Unwell

Зал ожидания был рассчитан на кратковременное пребывание: пластиковые стулья в больничных цветах, свет, который был одновременно слишком тусклым и слишком резким, и слабый, въедливый запах антисептика, пропитавший все поверхности. Кто‑то оставил включённым телевизор, настроенный на местную новостную станцию, с выключенной громкостью. Ведущие беззвучно двигали губами, а под ними мелькали титры. Миранда сидела, подавшись вперёд, на одном из центральных стульев, положив локти на колени и сложив на коленях пиджак Андреа. Сверху лежал её телефон с выключенным экраном. Если это была не операционная бригада, ей было всё равно, кто звонит. Кэссиди устроилась слева от Миранды, поджав ноги и уткнувшись подбородком в толстовку. Кэролайн сидела напротив, не снимая рюкзака, ссутулившись, словно готовясь к удару. Найджел и Эмили устроились на небольшом островке из стульев возле двустворчатых дверей и время от времени переговаривались, но так тихо, что их слов было не разобрать. Мать Андреа сидела на краешке дивана через два ряда от Миранды, положив сумочку на колени. Её пальцы в ровном ритме сжимали и разжимали кожаные ручки. Отец Андреа расхаживал по коридору, повторяя одни и те же движения: три шага вперёд, пауза, три шага назад. Миранда не могла не обращать внимания на секундную стрелку настенных часов. Тишину нарушила Кэссиди. — Она умрёт? — спросила она тихим голосом, в котором слышался страх, который она так и не научилась скрывать. Миранда повернула голову. — Нет, — ответ был резким, не допускающим сомнений. Кэролайн резко подняла глаза. — Ты не можешь этого знать. Тон Миранды не изменился. — Я знаю, что она в руках лучших хирургов города. И я знаю Андреа. Она слишком упряма, чтобы позволить чему‑то так просто себя списать. Мать Андреа посмотрела на Миранду и сказала: — Она всегда была упрямой. Отец замедлил шаг. — Мы разговаривали с ней сегодня утром. Она была в порядке. — Она не была в порядке, — сказала Миранда, не сводя с него глаз. — Она держалась ради тебя. Как и ради всех остальных. Мать Андреа напряглась. — Мы бы… — Вы бы переживали, — не без сочувствия перебила её Миранда. — А ей не нравится быть обузой. Поэтому она скрывала. Кэссиди без предупреждения положила голову на плечо Миранды. — А что, если она не проснётся? Миранда выпрямилась. — Тогда мы все ещё будем здесь. Вместе. И у неё будет всё возможное. — Она перевела взгляд на родителей Андреа. Тишина натянулась, стала звенящей и хрупкой. Кэролайн крепче сжала лямку рюкзака. Миранда протянула руку и на мгновение накрыла ладонь дочери своей; её голос звучал тихо, но твёрдо: — Необязательно быть храброй каждую секунду, но мы не должны разваливаться на части в этой комнате. Мы ждём. Мы будем готовы, когда она откроет глаза. Костяшки пальцев матери Андреа побелели, вцепившись в ремешки сумочки. — Ей повезло, что ты здесь. — Это не везение, — сказала Миранда. Настенные часы пробили ещё одну минуту. Эмили резко встала, бормоча что‑то о кофе, и Найджел молча последовал за ней. Кэссиди по‑прежнему прижималась к ней, не издавая ни звука, если не считать коротких прерывистых вздохов, выдававших её страх. Кэролайн выглядела старше своих лет, её плечи были опущены, но она не сводила глаз с Миранды, словно ждала какого‑то знака, что всё закончится хорошо. Миранда сделала единственное, что могла: ответила ей пристальным взглядом. Отец Андреа снова принялся расхаживать по комнате, на этот раз медленнее, словно только движение помогало ему держаться на ногах. — Говорят, операция сложная? — тихо спросил он. — Они сказали, что замена клапана — это всегда риск, — ответила Миранда. — Но она была в стабильном состоянии, и они решились. Это важно. Мать Андреа резко повернула голову. — Она молодая. Она не должна была… — Никто не должен был, — перебила Миранда. — Но вот мы здесь. На этом разговор закончился — не решением проблемы, а молчаливым признанием того, что больше нечего сказать. От звука распахнувшихся двустворчатых дверей все подняли головы. В комнату ожидания вошёл хирург, оглядывая присутствующих. — Миранда Пристли? Миранда вскочила на ноги, не успев он договорить её имя. — Они заменили клапан, — сказал он. — Сейчас она стабильна. Но всё ещё в критическом состоянии. Следующие сутки будут решающими. — Когда я смогу её увидеть? — Как только её переведут в палату. Мы дадим вам знать. Миранда коротко кивнула, затем повернулась обратно к комнате. — Она жива, — сказала она. Кэссиди тяжело выдохнула, словно задерживала дыхание с тех пор, как они сели. Кэролайн откинулась на спинку стула, ослабив хватку на лямке рюкзака. Плечи матери Андреа расслабились. Миранда снова опустилась на стул, аккуратно сложив пиджак на коленях. От облегчения у неё словно гора с плеч свалилась, но этого было недостаточно. Она не успокоится, пока не услышит голос Андреа. Часы продолжали тикать.  

