Марьян Кукушкин в гостях у Медведя

      Пока медведь вдумчиво созерцал местные красоты, я решил заняться уборкой стола. Не то чтобы я был таким уж чистюлей — у меня самого дома чёрт ногу сломит. Но, судя по убранству, для хозяина дома порядок был очень важен, поэтому я встал и стал методично собирать тарелки, лишь бы хоть чем-то занять руки и какое-то время не встречаться взглядом со странным существом с довольно неоднозначным характером.       Как относиться к сложившейся ситуации, я пока не решил. Но пороть горячку было не в моём характере. Для начала я предпочитал присмотреться, оценить все «за» и «против», проанализировать возможные последствия… Ладно, ладно! На самом деле в прошлом я частенько косячил, поэтому теперь решил подумать дважды, прежде чем получу по лбу пресловутыми граблями из-за очередной глупой спешки.       Пытаясь отвлечься от сумбурных мыслей, я аккуратно сложил блины на общее блюдо — хотя при моём непосредственном участии их почти не осталось. Затем собрал вилки и ножи, стараясь не звякать металлом о керамическую посуду. Признаться, получалось из рук вон плохо: пальцы слегка подрагивали, косынка предательски сползала на глаза, а ремень на сарафане всё время норовил перекрутиться. И как женщины это носят?       Михаил молча наблюдал за мной, провожая тяжёлым взглядом. Он расслабленно привалился плечом к стене и замер, напоминая грозное чучело невиданного Чуда-юда. Не поднимая глаз, я подошёл к раковине и открыл кран. Вода зашумела спасительно громко. Я выдохнул, ощущая между лопатками сверлящий взгляд. Теперь можно было сделать вид, что я сосредоточен исключительно на мытье посуды и меня больше ничто не волнует, кроме жирной сковороды и липких от мёда тарелок.       Мужчина не двигался, не помогал, никак не комментировал мою инициативу. Продолжал стоять в противоположном конце кухни за моей спиной. Но я остро ощущал его тепло — тяжёлое и плотное, будто от большой печи. В какой-то момент мне показалось, что он приблизился. Я дёрнул головой и краем глаза мазнул по застывшей фигуре, с огромным облегчением удостоверившись, что он всё там же: далеко от меня. Это воздух в кухне стал заметно гуще от звенящего между нами напряжения.       Я вымыл одну тарелку, вторую, третью. Неторопливо, вдумчиво, растягивая время, которого у меня было в избытке. К сожалению, в противоположность ясности происходящего. Положил их на чистое полотенце, поправил кружевную скатерть на столе, стряхнул с неё невидимые крошки. Каждое действие выходило излишне старательным, но я ничего не мог с собой поделать: я слишком терялся в компании этого существа.       — Ты стала аккуратнее, — наконец негромко произнёс хозяин кровати, в которой я имел удовольствие проснуться.       М-да… ни убавить, ни прибавить — я действительно проснулся в кровати незнакомого мне медведя. Одна радость: один. И всё-таки какая же ты шлюшка, Марьян! Хотя я никогда не был особо разборчивым в сексуальных связях. Признаюсь, увы, грешен…       Я вздрогнул. Хриплый голос Михаила пробежал по спине табуном мурашек, осев тяжёлым комом где-то внизу живота. Странный тембр. Хотя не страннее его хозяина.       — Мне хотелось отблагодарить за великолепный завтрак… — ляпнул я первое, что пришло в голову.       Повисла напряжённая пауза. Я рискнул обернуться. Мужчина стоял, скрестив руки на груди. Янтарные глаза больше не казались мягкими. В них было что-то изучающее, сравнивающее, проникающее слишком глубоко. Словно он безуспешно пытался сопоставить нынешнюю «Машу» с той, что осталась в его памяти.       — И вежливее… Ты изменилась, — сказал он. И, чуть подумав, добавил: — Но мне определённо нравится.       Вода продолжала шуметь, стекая по моим дрожащим пальцам. Я выключил кран, и в наступившей тишине стало отчётливо слышно, как где-то за окном шуршит ветер в листве. И как заполошно бьётся моё сердце.       