Марьян Кукушкин в гостях у Медведя

      Я проснулся в странном месте. На достаточно жёсткой железной кровати, под тонким клетчатым одеялом. Зябко. Мне было определённо зябко.       Растерянно оглядевшись, я понял, что окружающая обстановка была мне совершенно незнакома. Просторная комната, деревянные стены из светлого бруса, продавленное кресло и всё остальное убранство, выглядящее как на какой-нибудь даче довольно зажиточной пенсионерки. Вязаные ажурные салфетки, пушистый цветной ковёр, небольшая чашка с милыми голубыми розочками и золотой каёмочкой…       На стене висели старинные часы с кукушкой, под ними — вышитая крестиком картинка в рамке: симпатичный пейзаж с домиком и прудом. Рядом примостилась большая фотография в потемневшей рамке: медведь в цирковом костюме, с блестящим воротником и самодовольной улыбкой артиста. Правда, выглядел он немного странно: будто и не медведь вовсе…       Широкое окно обрамляли занавески с рюшами в мелкий цветочек, подоконник был украшен горшками с геранью. В углу притулился старенький торшер с бахромой. Рядом с кроватью стояла прикроватная тумбочка с настольной лампой под немного выцветшим тканевым абажуром. Два больших платяных шкафа занимали почти всю стену.       Стоило мне пошевелиться, и железная кровать предательски скрипнула. Матрас — тонкий, неровный, явно не знакомый с современными принципами эргономики. На спинке висел аккуратно сложенный плед, а на табурете рядом лежали стопка книг в твёрдом переплёте и очки в футляре.       Всё вокруг выглядело так, будто рачительный хозяин дома очень ценит уют, порядок и размеренность. И именно поэтому моё присутствие здесь ощущалось особенно неуместным.       Я резко сел. В голове неприятно зашумело. Чувствовал я себя как после корпоратива, где мы знатно набрались с Артёмкой. Это мой коллега и закадычный друг. Да только никаких праздников в эти выходные не намечалось и вообще работы было завались — не до поездок и бухалова; я даже таскал документы домой, чтобы всё успеть сделать в срок.       Скинув лёгкое одеяло, я понял, что в кровати лежу абсолютно голый. Ни носков, ни трусов — одно расстройство! Рядом моей одежды тоже не наблюдалось. Разве что на кресле аккуратно разложены ярко-розовый сарафан и в тон ему косынка, как из детских мультиков. Только вот размер странного одеяния был абсолютно не детский. Карнавальный костюм, что ли?..       Я завернулся в тонкое одеяло и, стараясь не скрипеть старыми половицами, пошёл на разведку. Дверь, к моему облегчению, оказалась незапертой. В тёмном коридоре я чуть не навернулся, затем почти кубарем слетел по лестнице на первый этаж, неудачно зацепившись за свою самодельную «тогу». Пересчитав многострадальным копчиком значительное количество ступенек, я с громким кряхтением поднялся на ноги.       Гостиная встретила меня полумраком и запахом дерева — старого, сухого, прогретого солнцем и печью. Сквозь плотные занавески пробивался тусклый утренний свет, расчерчивая пол широкими полосами.       Посреди комнаты стоял массивный стол, накрытый кружевной скатертью. На нём — начищенный до блеска пузатый самовар, рядом вазочка с аккуратно разложенными баранками, чашка на блюдце, баночка с мёдом. Всё выглядело так, словно хозяин просто вышел на минуту и вот-вот вернётся допивать чай.       У дальней стены стоял старый диван с цветастым покрывалом, поверх которого лежали идеально взбитые подушки. Над диваном — полка с книгами, расставленными по размеру, и несколько фотографий в рамках: цирковая арена, софиты, улыбающийся недомедведь в костюме с блёстками. На одной из них он жмёт лапу жутковатому на вид клоуну.       У боковой стены располагался камин — высокий, добротный, сложенный из рыжеватого кирпича. Он выглядел основательным и немного старомодным, как, впрочем, и всё в этом доме. Его чугунная решётка была начищена до матового блеска. На каминной полке стояли мелочи, явно дорогие хозяину: часы с потёртым циферблатом, деревянная фигурка медвежонка с надписью «Цирк», подсвечник с наполовину сгоревшей свечой, пара аккуратно сложенных спичечных коробков.       