Клинок судьбы

— На Цюань, баобэй, просыпайся. Мы уже прибыли. Голос матери был тихим, тёплым, будто укрывал его лучше любого одеяла. Её ладонь бережно скользнула по его волосам, приглаживая растрёпанные после сна пряди. Мальчик сонно пошевелился, нахмурился и неохотно открыл глаза. Повозка уже не качалась. За тонким пологом было светло: раннее утро только вступало в свои права, и мир снаружи дышал прохладой. На Цюань потёр глаза кулачком, потом прижался щекой к материнскому рукаву и тихо пробормотал: — Мама, я не хочу выходить. Я хочу остаться с вами. Зачем мне все эти книги, правила и учения? Женщина мягко улыбнулась, хотя в глубине её глаз таилась печаль. Она поправила ворот его одежды, стряхнула с плеча невидимую пылинку и лишь потом ответила: — Баобэй, мы ведь уже говорили. Такой удел выпадает не каждому. Под Небом бесчисленное множество детей, но лишь немногих зовут к вратам пути. Ты будешь учиться в лучшем монастыре, там, где наставляют тех, кому однажды суждено приблизиться к небожителям. Старейшина Цзы Чэн сам сказал, что в тебе сокрыт великий дар. На Цюань надулся, опустив взгляд. — Но я не хочу становиться небожителем, — упрямо сказал он. — Я хочу быть как отец. Хочу ездить с караванами, видеть города, переправы, горы, шумные рынки. Хочу торговать шёлком, чаем и специями. Снаружи послышался добродушный смешок, и в следующий миг у полога показалась фигура отца. — Вот как? — мягко произнёс он. — А я-то думал, мой сын хочет превзойти всех под этим небом. На Цюань насупился ещё сильнее, и отец, заметив это, тут же смягчил тон. Он присел у входа в повозку, чтобы смотреть мальчику прямо в лицо. — На Цюань, послушай. Ты ведь знаешь: мы с матерью любим тебя больше всего на свете. Если бы можно было выбрать за тебя лёгкую дорогу, мы бы выбрали её, не задумываясь. Но не всякая судьба приходит в дом дважды. Иногда она стучится лишь один раз. Мальчик молчал, теребя край рукава. Отец продолжил уже тише: — Мы не отдаём тебя, чтобы потерять. Мы отпускаем тебя, чтобы однажды ты смог стать тем, кем должен. Но если через год твоё сердце не привяжется к этому месту, если ты по-прежнему захочешь уйти, я сам приеду за тобой и отвезу домой. Мать коснулась щеки сына кончиками пальцев и ласково добавила: — Просто дай шанс этому месту, баобэй. И дай шанс самому себе. На Цюань ничего не ответил. Только поджал губы и, как ребёнок, который ещё не умеет скрывать горечь, крепче обнял мать за талию. Снаружи ветер колыхнул полог повозки, и в узкую щель стало видно дорогу, уводящую вверх по склону. Каменные ступени терялись в белом утреннем тумане. Где-то высоко, почти за облаками, смутно вырисовывались очертания монастырских ворот. Под карнизами тихо звенели подвешенные колокольчики, и их звон казался таким далёким, словно доносился уже не из этого мира. На Цюань поднял глаза и посмотрел туда, вверх. Ему вдруг стало страшно. Не по-детски страшно: так, будто за этими ступенями его ждало что-то огромное, чужое и неизбежное, будто, ступив на них, он уже не сможет остаться прежним. — Мама… — совсем тихо позвал он. Она сразу наклонилась к нему. — Что такое, баобэй? Он помедлил, потом уткнулся лбом ей в плечо. — А если я не понравлюсь им? Рука матери легонько дрогнула, но голос её остался мягким: — Тогда пусть это будет их потеря. Отец негромко усмехнулся. — А если кто-то посмеет обидеть моего сына, пусть сначала попробует объясниться со мной. На Цюань всё-таки слабо улыбнулся. Мать поцеловала его в макушку. — Идём, баобэй. Не заставляй старейшину ждать. Она первая