Сковороду я пристроил в печке, а вот с большой миской, в которой медведь замешивал тесто, вышла непонятная загвоздка. Она отчаянно не желала входить ни в один шкафчик. Я крутился как юла, тычась во все углы, но никак не мог распрощаться с проклятущим тазиком. Тут? Нет. Может, там? Обидно, но тоже нет!       — Положи в нижний ящик, — раздался за спиной хриплый голос.       Я обернулся, чтобы получить уточняющую информацию. Карие глаза ясно указывали на большой резной сервант. Я согласно кивнул и решительно пошёл пристраивать уже ненавистную миску. Нагнулся, выдвинул ящик… чтобы с нарастающим в груди раздражением убедиться, что он забит под завязку. Но семья Кукушкиных не боится трудностей! А я самый азартный её представитель.       Минут пять я бесцеремонно гремел посудой, пока невероятный в своей сложности пазл не сложился. Я сам восхитился филигранностью исполнения с виду абсолютно невыполнимой задачи. Однако руки мои наконец были пусты, и я развернулся к Михаилу с горящим в глазах торжеством… чтобы упереться в жаркий взгляд, жадно ощупывающий мою всё это время откляченную пятую точку. Медведь не утруждался скрывать своё неуёмное желание. Его широкая кисть покоилась на внушительном достоинстве — и не просто лежала, а старательно мяла и наглаживала отчётливо проступающий сквозь тонкую материю стояк.       — Спасибо, — сверкая глазами, прохрипел мужчина, — а то я немного умаялся за день.       От увиденного кровь ударила мне в лицо, и я почувствовал, как заалели щёки. Этот мощный возбуждённый зверюга будил во мне странные чувства. Я был до мозга костей гомосексуален, но ещё никогда ни один мужчина не казался мне настолько привлекательным и желанным, как это волосатое чудовище, по виду готовое трахнуть меня прямо на скрипучем полу кухни.       Воздух в помещении стал заметно гуще, жарче, слишком плотным для дыхания. А возможно, у меня просто подскочило давление. Немудрено — нечасто мне приходится лицезреть дрочащего на меня медведя. Я громко сглотнул, с отчётливым хрустом в позвоночнике разогнулся, не отрывая выпученных глаз от бесстыжей руки. Я не мог заставить себя отвести взгляд от медленных движений вверх-вниз, вверх-вниз… Боже! На его штанах в районе паха уже проступили несколько небольших мокрых пятен. Янтарные омуты медведя потемнели, в них больше не было ни задумчивости, ни нежности, ни мягкой ностальгии. Только голод. Не звериный — осознанный, плотский.       Мужчина сделал шаг ко мне. Пол жалобно скрипнул под его немаленьким весом. Я инстинктивно подался назад — и упёрся поясницей в край комода. Отступать было больше некуда, да я и не был уверен, что надо. Сарафан показался вдруг слишком тонким, косынка — безумно нелепой, а собственное дыхание — предательски громким. Губы пересохли, во рту образовалась бескрайняя Сахара.       — Ты и правда сильно изменилась, Машенька, — тихо произнёс Михаил, осторожно подбираясь ко мне, будто к дикому зверю. Я почувствовал, как моё тело мелко задрожало.       Ещё несколько неторопливых шагов, и мощная фигура остановилась прямо напротив меня. Медведь поднял руку и почти дотронулся до моей щеки. Почти. Его кисть остановилась в паре миллиметров, но так и не достигла своей цели. Пальцы медленно сжались в кулак, словно он изо всех сил сдерживал себя от неуместного порыва. Или проверял мою реакцию.       Я чувствовал странную двойственность. Страх — в какой-то степени. Растерянность — несомненно. Но вместе с ними глубоко внутри — горячую пульсирующую тягу. Меня безотчётно тянуло к медведю, как к раскалённой печи: ведь прекрасно понимаешь, что можно обжечься, но всё равно кладёшь ладонь на жаркую плавящую поверхность.       — Михаил… — осторожно начал я, и собственный голос предал: сорвался и захрипел.       Мужчина смотрел на меня не мигая. Его взгляд затягивал, а мысли в суматохе разбегались кто куда. Я чувствовал исходящий от него манящий запах мёда, теста и чего-то тёплого, мускусного, накрывший меня с головой.       — Миша, — мягко подсказал он. — Называй меня так.       