В углу стоял пузатый допотопный телевизор, сверху — фарфоровая статуэтка зайца. Всё это уютное убранство выглядело до странного ухоженным: ни пылинки, ни случайно брошенной вещи. Да и весь устаревший антураж казался застрявшим в прошлом веке. И всё это сильно настораживало…       Я прошёл на кухню, открыл холодильник. Он оказался неожиданно современным — белый, двухкамерный, с магнитиками в виде ягод и грибов. Внутри горела лампочка, холод мягко ударил в лицо. На верхней полке стояли аккуратно расставленные баночки с вареньем: малиновое, черничное, земляничное. Каждая подписана ровным почерком. Рядом — кастрюля с чем-то мясным, накрытая прозрачной крышкой.       В дверце — яйца в лотке, пакет молока, горчица и банка с надписью: «Мёд. Не трогать!» Причём «не трогать» было подчёркнуто дважды. Какой-то большой любитель сладостей обитал в этом странном жилище. Не маньяк ли, случайно?       Вокруг я не заметил ни пустых бутылок, ни следов возможного веселья. Никаких логичных объяснений, как я сюда попал. И почему-то абсолютно не помню, что произошло накануне.       Я машинально потянулся к молоку, потом одёрнул себя. В чужом доме, голый, завёрнутый в одеяло. Отличная стратегия — начать бесцеремонно хозяйничать. Холодильник загудел чуть громче, словно недовольно рыкнул. Я вздрогнул и резко захлопнул дверцу. Да ну его!       На кухне тоже царил идеальный порядок: медные кастрюли начищены, полотенца сложены стопкой, на подоконнике — всё та же герань в ярком глиняном горшке.       Вдруг из соседней комнаты донёсся глухой звук — будто что-то тяжёлое переставили с места на место. Я медленно повернул голову к дверному проёму. Сердце пропустило удар. Если здесь есть набитый съестным холодильник, горячий самовар и любовно подписанные банки с вареньем… то есть и тот, кому всё это принадлежит.       Послышались звуки тяжёлых шагов.       — Маша? — раздался низкий, немного грубый голос.       На меня пристально смотрел мужчина. Или медведь? Сложно было определить с ходу, так как осанка выдавала в нём человека, однако его мощная волосатая фигура и неправильные черты лица слишком сильно походили на бурого и косолапого.       Ростом существо было выше меня на голову, а плечи — такие широкие, что, казалось, могут заслонить дверной проём. Тело — тяжёлое, крепкое, без грамма излишней мягкости: не сухая спортивная рельефность, а именно звериная сила. Грудь покрыта густой тёмной шерстью, которая к ключицам становилась светлее, переходя в тёплый ореховый оттенок. Шея короткая и крепкая, будто выточенная из цельного куска дерева.       Руки — огромные. Ладони широкие, пальцы длинные, но заканчивающиеся не человеческими ногтями, а плотными, слегка загнутыми когтями, правда, аккуратно подпиленными. На предплечьях шерсть гуще, почти как рукава из меха.       Лицо… вот тут граница между человеком и зверем стиралась окончательно. Челюсть массивная, выступающая. Нос широкий, с чуть приплюснутой переносицей, как будто под кожей скрывалась медвежья морда. Скулы тяжёлые. Брови густые, тёмные, под ними — глубокие карие глаза с золотистыми вкраплениями. Взгляд внимательный, немного настороженный, но не дикий — скорее вдумчивый, даже мягкий.       Уши были посажены выше обычного, слегка заострённые и покрытые короткой шерстью. Когда он напрягался или прислушивался, они едва заметно двигались. Губы человеческие, но чуть плотнее обычных, а когда он приоткрыл рот, я заметил клыки, но не пугающе острые, хотя заметно длиннее, чем у гомо сапиенса.       И при всей неоднозначности ситуации стоял мужчина прямо, уверенно, почти по-военному. В его позе читалась крайняя степень самодисциплины, привычка контролировать пространство вокруг себя. Это не был зверь в человеческом теле. И не человек в костюме зверя. Это было нечто среднее, до неуютного необычное. Существо, у которого разум и инстинкт каким-то чудесным образом уживались в одном мощном, непривычном обычному человеческому взгляду теле.       