вышла из повозки. Отец подал мальчику руку. На Цюань задержался всего на мгновение, оглянулся на тёплое тесное пространство, пахнущее дорожной пылью, тканью и родным домом, а потом всё же вложил маленькую ладонь в широкую ладонь отца. Снаружи воздух оказался холоднее, чем он ожидал. У подножия лестницы клубился туман. Над соснами медленно расцветало бледное утро. Белые одежды учеников мелькали где-то высоко наверху, точно тени журавлей среди облаков. И в этот миг на каменный фонарь у дороги мягко опустился ворон. Чёрный, блестящий, с внимательными умными глазами. Он сел так близко, будто вовсе не боялся людей, и, склонив голову набок, уставился прямо на На Цюаня. Тот замер. — Это он, — тихо сказал мальчик. Отец оглянулся. — Кто? На Цюань указал на птицу. — Этот ворон. Я видел его ещё у дома. Он сидел на воротах, когда мы выезжали. И потом тоже был рядом. На дереве у тракта. И у реки. Он проделал весь путь вместе с нами. Мать проследила взглядом за птицей и улыбнулась. — Может быть, это просто местный ворон, баобэй. В горах их много. Но На Цюань покачал головой, не сводя глаз с чёрной птицы. — Нет. Это точно он. Я его узнал. Ворон всё так же сидел неподвижно, будто и впрямь слушал их разговор. Мать тихо рассмеялась и, чуть приподняв брови, сказала уже в шутку, обращаясь к птице: — Вот как? Тогда, может быть, ты и дальше будешь присматривать за моим сыном? На Цюань уже хотел смутиться от этих слов, как вдруг ворон медленно кивнул. Наступила короткая тишина. Отец хмыкнул, будто не знал, смеяться ему или нахмуриться. А мать удивлённо моргнула, потом улыбнулась ещё мягче: — Ну что ж. Значит, у тебя уже появился первый страж. На Цюань смотрел на ворона во все глаза. Страха в груди стало чуть меньше — не потому, что он понял что-то, а потому, что в этом странном внимательном взгляде птицы было нечто спокойное, почти обнадёживающее. Ворон ещё немного посидел, потом взмахнул крыльями и поднялся выше, на ветку старой сосны у начала лестницы, будто и вправду собирался смотреть, как На Цюань будет подниматься. Мальчик невольно придвинулся ближе к родителям. И всё же сделал первый шаг к ступеням. * Каменные ступени остались позади. Утренний туман ещё стлался между соснами, но здесь, во внутреннем дворе монастыря, он был уже иным: светлым, почти прозрачным, словно не смел подползти слишком близко к месту, где день начинался с колокольного звона, запаха сандала и шелеста белых одежд. На Цюань шёл чуть позади учителя Шэнь Гу, стараясь ступать тише, хотя собственное сердце стучало так громко, что ему казалось — его слышат все. После расставания с родителями мир словно стал больше, холоднее и выше. Даже крыши павильонов, загнутые к небу, казались слишком далёкими. И голоса учеников, доносившиеся из соседних дворов, звучали чужими. Учитель Шэнь Гу не оглядывался, но и не спешил, он чувствовал: мальчику за его спиной нужно немного времени, чтобы перевести дух. Это был человек сухопарый, с прямой спиной и длинными пальцами, привычными держать кисть и меч с одинаковой лёгкостью. Его тёмные волосы были убраны без единой выбившейся пряди, а голос звучал ровно и спокойно. Они свернули в тихий боковой двор, скрытый за рощицей тонких бамбуков. Здесь было совсем мало людей. В центре стоял низкий каменный стол, а рядом — четыре тренировочных столба, отполированных ладонями и временем. У края площадки уже ждали ученики. Их было всего четверо. Трое стояли вместе, а четвёртый сидел на корточках у каменного бортика и, кажется, разглядывал муравьёв, ползущих по трещине