***

В дверях комнаты ожидания появилась медсестра, освещённая приглушённым светом из коридора. Её тон был спокойным, но резким, а взгляд, остановившийся на Миранде, выражал узнавание. — Она в реанимации. К ней пускают по двое, — сказала медсестра. Стулья заскрипели. Найджел привстал, но тут же сел обратно, когда Миранда встала. Мать Андреа, сидевшая на другом конце зала, уже поднялась на ноги, сжимая в руках сумочку, как талисман. Они молча прошли мимо ряда стульев. Каблуки Миранды громко стучали по плитке. Туфли матери Андреа почти не издавали звуков. Они не смотрели друг на друга, да и не нужно было. Всё и так понимали, что они пойдут вместе. В коридоре, ведущем в послеоперационную палату, было холоднее и тише. Звуки больницы постепенно стихали, пока не остались только гудение вентиляции и редкие приглушённые объявления по громкой связи. В воздухе витал тот многослойный запах — антисептиков, металла, слабого запаха моющих средств, — который ощущался в каждом больничном коридоре, по которому когда‑либо проходила Миранда. Они проходили мимо приоткрытых дверей в полутёмные палаты, где вокруг кроватей висели занавески, а аппараты издавали равномерный писк. Чем дальше они шли, тем тусклее становилось освещение: цвета сливались в голубовато‑серый, из‑за чего всё вокруг казалось одновременно более чётким и плоским. Миранда шагала размеренно. Именно в таком темпе она шла в первом ряду на Неделе моды — контролируемо, невозмутимо, не обращая внимания на хаос, творившийся в нескольких шагах от неё. Но внутри она считала каждый шаг. Медсестра остановилась у последней койки у стены. Полупрозрачные голубые занавески были задёрнуты наполовину, открывая вид на пространство внутри. В центре лежала Андреа. Свет над её кроватью был приглушён, но его хватало, чтобы освещать её лицо. Кожа была бледной, как у человека в глубоком сне; волосы неровными волнами лежали на подушке. В левой руке у неё была капельница, под носом — канюля, а грудь мерно поднималась и опускалась, едва приподнимая больничную рубашку. Мать Андреа застыла на пороге, прикрыв рот рукой. — О… — выдохнула она. Миранда не остановилась. Она вошла в палату и подошла к дальнему краю кровати. Её взгляд сразу упал на монитор: частота сердечных сокращений, уровень насыщения крови кислородом, артериальное давление. Показатели стабильны. Пока что. Она заметила едва заметное биение пульса на шее Андреа. — Она такая неподвижная, — пробормотала мать Андреа, осторожно делая шаг вперёд. — Она даже в детстве не сидела на месте. Вечно куда‑то карабкалась, куда‑то бежала. — Она под наркозом, — сказала Миранда. — Она проснётся. Мать Андреа перевела на неё взгляд. — Ты так уверена? Взгляд матери Андреа снова упал на лицо дочери. Она протянула руку и убрала прядь волос со лба Андреа, стараясь не задеть канюлю. — Знаешь… Когда ей было шесть, она сломала руку. Упала с дерева на заднем дворе. Мы сто раз говорили ей не лазать по нему, но она клялась, что с верхних веток «вид лучше». Уголки губ Миранды дрогнули. — Могу себе представить. — Она даже не плакала, когда это случилось, — продолжила её мать с едва заметной дрожащей улыбкой на губах. — Сидела на траве, с неестественно согнутой рукой, и говорила братьям, чтобы те не паниковали. Она заплакала только в отделении неотложной помощи — сказала, что не хочет, чтобы соседские дети подумали, будто она боится. — Звучит знакомо, — сказала Миранда. Мать Андреа медленно выдохнула. — Она всегда была такой. Храбрая ради всех остальных. Скрывает боль, чтобы никто не переживал. Я думала, что пойму, когда станет слишком тяжело. — Она не хотела, чтобы ты знала, — просто сказала Миранда. Тон её матери стал резче, но она не повысила голос. — Я её мать. Я должна была это предвидеть. Взгляд Миранды стал пронзительным. — И что потом? Смогла бы ты заставить её остановиться? Сбавить темп? Она с пелёнок оправдывала ожидания других людей. Это не исправить ни телефонным звонком, ни приездом на выходные. Мать Андреа долго смотрела на неё. — Ты думаешь, что знаешь её лучше, чем я? — Я знаю её по‑другому, — поправила Миранда. — Я вижу, что она скрывает, чтобы не причинять неудобств тем, кого любит. Мать Андреа не сразу ответила. Она снова потянулась к дочери, провела пальцами по её волосам, разглаживая их, а затем принялась поправлять, словно пытаясь уложить каждую прядь. При этом её запястье задело