Медведь стоял босиком. Ступни широкие, крепкие, с короткими когтями. От него исходило приятное тепло. Не метафорическое — физическое. Будто рядом стояла печь, правда, способная в любой момент шагнуть вперёд.       На нём была надета распахнутая на груди простая льняная рубаха с закатанными рукавами и домашние штаны свободного кроя. Ткань натягивалась на плечах и руках, подчёркивая, насколько он массивен и силён. И при всей этой звериной основательности в нём чувствовались… ухоженность, аккуратность. Даже некоторая интеллигентность в осанке.       Хозяин дома задумчиво наклонил голову набок, чуть прищурился, внимательно разглядывая меня — завернувшегося в одеяло, растрёпанного и растерянного.       — Почему ты не оделась? — произнёс он медленно. Голос его оказался глубоким, низким, с бархатной хрипотцой. Не рычание, но где-то рядом.       Я нервно улыбнулся и покрепче закрутился в тонкую материю, словно она была доспехами, способными защитить меня от невиданного ранее нелюдя.       — Не успел-ла, — быстро исправился я. Почему-то этот странный медведь думал, что я девушка.       — Иди и приведи себя в порядок, — понимающе покачал головой мужчина. — Дома прохладно…       Я неуверенно кивнул и рысью припустил на второй этаж. Чувствовал я себя более чем растерянно. В спальне с моего ухода ничего не изменилось: та же разворошённая постель, тот же одинокий сарафан. Уж не его ли мне так настоятельно предлагают надеть? Однако, если, по мнению медведоподобного хозяина избушки, я Маша, то вполне вероятно, что это именно так.       Лезть в чужие шкафы я не рискнул — хватит и того, что я спал в хозяйской постели. Натянул на себя длинное платье и подпоясался красивым, искусно расшитым широким ремнём. Натянул на ноги белые носки и розовые сандалии. Как ни странно, всё оказалось мне впору. И выглядело новым, будто было приготовлено исключительно для меня.       На стене я заметил небольшое зеркало. Предчувствуя очередную подлянку, я медленно подошёл к нему. Какое облегчение — это всё ещё я! Хотя… я стал более миловидным, возможно, даже женственным. Плавные черты лица, ни намёка на щетину, волосы удлинились до плеч. Большие зелёные глаза казались нереально яркими, а светлые волосы заметно отливали золотом.       Меня пронзила неожиданная догадка. Я лихорадочно задрал сарафан и с испугом уставился себе промеж ног. Фух! Маша не Маша, а родные бубенчики на месте. От сердца заметно отлегло. Я мог смириться с потерей и так не особо выраженной мужественности, но не с прямыми доказательствами своей половой принадлежности.       Чуть успокоившись, я взял в руки косынку. Неуверенно повертел её из стороны в сторону. А с ней что делать? Острой необходимости в ней я не ощущал, но для чего-то её оставили? Лучше бы озаботились трусами! Думал я недолго: платье уже на мне, вот и платок не сильно скажется на общей ситуации, но, возможно, порадует хозяина дома. Так что я кое-как повязал приятный на ощупь треугольник на голову, аккуратно застелил кровать и неуверенно поплёлся вниз. Пора было разобраться, что всё-таки происходит.       Медведь нашёлся на кухне. Он, слегка сгорбившись, стоял у плиты. Огромная спина под льняной рубахой двигалась размеренно, как у большого зверя, занятого важным делом. Рука — широкая, с густой тёмной порослью — уверенно переворачивала что-то на чугунной сковороде.       Пахло сливочным маслом, тёплым тестом и ароматным мёдом. На столе уже была выстроена целая композиция: толстые шматы печёного мяса, разноцветные овощи, глиняная миска с лесными ягодами, пузатая банка мёда — та самая, из холодильника, — деревянная доска с аккуратно нарезанным хлебом. Всё было разложено педантично, симметрично, будто подготовлено к съёмке кулинарной передачи.       