между плитами. — С этого дня, — произнёс учитель Шэнь Гу, — На Цюань будет заниматься в вашей группе. Трое учеников тут же выпрямились и сложили руки в приветствии. Тот, что сидел у бортика, поднял голову с явной неохотой, но, увидев учителя, всё же поспешно вскочил на ноги. На Цюань тоже поспешно поклонился, стараясь, чтобы всё выглядело как можно правильнее. — Приветствую учителя Шэнь Гу, — хором отозвались ученики. — Это Тянь Сюн, — сказал Шэнь Гу, слегка поворачивая ладонь в сторону мальчика, стоявшего ближе всех. На Цюань поднял глаза — и замер. Тянь Сюн был, пожалуй, всего на год старше его, но в детском восприятии этот год казался почти пропастью. Он уже успел вытянуться, и монастырские одежды сидели на нём не так мешковато, как на других. Черты лица были ещё юными, но в них уже угадывалась будущая чёткость: прямой нос, тёмные глаза, спокойный, открытый взгляд. Волосы были собраны аккуратно, без единой небрежности, а движения — уверенные, но не резкие. Он не выглядел ни надменным, ни суровым, скорее, надёжным, таким, рядом с кем сразу становится не так страшно. — Тянь Сюн, — повторил учитель. — Самый старший в группе. Если у тебя возникнут вопросы, обращайся к нему. Тянь Сюн шагнул вперёд и, сложив руки, чуть поклонился: — Младший брат На Цюань. Голос у него был ровный и ясный. На Цюань поспешно ответил на поклон, но от волнения едва не сбился: — Я… да. То есть… приветствую старшего брата. Уголки губ Тянь Сюна едва заметно дрогнули. Учитель Шэнь Гу между тем представил остальных: молчаливую и очень прямую в осанке девочку по имени Линь Юэ, мальчика с веснушками и слишком живыми глазами — Чжао Лэя, и того самого четвёртого ученика, что разглядывал муравьёв, — Хэ Жуна, ленивого на вид, но, по словам учителя, не такого бесполезного, как могло показаться. — Ваша группа мала, — сказал Шэнь Гу. — И потому я ожидаю от вас не только усердия, но и согласия. Кто не умеет держать строй вчетвером, не удержит и путь в одиночку. Он перевёл взгляд на На Цюаня. — Сегодня ты только наблюдаешь. Завтра начнёшь вместе со всеми. — Да, учитель, — быстро ответил На Цюань. Шэнь Гу кивнул и, не говоря больше ни слова, ушёл так же тихо, как и пришёл. Некоторое время после его ухода во дворе стояла неловкая тишина. Потом Хэ Жун шумно выдохнул и первым нарушил молчание: — Ну вот. Теперь нас пятеро. Ещё один человек, который будет вставать до рассвета и портить мне жизнь своим усердием. — Ты и без того встаёшь последним, — ровно заметила Линь Юэ. — Потому что мудрый человек бережёт силы, — не моргнув, отозвался тот. Чжао Лэй прыснул со смеху. На Цюань стоял, сжимая рукава, не зная, можно ли ему тоже улыбнуться. И тут Тянь Сюн неожиданно повернулся к нему: — Ты долго в дороге был? Вопрос был простым, но прозвучал так естественно, будто ему и вправду было не всё равно. — Три дня, — ответил На Цюань. — Мы ехали с юга. — Устал? На Цюань хотел было по привычке ответить, что нет, но Тянь Сюн смотрел так спокойно и прямо, что врать не получилось. — Немного, — признался он. — Тогда встань в тени, — сказал Тянь Сюн. — Солнце скоро поднимется выше. А после занятий я покажу тебе, где у нас берут горячую воду и куда лучше ходить, если хочешь побыть один. На Цюань моргнул. — Ты… покажешь мне? — Конечно, — ответил Тянь Сюн так, словно это было самым обычным делом. И в этот миг что-то в груди На Цюаня дрогнуло — легко, светло и почти болезненно. Он ещё не умел называть это чувство. Только понял вдруг, что с той минуты, как увидел этого старшего мальчика, строгие крыши монастыря