Ниже уровня неба

Две недели пролетели в смазанном, монотонном ритме, похожем на стук колес старого поезда, несущегося в никуда. Конец августа принес в Токио тяжелые, душные грозы, которые не приносили прохлады, а лишь превращали воздух в горячий пар. Для Сугуру эти четырнадцать дней слились в один бесконечный цикл: миссия, мерзкий вкус проглоченного проклятия, короткий, тревожный сон, обрывочные сообщения от родителей, на которые он отвечал дежурными фразами, и снова миссия. Сатору появлялся в техникуме урывками, подобно шаровой молнии, ослепительно яркий, переполненный энергией, недосягаемый. Он привозил сувениры, громко смеялся, рассказывал о том, как легко раскидал очередную толпу проклятий, и снова исчезал, оставляя после себя звенящую пустоту. Гето больше не пытался дотянуться до него. Бесконечность, которую Годжо теперь поддерживал круглосуточно, стала не просто физическим барьером, но и непреодолимой ментальной стеной. Сатору жил в мире, где не было слабости, грязи и сомнений. Сугуру же барахтался в этой грязи по горло. Единственным местом, где этот удушающий поток останавливался, стал лазарет. А иногда плоская, залитая гудроном крыша общежития. Их тайные перекуры с Сёко превратились в негласную традицию, в единственный ритуал, который имел для Сугуру хоть какой-то смысл. Он приходил к ней измотанный, пахнущий чужой кровью и озоном проклятой энергии. Она не задавала вопросов. Она молча обрабатывала его раны своей чистой, успокаивающей обратной техникой, а затем доставала смятую пачку сигарет. Они сидели в полумраке медицинского кабинета, слушая гудение старого холодильника с препаратами, или прятались на крыше, наблюдая, как внизу мерцают огни бессонного Токио. Они обсуждали глупые телевизионные шоу, жаловались на нудные лекции Яги или просто молчали. Это молчание было самым ценным. В нем не было неловкости. Сёко не требовала от него быть сильным, не ждала философских бесед о долге мага. С ней он мог позволить себе быть пустым. В ту ночь Сугуру вернулся особенно поздно. Задание в префектуре Тиба затянулось вместо одного проклятия там оказалось целое гнездо тварей, вылупившихся из коллективного страха жителей старого многоквартирного дома. Ему пришлось поглотить четыре сферы подряд. Когда он поднялся на крышу общежития, Сёко уже была там. Она сидела на парапете, поджав под себя одну ногу, и задумчиво смотрела на тлеющий огонек сигареты. Услышав скрип металлической двери, она даже не обернулась. — Я думала, тебя сегодня уже не ждать, — её голос, слегка хриплый, прорезал ночную тишину. Сугуру подошел ближе, тяжело опустившись на бетон рядом с ней. Он вытянул длинные ноги, откинул голову назад, упираясь затылком в прохладную стену вентиляционной шахты, и прикрыл глаза. Его била мелкая, противная дрожь не от холода, а от перенапряжения нервной системы. Внутри всё горело от токсичной проклятой энергии, которую он влил в себя. — Четыре штуки, Сёко, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучала такая глубокая, первобытная усталость, что Иэири наконец повернула к нему голову. — Четыре ебаных шара за одну ночь. Они плодятся быстрее, чем я успеваю их жрать. Сёко молча затянулась, а затем протянула сигарету ему. Это стало их привычным жестом делить одну на двоих. Сугуру принял её, его пальцы слегка дрожали. Их кожа на мгновение соприкоснулась. Сделав глубокий вдох, Гето задержал едкий дым в легких, стараясь выжечь им тот тошнотворный вкус, что стоял в горле. Он медленно выдохнул. Сёко внимательно посмотрела на его профиль. Бледная кожа в свете луны казалась почти прозрачной, скулы заострились, под глазами залегли глубокие, темные тени. Он выглядел как человек, который медленно, день за днем, умирает от невидимого яда. — У тебя руки трясутся, Сугуру, — констатировала она без лишних эмоций, но в её тоне сквозила затаенная тревога. — Это пройдет, — он попытался усмехнуться, но губы слушались плохо. — Просто побочный эффект. Моя душа, видимо, не резиновая. Он вернул ей сигарету. Сёко не стала её брать. Вместо этого она чуть сдвинулась по парапету, оказавшись совсем близко. Её правая рука, от которой уже исходило мягкое, едва заметное свечение обратной техники, легла ему на шею, пальцы зарылись в черные, растрепанные волосы на затылке. Сугуру резко выдохнул, когда прохладная, исцеляющая энергия проникла под кожу, снимая спазм напряженных мышц. Но в этот раз магия не принесла полного облегчения. Ему нужно было нечто большее, чем просто медицинская помощь. Ему нужно было почувствовать себя живым человеком, а не мусорным баком для проклятий. Он непроизвольно подался навстречу её руке, словно замерзший человек, тянущийся к огню. — Сёко... — его голос сорвался на хрип. Иэири остановила поток проклятой энергии, но руку не убрала. Её пальцы медленно, почти невесомо скользнули по его напряженной шее вниз, к