Мужчина действовал удивительно ловко для своих габаритов. Огромные пальцы держали лопатку почти изящно. Движения — спокойные, без суеты. Когда он наклонился проверить огонь, я заметил, как мягко перекатываются мышцы под тканью. Удивительно красиво, аж завидно…       Большая сковорода тихо зашипела. Медведь приподнял её одной рукой — одной! — и ловко подбросил блин в воздух. Тот ловко перевернулся и покорно лёг на своё место идеально ровно.       Хозяин гостеприимного дома чуть повёл носом, будто принюхиваясь, и удовлетворённо кивнул самому себе. Потом, не оборачиваясь, низким бархатным голосом произнёс:       — Садись, Машенька. Остынет.       И только после этого повернул свою большую косматую голову. Янтарные глаза удовлетворённо скользнули по яркому платью, криво завязанной косынке, мазнули по лицу. Ни удивления. Ни раздражения. Наоборот, в карих омутах я заметил щемящую нежность. Ласковый взгляд огладил меня, и я невольно поёжился — всё это было слишком непонятным.       — Конечно, — пробормотал я и не особо изящно плюхнулся на табурет.       Блины оказались выше всяких похвал, но мясо было всё-таки лучше: я никогда не был сластёной. Наелся от пуза, в один присест сметя половину выставленного на стол ассортимента. Медведь наблюдал за моим жадным насыщением с мягкой улыбкой на лице: сам он ел медленно, больше поддерживая компанию, чем участвуя в процессе.       — Как ты изголодалась… Чего так долго не приходила? — вкрадчиво поинтересовался отличный кулинар, а я чуть не подавился от неожиданности. Да и что отвечать, было неясно. — Я так удивился, когда нашёл тебя в своей кровати…       — Да так, возможности не было… — неразборчиво пробормотал я.       Что говорить, чтобы не попасть впросак, было непонятно. Это я что, выходит, сам припёрся, разделся и завалился в хозяйскую койку?! И где тогда моя одежда?       — Совсем ты забыла своего Мишку… А раньше каждый день заглядывала! — грустно покачал головой мужчина. — Хотя… ты уже давно не та маленькая девочка, какой я тебя помню…       «Да и не девочка вовсе», — про себя добавил я.       Медведь неторопливо встал и медленно подошёл к окну. Высокий, статный, как монументальная глыба. Задумчиво уставился на лес за стеклом и тихо добавил:       — Я так скучал по тебе…       — Я тоже, — автоматически ответил я. А зря…       Хозяин дома тут же резко развернулся и, оскалившись, впился в меня внимательным взглядом.       — Правда?! — зарычал он утробным голосом. А у меня в животе враз скрутило от страха. — Тогда где ты пропадала столько лет?       — Родители увезли, это было не моё решение, — проблеял я слабым голосом. Чего было больше в глазах медведя — ярости, обиды или боли, сказать было очень сложно.       — То есть ты бы пришла, если бы могла? — прищурившись, уточнил всё-таки скорее зверь.       — Конечно, — облегчённо пискнул я. Волна незаслуженной лично в мой адрес злобы, похоже, обошла меня стороной.       — Я очень рад… — резко сменив гнев на милость, выдал Михаил. Вновь перевёл взгляд в окно, а его широкая ладонь целенаправленно опустилась к паху и громко поскребла по внушительной выпуклости. А в моей далеко не девственной «впуклости» тут же отчётливо засосало. — Не пропадай больше так надолго…       Я неопределённо промычал, по тону вроде как соглашаясь, и медленно отхлебнул остывший чай. Что дальше делать, куда идти или бежать, было абсолютно неясно. Да и кто я теперь на самом деле, было открытым вопросом.       Пока я терзался вопросами самоидентификации, внушительная фигура медведя продолжала стоять у окна и задумчиво рассматривать окрестности. Я скользил взглядом по его приятной наружности, отчётливо понимая, что по-настоящему его совсем не боюсь. Он был грозным снаружи, но внутри ощущался мягким и ранимым. Эта пресловутая Маша глубоко обидела его, и теперь мне предстояло исправлять её косяки.