перестали казаться такими чужими. — Спасибо, Сюн-гэ, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Чжао Лэй тут же поднял брови. — Ого. Уже Сюн-гэ? Лицо На Цюаня вспыхнуло. — Я… он же старше меня… — На год, — лениво вставил Хэ Жун. — Всё равно старше, — пробормотал На Цюань, чувствуя, как уши становятся горячими. К его удивлению, Тянь Сюн не рассмеялся. Он только коротко взглянул на него и на этот раз улыбнулся уже заметнее, по-настоящему. — Можешь так звать, — сказал он. После этого На Цюань окончательно пропал. Потом была первая тренировка, в которой ему дозволили лишь смотреть. Линь Юэ держала стойку безукоризненно. Чжао Лэй слишком спешил и потому дважды сбивался. Хэ Жун двигался лениво, но странным образом почти не ошибался. А Тянь Сюн… На Цюань не мог отвести глаз. В движениях старшего ученика не было ничего нарочито красивого, и именно поэтому они казались красивыми по-настоящему. Он не стремился выделиться, не оглядывался по сторонам, не пытался впечатлить. Просто делал всё так, будто давно понял: путь не терпит суеты. Когда занятие закончилось, На Цюань, сам не замечая того, сразу оказался рядом с ним. — Сюн-гэ, а это было упражнение на дыхание или на стойку? А почему учитель трижды постучал посохом перед началом? А почему… Чжао Лэй рассмеялся: — Он сейчас задохнётся от твоих вопросов. Но Тянь Сюн спокойно ответил: — И на дыхание, и на стойку. Одно без другого не удержать. А учитель стучит посохом, чтобы мы собирали разум. На Цюань слушал так внимательно, словно ему открывали небесные тайны. — А ты уже всё это умеешь? — Не всё, — покачал головой Тянь Сюн. — Но ты очень сильный, — выпалил На Цюань искренне. На этот раз Тянь Сюн отвёл взгляд чуть быстрее, чем раньше. — Учитель бы не согласился, — сказал он. — Я просто пришёл раньше тебя. На Цюань немедленно принял это как обещание будущего. Раз так, он тоже сможет. Нужно только стараться. Нужно только идти следом. Нужно только не отставать от Сюн-гэ. * Прошло время. На Цюань рос быстро — даже слишком быстро, если верить шёпоту за спиной. Он догонял то, что другие изучали годами, с той жадностью, с какой путник в пустыне пьёт воду. Всё, что ему показывали однажды, он старался запомнить сразу. Всё, что не получалось, повторял до боли в запястьях. Он поднимался раньше других, дольше сидел над канонами, дольше удерживал стойку, дольше молчал в медитации. И всё равно, всякий раз, добившись чего-то, первым делом искал глазами Тянь Сюна. — Сюн-гэ, смотри! — говорил он, едва сдерживая радость. — У меня получилось. На этот раз печать не распалась. Или: — Сюн-гэ, учитель Шэнь Гу сегодня похвалил меня за работу с мечом. Но только чуть-чуть, совсем немного. Или: — Сюн-гэ, если я буду продолжать, как думаешь, однажды я смогу стоять с тобой на равных? Сначала Тянь Сюн отвечал спокойно. — Сможешь. Или: — Ты и так уже многому научился. Или просто: — Не спеши. Но понемногу что-то начало меняться. Однажды учитель Шэнь Гу велел ученикам начертить печать сосредоточения. Линь Юэ справилась безукоризненно. Чжао Лэй смазал одну линию. Хэ Жун едва не уснул над кистью. Тянь Сюн закончил первым — как и всегда. На Цюань закончил вторым. Шэнь Гу остановился у его стола, долго смотрел на рисунок, а затем сказал: — Для человека, пришедшего позже остальных, это более чем достойно. У На Цюаня даже дыхание перехватило от радости. Он сразу поднял голову, словно хотел поделиться этой похвалой с Тянь Сюном. Но тот не смотрел на него. Лицо его оставалось спокойным, неподвижным. Позже, когда они шли к источнику