капельницу и сдвинуло её с места. Миранда резко подняла голову. — Осторожно, — слово прозвучало резче, чем она хотела, и она бросила взгляд на монитор, чтобы убедиться, что ничего не изменилось. — Я… ой, прости, — быстро сказала мать Андреа, одёргивая руку. — Я не смотрела. Это было не со зла, а просто рефлекторное движение, выработанное годами, когда ты прикасаешься к ребёнку, не задумываясь, где находятся твои руки. Миранда это понимала, но лёгкое раздражение всё же осталось. И тут её осенило: она узнала это движение. Неуклюжий поворот запястья, рассеянное выражение лица. Сколько раз Андреа опрокидывала стакан, роняла ручку на середине предложения, задевала бедром угол стола, даже не замечая этого? Миранда переводила взгляд с матери на дочь, и внезапно сходство между ними стало очевидным не только на уровне строения тела. — Ах, — пробормотала она себе под нос. Мать Андреа моргнула. — Что? — Неважно, — сказала Миранда, но её взгляд смягчился, когда она снова посмотрела на Андреа. Да, она действительно была похожа на свою мать. Больше, чем Миранда могла себе представить. Взгляд матери задержался на Андреа. — Я хочу, чтобы её увидел мой муж. Он захочет… убедиться сам. — Конечно. Губы матери Андреа сжались в тонкую линию, но тут же расслабились. — Я не хочу её оставлять. — И не надо, — сказала Миранда. — Но я никуда не собираюсь. Мать Андреа снова погладила её по волосам, задержав пальцы на голове дочери в жесте одновременно заботливом и неохотном. Она ушла без лишних церемоний. Без прощальных слов. Просто отступила на шаг, бросила на Андреа последний взгляд и вышла. Её плечи были расправлены, как и в момент прихода. Миранда осталась на месте. Она придвинула стул ближе, пока колени не коснулись каркаса матраса. Какое‑то время она просто смотрела. Её взгляд скользил по знакомым чертам лица Андреа: изгибу щеки, едва заметной тени под глазами, упрямой складке на лбу — даже когда та была без сознания. Медленное, ровное дыхание успокаивало и в то же время казалось невыносимо хрупким. Она потянулась к руке Андреа, стараясь не задеть капельницу, и взяла её в обе руки. Кожа была прохладнее, чем ей хотелось бы. Она наклонилась и прижалась губами к тыльной стороне ладони — раз, два, три, быстро, один за другим. Она не поднимала голову, только слегка поворачивалась, чтобы поцеловать другое место. — Пожалуйста, проснись, — прошептала она. Её голос был едва слышен, но он нарушил тишину вокруг них. Она снова поцеловала руку. И ещё раз. Движения стали ритмичными — поцелуй, вдох, поцелуй, вдох — такими же размеренными, как писк монитора. Её пальцы сжались, и она почувствовала кости под кожей и слабое ответное тепло. Миранда не рыдала в голос. Она не позволяла себе вздрагивать так, чтобы это было видно из-за занавески. Но слезы всё равно текли — горячие, тихие, они скатывались по щекам и стекали на шелковый воротник. Она склонила голову над их соединёнными руками. — Пожалуйста, проснись, — прошептала. Поцелуй. — Пожалуйста, — снова шептала она. Поцелуй. Это было единственное, что она могла предложить, единственная валюта, которая у нее осталась. Никаких обещаний, никаких речей. Только её губы на коже Андреа, снова и снова, словно она умоляет её вернуться. Машины продолжали монотонно гудеть. Занавеска слегка колыхалась от легкого дуновения ветра. А Миранда сидела, склонившись над рукой Андреа, и шептала одни и те же слова между поцелуями, словно простого повторения было бы достаточно, чтобы преодолеть разделявшее их расстояние. Она не услышала, как отодвинулась занавеска. Отец Андреа стоял в дверях, не сводя глаз с происходящего: Миранда склонилась над рукой их дочери и ритмично прижималась к ней губами. Он молча шагнул вперед и поцеловал Андреа в лоб, задержав руку в её волосах чуть дольше, чем требовалось. Выпрямившись, он долго смотрел на Миранду, держась за другую руку с Андреа. — Она говорит о тебе, — тихо сказал он. — Чаще, чем ты думаешь. Когда она это делает, у неё меняется выражение лица. Раньше меня это раздражало. — На его лице появилась слабая улыбка. — А теперь я думаю… если кто и может её расшевелить, так это ты. У Миранды перехватило дыхание, но она лишь кивнула. Он осторожно отпустил её руку и отступил на шаг, опустившись в кресло, в котором ранее сидела мать Андреа, не сводя глаз с лица дочери. Миранда осталась на месте, всё ещё держа Андреа за руку.