Медведь опустил руку к моему плечу. Медленно. Очень медленно. И, не касаясь, провёл пальцами вдоль руки, будто давая шанс отстраниться. Но я вовсе не хотел избегать его прикосновений. Сердце колотилось так, что казалось, словно его слышно на всю округу. Мужчина наклонился к моему лицу. Слишком близко. Его горячее дыхание коснулось моего виска — я задрожал ещё сильнее.       — Ты ведь больше не пропадёшь так надолго? — спросил он шёпотом. Его густая шерсть щекотала мне лицо и шею, а умопомрачительный звериный запах дурманил сознание.       — Обещаю, — кое-как выдавил я.       Меня тянуло к нему. Так сильно, что я едва мог дышать. Но я чувствовал, что это неправильно. Хотя почему — я не мог бы ответить даже себе. Возможно, срабатывали какие-то заложенные с детства установки. А может, страх или растерянность сбивали с толку. Я начал паниковать. Взгляд заметался по кухне, отчаянно пытаясь зацепиться за что-то, что могло помочь мне остаться одному. Мне нужно было выдохнуть. Мне необходимо было подумать. Наконец я выцепил из общей обстановки нужную мне деталь: бельё в тазу.       — Пойду простирну, — прохрипел я. Проскользнув мимо Михаила, схватил полную миску тряпья и пулей вылетел из дома.       Не чувствуя под собой ног, я добежал до калитки. Только там позволил себе остановиться и внимательно оглядеться. Я молился, чтобы зверь дал мне уйти, позволил осмыслить происходящее. Я судорожно втянул в себя свежий воздух и с облегчением понял, что в голове начинает проясняться. Это был какой-то морок. Медведь буквально загипнотизировал меня…       Я осмотрелся. Вокруг простирался лес, словно живой забор из деревьев: высокие сосны, густые ели, размашистые липы, сквозь кроны которых пробивались солнечные лучи, играя пятнами света на мягком изумрудном полотне. Травинки колыхались под лёгким ветерком, а среди них мелькали цветные бабочки и мелкие жучки.       Двор был просторным, аккуратным и уютным, как, в общем-то, и сам дом. Сбоку раскинулась богатая клумба — округлая, заботливо обложенная камнями. На ней цвели бархатцы, ромашки, анютины глазки. Над цветами по-деловому серьёзно гудели трудолюбивые пчёлы.       Чуть левее от входа в дом стояли ульи. Несколько квадратных деревянных домиков, выкрашенных в мягкие светлые тона. Возле них вился золотистый рой, а воздух там словно дрожал от тихого жужжания. Всё выглядело ухоженным, надёжным — чувствовалось, что Миша очень заботится об ульях и их обитателях.       Между двумя стволами деревьев была натянута длинная бельевая верёвка. На ней на ветру плавно покачивались простыни, полотенца, рубахи — всё чистое, заботливо развешанное. Цветастая ткань ловила солнечный свет, и казалось, будто двор украшен для какого-то праздника.       По периметру тянулся невысокий деревянный заборчик, а за ним начинался лес — густой, полный разнообразных звуков. У ограды виднелись грядки. Всё было высажено ровно, как по линеечке: капуста, морковь, зелень. Между грядками пролегали узкие дорожки, старательно посыпанные песком. Ни одного сорняка, ни одной лишней травинки. Было заметно, что хозяин тщательно следит за своим небольшим хозяйством.       Возле окна — чуть покосившаяся деревянная лавка. На ней стояли забытые плетёная корзина и большая лейка. Под навесом виднелись инструменты: грабли, лопата, вёдра, аккуратно подвешенные на гвоздях.       От калитки вдаль уходила хорошо утоптанная тропа. Она терялась в высокой траве, постепенно растворяясь в прохладной тени леса. Сначала дорожка шла прямо, затем мягко поворачивала, огибая старую ель с корявыми корнями, и уводила всё дальше — туда, где зелень становилась гуще и взгляд уже ничего не мог различить в изумрудном изобилии.       Ещё одна тропинка вела чуть вбок — к деревянным мосткам. Небольшое озеро так и манило, соблазняя прохладой и тихим плеском воды у берега. Солнечные блики скользили по гладкой поверхности, а лёгкий ветерок время от времени морщил её, разбивая отражения сосен и облаков на дрожащие осколки.       