за водой, На Цюань, всё ещё согретый словами учителя, догнал его. — Сюн-гэ, ты слышал? Учитель сказал, что у меня достойно получилось. — Слышал, — ответил Тянь Сюн. — Я ещё много где ошибся, — поспешно добавил На Цюань. — До тебя мне всё равно далеко. — Если будешь так стараться, недолго, — сказал Тянь Сюн. Слова были правильные, но сказаны были так ровно, так безжизненно, что На Цюань впервые запнулся посреди улыбки. Он повернулся, заглядывая старшему в лицо. — Сюн-гэ? — Что? — Ты… сердишься? Тянь Сюн остановился. Ветер качнул сосновые ветви над тропой, и по камням скользнули ломкие тени. — С чего бы мне сердиться? — произнёс он. На Цюань растерянно сжал пальцы на ручке ведра. — Не знаю. Просто мне показалось… — Тебе показалось, — мягко, но слишком быстро оборвал его Тянь Сюн и пошёл дальше. На Цюань остался стоять на месте ещё на миг, глядя ему вслед. Тогда он ещё не понял, что именно услышал в этом голосе. И не понял, чего именно испугался. Только в груди впервые шевельнулось незнакомое, холодное чувство — будто где-то в безоблачном небе легла едва заметная тень. А вечером, когда учитель снова похвалил На Цюаня — уже за стойку, — Чжао Лэй, смеясь, толкнул Тянь Сюна локтем: — Осторожнее, старший брат Тянь. Ещё немного, и твой хвост славы тебе отдавят. Шутка была лёгкой, почти безобидной. Все улыбнулись. Все, кроме Тянь Сюна. Он тоже улыбнулся — губами. Но глаза его остались холодными. И На Цюань, сидевший рядом, вдруг почувствовал это так ясно, будто кто-то плеснул в душу чашу ледяной воды. * Осень в горах пришла незаметно. Сначала по утрам воздух стал тоньше и холоднее, так что дыхание белело на рассвете. Потом ветер начал срывать жёлтые листья с клёнов у дальнего двора, и те кружились над каменными дорожками, как письма, потерявшие адресата. А ещё позже в монастыре запахло сушёными травами, дымом и мокрой древесиной. На Цюань любил это время. Осенью монастырь казался ему особенно красивым. Строгие крыши темнели под низким небом, белые рукава учеников мелькали среди алых и золотых деревьев, а вечерний звон колокола разливался над склонами так печально, что сердце само сжималось, хотя для грусти, казалось бы, не было причины. И всё же причина была. Он всё чаще искал Тянь Сюна глазами раньше, чем успевал подумать. Всё чаще ловил себя на том, что радуется не похвале учителя, а случайному одобрению одного-единственного человека. Всё чаще берёг для Сюн-гэ лучшие мелочи: тёплую лепёшку, лишний кусочек сладкой хурмы, чистую кисть, найденную у ручья ровную гальку, удобную для печатей. Он не умел назвать это чувство. Ему просто казалось естественным быть рядом. В тот день после утренних занятий ученикам дали редкую передышку до вечерней медитации. Чжао Лэй тут же умчался куда-то с Хэ Жуном: то ли воровать груши в нижнем саду, то ли смотреть, как старшие ученики упражняются с мечом. Линь Юэ ушла в библиотечный павильон. А На Цюань, не раздумывая, отправился искать Тянь Сюна. Он нашёл его за дальним двором, у старой каменной стены, поросшей мхом. Тянь Сюн сидел под клёном и правил кисть маленьким ножом. На колени ему ложились редкие красные листья. На Цюань остановился на миг, просто чтобы посмотреть. Сюн-гэ был красив. Не той броской красотой, о которой шепчутся девочки на рынке, а тихой, строгой, как чисто вычерченный иероглиф, в котором нет ни одной лишней черты: когда он опускал глаза, длинные ресницы отбрасывали тень на щёки, когда поднимал голову, казалось, будто в мире становится чуть спокойнее. На Цюань сам не заметил, как улыбнулся. — Сюн-гэ! Тянь