с пресс‑конференции или села в зале ожидания, но подлокотники кресла показались ей слишком жёсткими, а в зале было слишком шумно и светло — каждый шаг отдавался эхом, как будто рядом был врач, а его отсутствие — как наказание. Её телефон снова зазвонил. Она посмотрела на экран по привычке. Кэссиди: Мы снаружи. Какое крыло? Её пальцы напечатали ответ раньше, чем она осознала, что говорит. Миранда: Зал ожидания кардиохирургии, третий этаж. Северные лифты. Она слишком резко встала, чуть не выронив телефон. Через минуту в коридоре появились Кэссиди и Кэролайн. Волосы Кэролайн были заплетены в косу набок, с одного плеча свисала просторная толстовка Нью‑Йоркского университета. Увидев Миранду — по‑настоящему увидев её, — она замерла. — Мам, — произнесла она. Это слово прозвучало как стук в глухую дверь. Кэссиди, не колеблясь, пересекла разделявшее их расстояние и обняла мать за талию. Миранда на секунду застыла, выпрямившись во весь рост. Затем её руки медленно и неуверенно поднялись и легли на спину дочери. — Она упала в обморок во время выступления, — пробормотала Миранда хриплым голосом, как будто кричала весь последний час, хотя на самом деле она почти ничего не говорила. Кэролайн медленно шла по коридору; рюкзак по‑прежнему висел у неё на плече, глаза за очками блестели. — Она…? — спросила она едва слышно. Миранда подняла голову. — Она в операционной. Они пытаются стабилизировать её состояние, а потом заменят клапан. Кэролайн кивнула. На секунду она показалась совсем юной — очень неподвижной. Затем с неловкой решимостью она подошла к Миранде и обняла её за талию. Не слабо, а крепко. Как будто она действительно хотела это сделать. Как будто она хотела прижаться к чему‑то твёрдому. Миранда выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание, и положила руку на затылок Кэролайн. — Я рада, что вы пришли, — прошептала она. — Я сказала Кэсс, что мы приедем, даже если ты не хочешь нас видеть, — сказала Кэролайн, прижимаясь к ней. Кэссиди кивнула. — Но она сказала, что ты не против. — Да. Они долго стояли так. Потом снова раздался звонок лифта. Найджел. Он был слегка не в себе, и Миранде это показалось почти нормальным: галстук повязан криво, пальто наизнанку, дышит так, будто даже не пытался припарковаться по правилам. — О, Миранда, — тихо сказал он, сразу же встретившись с ней взглядом. Она кивнула. Он подошёл к ней, не спрашивая, куда идти, и просто положил руку ей на плечо. Никакого сарказма. Никакого позёрства. Просто так. Эмили пришла через несколько минут. Её каблуки стучали по полу, как выстрелы, пока она шла по коридору. Её голос звучал резко и вызывающе, пока она не увидела Миранду, — и резкость сменилась тихой паникой. Она вообще ничего не сказала — просто села рядом с Мирандой и взяла её за руку, медленно поглаживая костяшки большим пальцем в механическом ритме. Прошло десять минут. Потом двадцать. Потом сорок пять. Пришла медсестра, чтобы сообщить новости. — Андреа в операционной. Её состояние стабилизировалось настолько, что можно проводить операцию. Это займёт минимум час. Миранда кивнула. Ничего не спросила. Ничего не сказала. Потом приехали родители Андреа. Мать обеими руками сжимала сумочку, словно та могла предать её, если она её отпустит. Отец выглядел так, будто попал в сон, в котором ему не хотелось бы находиться. Первыми встали Кэссиди и Кэролайн. Затем Найджел. Затем Эмили. Миранда осталась сидеть. Мать Андреа медленно, осторожно подошла к ней, словно пол в больнице был стеклянным и она могла провалиться. Она остановилась перед Мирандой. — Я… — начала она, но голос дрогнул. Миранда встала. — Она в операционной, — тихо сказала Миранда. — У неё остановилось сердце. Сейчас они пытаются заменить клапан. Отец Андреа сжал челюсти. — Мы только что разговаривали с ней этим утром. Мы опаздывали на конференцию… Миранда колебалась. Затем, поскольку она слишком устала, чтобы сдерживаться, она протянула руку и взяла мать Андреа за руку. — Посиди со мной, — просто сказала она. — Пожалуйста. И что‑то смягчилось. Из позы матери Андреа исчезла настороженность, и она опустилась в кресло рядом с Мирандой. Её пальцы вцепились в край подлокотников, словно она держалась за берег. — Я никогда не думала, что это будет она, — прошептала она. — Никто не думал, — ответила Миранда. Некоторое время они сидели молча. И когда Миранда почувствовала, как у неё сдавило грудь, перехватило дыхание и в горле поднялась боль, она не стала её сдерживать. Она позволила себе дрогнуть. Позволила себе сломаться. И когда к ней наконец вернулся голос, он звучал едва громче шепота: — Она заставляет меня хотеть быть лучше. Мягче. Я не всегда знаю, как это сделать, но ради нее я буду стараться. Мать Андреа повернулась к ней с красными, но сухими глазами. — Ты уже стараешься. Это чуть не сломило Миранду. Потому что это была правда. Потому что она не осознавала, насколько сильно изменилась, пока кто-то другой не сказал ей об этом. Потому что Андреа вошла в её жизнь и оставила свой след на всём — на каждом вдохе, на каждом слове о любви, которое Миранда до сих пор не решалась произнести. Она могла её потерять. Миранда опустила голову, уперлась локтями в колени, бриллиантовая запонка впилась в запястье. И впервые за долгое, очень долгое время… Она заплакала. Негромко. Не красиво. Просто тихо. Словно море, отступающее от разрушенного берега.