Дорожка к озеру была узкой, пружинистой, устланной прошлогодними иголками и мелкими листьями. С обеих сторон от неё густо росли невысокие кусты — оттуда доносился настойчивый стрёкот кузнечиков. Иногда вспархивали стрекозы — синие, зелёные, с серебристыми прозрачными крыльями.       Мостки выглядели старыми, но крепкими: доски потемнели от воды и времени, местами чуть выгнулись, однако держались уверенно. На них расползлось тёплое солнечное пятно, и казалось: стоит только присесть на край, опустить ноги в прозрачную воду — и можно сидеть так часами, слушая, как тихо плещется вода, рассматривая, как в глубине лениво проплывают тёмные тени рыб.       Я остановился, сделал глубокий вздох. Запахи травы, цветов и лесной свежести мгновенно наполнили меня лёгкостью, а отражение в воде показалось странно чётким, почти волшебным: значительно похорошевшее лицо было знакомым и незнакомым одновременно. Я долго смотрел в неестественно яркие зелёные глаза, напоминающие мне о том, что здесь я был другим, но мне определённо нравилось то, что я видел.       Я подоткнул длинный подол по бокам, обнажив длинные стройные ноги. Отсутствие нижнего белья делало ситуацию ещё более пикантной. Но я был один, да и, честно сказать, мне было плевать, что по поводу моего внешнего вида думают бабочки и кузнечики. Я тихо усмехнулся и опустился на колени. Деревянные мостки с тихим скрипом прогнулись, и я занялся тем, ради чего, собственно, и пришёл: опустил в воду какую-то огромную тряпку в мелкий цветочек. Видимо, Мишин пододеяльник.       На дне широкого таза я обнаружил небольшой кусочек хозяйственного мыла. Смочив бельё, я стал аккуратно его намыливать. Пенилось оно отвратительно, а пальцы крутило от ледяной воды. Да и вообще прачка из меня оказалась до обидного аховой. Но я не привык так легко сдаваться, поэтому, вспомнив кадры из старых фильмов, с силой пожамкал неподатливую материю, от души постучал ею о деревянные доски и стал тщательно полоскать.              Признаться, довольно миленький пододеяльник меня мало волновал. Я вновь рассматривал своё изменившееся лицо, отмечая всё новые детали. Белоснежную ровную кожу, аккуратный курносый носик, пухлые яркие губы, даже взгляд… Он действительно изменился. Я смотрел с лёгкой поволокой из-под длинных, волнительно изогнутых ресниц, уже, честно сказать, и не сильно удивляясь, что бедный медведь соблазнился моими худосочными мощами. Как тут устоять-то перед такой восхитительной куколкой? Особенно в шикарном ярко-розовом сарафане с оборками?       Рыбы метнулись в стороны, перепуганные моей активной деятельностью. Их блестящие тельца мелькали среди водорослей, плескались и исчезали в глубине. Я наблюдал за ними с лёгкой улыбкой — очаровательная и умиротворяющая картина. Каждое моё неторопливое движение отражалось в воде, создавая мелкую рябь и нежные переливы света. Моё собственное лицо на поверхности забавно искажалось волнами: то удлинённое, то чуть комично сжатое, но, несомненно, всегда узнаваемое.       Всё вокруг казалось замедленным: щебетание птиц, шелест листьев, тихий плеск воды. Мне казалось, что я остался один на всём белом свете — только я, чужое бельё и прекрасное озеро. Запарившись, я скинул с головы косынку. Лёгкий ветер шутливо заиграл моими длинными волосами, мягко касаясь лица и шеи, смешиваясь с ласковым солнечным теплом. В этот момент я был полностью собой, и ощущение свободы и странного удовольствия от нехитрого дела в бесконечно живописном месте наполняли каждую клеточку моего тела.       — Ты такая красивая… — раздался хриплый голос за спиной.       Я моментально вернулся в реальность. Невероятный Михаил и моё странное наваждение. Незнакомый дом и изменившийся я. Сон или явь? Безумие или чудо? Вопросы разрывали голову, а тело застыло, потеряв способность шевелиться. Медведь неподвижно стоял за моей спиной, и я не понимал, чего хотел больше: чтобы он ушёл или, наконец, обнял покрепче.