Сюн поднял взгляд. — Ты не ушёл с остальными? — Не захотел, — честно ответил На Цюань и, подойдя ближе, протянул ему маленький свёрток в бумаге. — Вот. Я сохранил для тебя. Тянь Сюн взял свёрток и развернул. Внутри лежали две ещё тёплые каштановые лепёшки, слегка посыпанные кунжутом. — Ты опять не съел свою порцию? — спросил он. — Съел, — поспешно ответил На Цюань. — Это я заранее попросил у кухонной тётушки. Сказал, что для старшего брата, который много занимается. На губах Тянь Сюна мелькнуло что-то похожее на улыбку. — И она дала? — Сначала нет, — признался На Цюань. — Но потом я помог донести корзину с кореньями. Тянь Сюн покачал головой. — Ты слишком стараешься. На Цюань сел рядом, поджав ноги. — Разве это плохо? — Иногда да. Сказано это было спокойно, но На Цюань всё равно растерялся. Он повернул голову, всматриваясь в лицо Тянь Сюна. — Почему? Тянь Сюн не сразу ответил. Некоторое время он молча смотрел на лепёшки в своих руках, потом усмехнулся — коротко, почти невесело. — Потому что не все умеют принимать такое легко. На Цюань моргнул. — Какое “такое”? — Когда кто-то смотрит на тебя так, будто ты для него важнее всех, — тихо сказал Тянь Сюн. — Когда старается ради тебя больше, чем нужно. Когда отдаёт лучшее так, будто это само собой разумеется. На Цюань опустил глаза. — Но я же от чистого сердца… — Я знаю, — перебил его Тянь Сюн. Он сказал это слишком быстро, будто именно в этом и была проблема. Под ветром листья над ними тихо зашелестели. Тянь Сюн отвёл взгляд, глядя куда-то вперёд, за двор, туда, где в тумане терялись дальние галереи. — Просто… — начал он и запнулся. — Иногда чужая доброта не греет. Иногда от неё только тяжелее. На Цюань нахмурился. — Тяжелее? Почему? Тянь Сюн сжал в пальцах край бумажного свёртка. — Потому что рядом с таким человеком начинаешь слишком ясно видеть себя. На Цюань замер. — Сюн-гэ… Тянь Сюн покачал головой, будто уже пожалел, что сказал так много. — Неважно. Когда-нибудь поймёшь. На Цюань нахмурился, но спорить не стал. Он ещё не умел слышать усталость там, где не было прямой грубости. Не умел различать тень в голосе любимого человека. Чтобы разогнать внезапную неловкость, он быстро заговорил о другом: — Сюн-гэ, сегодня у меня почти получилась вторая связка в работе с мечом. Только на развороте я снова повёл плечом неправильно. Ты можешь потом посмотреть? — Могу. — Правда? — Правда. На Цюань тут же просиял. — Тогда после вечерней медитации? Я не задержу надолго. — Хорошо. Он сказал это просто, но у На Цюаня внутри стало так светло, будто ему подарили целый праздник. * После вечерней службы двор для тренировок почти опустел. Небо над горами уже темнело, но в западной стороне ещё тлела узкая полоска золота. Ученики расходились по кельям, голоса затихали. Лишь иногда где-то вдалеке раздавался стук деревянного меча или шорох метлы по камню. На Цюань ждал Тянь Сюна с деревянным клинком в руках и таким волнением, словно ему предстояло не упражнение, а суд. Когда старший подошёл, он тут же выпрямился. — Сюн-гэ. — Показывай. На Цюань кивнул, сделал вдох и начал связку. Первые движения вышли ровными. Он вошёл в ритм, собрал дыхание, удержал стойку. На развороте — том самом, на котором утром ошибся, — он особенно постарался, будто хотел одним движением доказать всё: своё усердие, свою верность, свою радость от того, что именно Тянь Сюн сейчас на него смотрит. Закончив, он резко остановился и поднял глаза. — Ну как? Тянь Сюн молчал несколько мгновений. — Для твоего возраста — очень хорошо. У На