ключице, скрытой под тканью темной водолазки. — Ты загонишь себя в могилу, Гето, — тихо сказала она. В её темных глазах, обычно скрывающих равнодушие ко всему миру, сейчас отражалась луна и что-то еще, очень похожее на понимание его боли. — Или сойдешь с ума. — А есть разница? — горько усмехнулся он, глядя прямо в её глаза. Расстояние между ними сократилось до нелепого минимума. Он чувствовал запах табака, мятной жвачки и медикаментов, исходивший от неё. Сёко не ответила. Она лишь смотрела на него тем своим долгим, сканирующим взглядом, который проникал под кожу. Она видела его насквозь: гордого, сломанного мальчика, который взвалил на себя вес всего мира, пока его лучший друг улетел в стратосферу. Ей было его не жаль. Жалость унижает. Ей просто хотелось, чтобы он перестал так отчаянно цепляться за правила, которые его убивают. Сугуру смотрел на её губы. Разум кричал ему остановиться, напоминал о рамках, о дружбе, о том, что это лишь отчаяние и адреналин говорят в нем. Но инстинкт выживания, жажда найти якорь в этом рассыпающемся мире оказались сильнее. Он поднял руку, его пальцы, всё еще хранящие легкую дрожь, коснулись её щеки. Сёко замерла. Она не отстранилась. Она даже не моргнула. Гето подался вперед, стирая последние сантиметры между ними, и накрыл её губы своими. Это не был поцелуй из романтических фильмов или сериалов, которые они обсуждали. В нем не было нежности или трепета первой любви. Это был жест отчаяния. Грубый, жадный, с привкусом пепла, крови и безысходности. Сугуру цеплялся за неё, как утопающий за спасательный круг. Он углубил поцелуй, его свободная рука легла на её талию, притягивая девушку ближе к себе, заставляя их тела соприкоснуться. И Сёко ответила. Она не оттолкнула его. Наоборот, её руки легли ему на плечи, скользнули по спине, прижимая его к себе еще крепче. Она отвечала на его отчаянный порыв с той же прямолинейной готовностью, с которой всегда лечила его раны. В этом поцелуе она давала ему то, что не могла дать её обратная техника, человеческое тепло, подтверждение того, что он всё еще существует здесь, на земле, а не растворился в бесконечном кошмаре из проклятий. Когда они, наконец, отстранились друг от друга, чтобы сделать вдох, тишина на крыше казалась оглушительной. Грудь Сугуру тяжело вздымалась. Он не отпускал её талию, его лоб прижался к её лбу. Он закрыл глаза, вслушиваясь в стук двух сердец, своего и её. — Сёко... — снова прошептал он, не зная, извиняться ему или благодарить. Она мягко провела большим пальцем по его скуле. Её дыхание тоже было сбитым, но голос оставался пугающе спокойным, хотя в нем и появились новые, глубокие обертоны. — Не думай, Сугуру, — выдохнула она прямо ему в губы. — Просто на сегодня — перестань думать. Она снова потянулась к нему, и на этот раз поцелуй был медленным, тягучим, полным горького принятия того факта, что они оба сломаны, и оба нашли странное, извращенное утешение в этом совместном падении. В этом поцелуе не было места юношеской романтике, которую обычно воспевают в тех дурацких сериалах, что они обсуждали в баре. Это было столкновение двух бесконечно уставших людей, ищущих физического подтверждения того, что они всё еще живы, всё еще способны чувствовать что-то кроме холодного долга и запаха морга. Руки Сугуру скользнули под тяжелую ткань её форменной куртки, обжигая холодом замерзших пальцев горячую кожу спины. Сёко тихо выдохнула прямо в его губы, её руки зарылись глубже в его волосы, удерживая, не давая отстраниться, словно она боялась, что если отпустит, он снова провалится в ту черную дыру, которую носил в себе. Вкус табака, терпкой горечи и крови смешался на их губах в единый, пьянящий коктейль. На несколько долгих минут мир сузился до размеров этой залитой гудроном крыши, до звука их сбившегося дыхания и тепла чужого тела. Но кислород имеет свойство заканчиваться, а реальность возвращаться. Они медленно отстранились друг от друга. Воздух между ними внезапно стал густым и тяжелым. Наступила та самая специфическая, звенящая неловкость, которая всегда приходит после того, как невидимая, но прочная граница между старыми друзьями оказывается безвозвратно пересечена. Сугуру опустил руки, чуть ссутулившись. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на Сёко, пытаясь прочитать в её темных глазах хоть что-то: сожаление, осуждение, испуг. Но лицо Иэири оставалось привычно непроницаемым, хотя её губы чуть припухли, а на щеках играл едва заметный румянец, выдававший то, что она тоже потеряла контроль. Сёко первой нарушила тишину. Она неспешно отстранилась на полшага, достала из кармана смятую пачку и привычным, отработанным движением выбила из неё сигарету. Щелкнула зажигалка, на мгновение осветив её лицо теплым желтым светом. Выпустив в ночное небо густое облако дыма, она скосила глаза на Гето. Уголок её губ дрогнул в кривой, типичной для неё усмешке, в которой сквозила доля привычного цинизма. — Получается, — протянула она с легкой, почти ленивой хрипотцой, — что ты просто нашел во мне замену своему обожаемому Сатору. Учитывая, как ты по нему тоскуешь в последнее время. Имя Годжо прозвучало в тишине крыши, как щелчок предохранителя. Сугуру замер. Воздух в его легких словно заледенел. Взгляд, который он устремил на Сёко, мгновенно потяжелел, утратив всю ту уязвимость, что была в нем секунду назад. В его потемневших глазах мелькнула острая, почти пугающая серьезность. Это был взгляд не того сломанного подростка, который только что искал спасения в её объятиях, а мага особого уровня, способного стирать города в пыль. Упоминание Сатору сейчас, после того, что между ними произошло, было ударом под дых. Это напоминало о той пропасти, в которую Сугуру летел, пока его лучший друг возносился к небесам. Сёко ударила в самую больную точку, возможно, намеренно проверяя его реакцию, прощупывая границы дозволенного. Несколько секунд Гето смотрел на неё, не мигая. Тишина стала настолько плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Сёко не отвела взгляда, продолжая спокойно курить, хотя внутри нее всё напряглось в ожидании его ответа. А затем Сугуру моргнул. Ледяная броня в его глазах дала трещину, уступая место привычной, вежливой маске, которую он так мастерски научился носить. Он слабо, почти надломленно усмехнулся, проводя рукой по растрепанным волосам. — Не получается, Сёко, мы с Сатору вообще-то просто друзья. Не больше. Так что не приписывай себе роль утешительного приза в несуществующей драме. — его голос звучал ровно, с наигранной легкостью, в которой сквозила горькая ирония. — Мы с тобой так-то просто друзья, не больше. Не бери в голову. Никто никого не заменяет. Просто... минутная слабость. Он произнес эту ложь так гладко, что сам на секунду в неё поверил. Иэири прекрасно поняла правила игры. Она знала, что за этой броней скрывается кровоточащая рана, но не стала ковырять её дальше. — Друзья так друзья, — пожала она плечами, стряхивая пепел за парапет. — Мне так даже проще. Меньше драмы. Они снова погрузились в молчание. Но теперь это не было то напряженное, искрящееся безмолвие, что предшествовало поцелую. Это была тишина двух соучастников, которые совершили преступление против собственных принципов и теперь прятали улики. Они сидели на холодном бетоне, плечом к плечу, глядя на мерцающее море неоновых огней Токио, раскинувшееся внизу. Там, внизу, жили миллионы не-магов, миллионы ничего не подозревающих «обезьян», ради которых они каждый день рисковали своими жизнями и рассудком. Ветер усилился, принося с собой запах надвигающегося утреннего дождя и влажного асфальта. Сугуру механически забрал у Сёко дотлевающую сигарету, сделал последнюю затяжку и затушил окурок о край парапета. Иэири потянулась, разминая затекшую спину. Кости в её плечах тихо хрустнули. Она медленно поднялась на ноги, отряхивая форменные брюки от невидимой пыли. — Ладно, герой, — она посмотрела на него сверху вниз, пряча руки в карманы. — Мой лимит альтруизма на сегодня исчерпан. Я иду спать. Завтра Яга обещал устроить разнос за те неточности в отчетах. Она сделала пару шагов к металлической двери, ведущей на лестницу, но затем остановилась и обернулась через плечо. В её взгляде, устремленном на сгорбленную фигуру Сугуру, на долю секунды промелькнуло что-то теплое, не свойственное её обычному амплуа равнодушного медика. — Ты идешь? — спросила она. Вопрос прозвучал просто, но в нем читалось предложение не оставаться одному в этой темноте. Сугуру поднял голову. Ночной ветер трепал его черные волосы, тень от челки падала на глаза, скрывая их выражение. Он посмотрел на Сёко, на её хрупкий, но несгибаемый силуэт в дверном проеме. Ему хотелось пойти за ней. Скрыться в тишине её комнаты, забыть о проклятиях, о Сатору, о собственном долге. Но яд, разъедающий его душу, требовал одиночества. — Нет, — тихо ответил он, отворачиваясь к городу. — Я посижу здесь еще немного. Нужно... проветрить голову. Спокойной ночи, Сёко. Иэири задержала на нем взгляд. Она не стала настаивать. Она никогда не тянула людей из бездны силой, если те сами хотели в ней оставаться. — Спокойной ночи, Гето, — ровно произнесла она. Тяжелая металлическая дверь скрипнула на ржавых петлях и с глухим стуком захлопнулась, отрезая её от него. Сугуру остался один. На крыше стало ощутимо холоднее. Он подтянул колени к груди, обхватив их руками, и уставился в пустое, беззвездное небо. На его губах всё еще ощущался вкус её поцелуя, смешанный с табачным дымом, но этот вкус уже начал бледнеть, отступая перед привычным, тошнотворным запахом проглоченных проклятий, который медленно, но верно поднимался из самых недр его желудка, напоминая о том, кем он был и что ему предстояло делать завтра. И послезавтра. И всегда.