Цюаня даже сердце подпрыгнуло. — Правда? — Правда. Он шагнул ближе, взял На Цюаня за локоть и чуть поправил положение руки. — Здесь мягче. Не зажимайся. Если слишком стараешься удержать удар красивым, потеряешь силу. Пальцы его коснулись запястья На Цюаня всего на миг, но этого хватило, чтобы тот сбился с дыхания. — Ещё раз, — сказал Тянь Сюн. На Цюань повторил. — Лучше, — коротко кивнул старший. Этого оказалось достаточно, чтобы весь мир снова стал прекрасным. — Тогда ещё один раз? — загорелся На Цюань. — Ещё один. Они занимались, пока почти совсем не стемнело. На Цюань повторял одно и то же движение снова и снова, а Тянь Сюн исправлял, показывал, иногда сам брал деревянный меч. В эти минуты На Цюань был счастлив так полно и просто, как умеют быть счастливы только те, чья любовь ещё не знает ни страха, ни стыда. Когда всё закончилось, он, запыхавшийся и раскрасневшийся, улыбнулся: — Сюн-гэ, когда я вырасту, я обязательно стану таким же сильным, как ты. Тянь Сюн вытер ладонь о рукав и отвёл взгляд. — Не стоит. На Цюань растерянно моргнул. — Почему? — Потому что ты, кажется, решил меня не просто догнать, а обогнать. Сказано это было почти с усмешкой, почти шутливо, но что-то в голосе Тянь Сюна заставило На Цюаня замереть. — Я не хочу тебя обгонять, — быстро сказал он. — Я просто хочу быть рядом с тобой, чтобы ты не стыдился меня. Тянь Сюн посмотрел на него. Долго. А потом вдруг тихо усмехнулся и отвёл глаза: — Глупости. С чего бы мне тебя стыдиться? На Цюань тоже попытался улыбнуться, но внутри у него осталось лёгкое, непонятное беспокойство, как если бы на поверхности чистой воды вдруг промелькнула тень облака. В этот момент у ворот показались Чжао Лэй и Хэ Жун. Первый нёс в рукаве украденные груши, второй жевал одну уже на ходу. — Вот вы где! — воскликнул Чжао Лэй. — А мы думали, младший брат На опять похитил старшего Тяня ради тайных наставлений. — Он не похитил, — лениво заметил Хэ Жун. — Он его обожествляет. На Цюань вспыхнул до самых ушей. — Ничего я не… — Правда? — тут же оживился Чжао Лэй. — Тогда почему ты смотришь на него так, будто он сошёл с небес на облаке? — Замолчи! — На Цюань чуть не задохнулся от смущения. Хэ Жун прыснул в кулак. Даже Тянь Сюн на этот раз улыбнулся, но улыбка эта быстро погасла, едва Чжао Лэй, всё ещё посмеиваясь, добавил: — Хотя, если честно, теперь уже непонятно, кто из вас старший. Учителя только и говорят: На Цюань то, На Цюань сё. Скоро нам велят у него учиться. Смех Чжао Лэя был беззлобным, но воздух после этих слов будто изменился. На Цюань почувствовал это сразу. Тянь Сюн по-прежнему стоял спокойно, с тем же лицом, но в глазах у него что-то потемнело — быстро, почти неуловимо, как тень птицы на снегу. — Учителя говорят то, что считают нужным, — произнёс он. Голос был ровный. Чжао Лэй, к счастью, ничего не заметил и только махнул рукой: — Ладно-ладно, не сердись. Я же шучу. — Кто здесь сердится? — спокойно ответил Тянь Сюн. И снова всё будто бы стало обычным. Только На Цюань уже не мог отделаться от странного ощущения, будто из-под знакомой земли у него под ногами убрали один камень. * Той ночью он долго не мог уснуть. За окном шуршал ветер. Где-то вдалеке, над главным павильоном, тихо звенели колокольчики. Лунный свет лежал на полу узкой полосой. На Цюань перевернулся на другой бок и уставился в темноту. Ему вспоминалось, как Тянь Сюн поправлял его руку. Как смотрел на него после слов: «Я просто хочу быть рядом с тобой». Как помрачнел при небрежной шутке Чжао Лэя. На Цюань не понимал этого до конца. Но чувствовал. И всё же, несмотря на тревогу, сердце его всё равно тянулось туда же, к одному человеку, с той же безоглядной преданностью. Если в Тянь Сюне и появилась тень, На Цюань был готов любить даже её, потому что в его глазах Сюн-гэ по-прежнему оставался тем, кто первым сделал монастырь не таким страшным, тем, кто когда-то сказал: «Можешь так звать». И, может быть, именно поэтому На Цюань ещё долго не замечал, как нежность в его собственном сердце начинает идти рядом с болью — тихо, шаг в шаг, как будущая беда, которая пока лишь учится дышать ему в затылок. * Годы в монастыре текли неравномерно. Иногда казалось, будто они проходят так же тихо, как туман по горным уступам: день за днём, звон за звоном, урок за уроком. А иногда — что время срывается с места и уносится прочь, как горный поток после ливня. Не успел На Цюань привыкнуть к длинным рукавам ученического одеяния, как они уже перестали казаться ему чужими. Не успел научиться не искать родителей в каждом звуке за воротами, как голос монастырского колокола стал ему роднее людского гомона. Когда он впервые переступил порог этой обители, он был ребёнком. Теперь — уже нет. Плечи его стали шире, движения — увереннее, лицо утратило детскую округлость, а в чертах проступило что-то тонкое и чистое, даже слишком красивое для суровой монастырской жизни. Волосы его теперь собирали выше, как подобает старшим ученикам. Он больше не запинался на утренних церемониях, не сбивался в связках, не путал знаки в печатях. Напротив. Теперь уже другие смотрели на него снизу вверх. На занятиях учителя всё чаще останавливали взгляд именно на нём. Старейшина Цзы Чэн однажды, при всех, назвал его редким сосудом для небесной воли. Учитель Шэнь Гу, обычно скупой на похвалу, говорил, что такой ясности в работе с печатями не видел уже много лет. Даже наставник меча, человек резкий и суровый, которому угодить было труднее, чем удержать в ладони снег, однажды бросил после тренировки: — Если не растеряешь сердце, под Небом мало кто сможет встать с тобой наравне. Эти слова пересказывали друг другу шёпотом. Младшие ученики глядели на На Цюаня с благоговением. Старшие — с любопытством, завистью или осторожной неприязнью. Учителя отмечали его в беседах. И чем выше он поднимался, тем мучительнее ему казалось, что между ним и Тянь Сюном пролегает невидимая трещина. На Цюань чувствовал её всё яснее с каждым годом. Он мог бы идти быстрее. Мог бы отвечать точнее, выступать ярче, безупречнее, смелее. Мог бы брать то, что само шло ему в руки: похвалу, признание, право быть первым. Но всякий раз, когда чужие взгляды становились слишком пристальными, когда чьё-нибудь восхищённое «Как и ожидалось от На Цюаня» звучало слишком громко, он почти физически ощущал, как рядом растет молчание Тянь Сюна. И потому стал сдерживать себя. Немного смазать последний штрих. На миг дольше, чем нужно, раздумывать над ответом, хотя он уже знал его. Не показывать всего, на что способен. Отводить разговор. Улыбаться неловко, будто похвала досталась ему по ошибке. Иногда нарочно проигрывать в спарринге тем, кого мог бы положить на лопатки за три хода. Всё это было жалко. Он сам понимал. Но ещё жалче было чувство, что даже так он всё равно теряет Сюн-гэ. Потому что Тянь Сюн замечал. Замечал слишком хорошо. И от этого раздражался лишь сильнее. Вот только никогда не позволял этой злости разрастись в открытую ссору. Он держался ровно, вежливо, спокойно. Не кричал. Не оскорблял. Не отворачивался при всех. Лишь что-то в его голосе становилось суше, а взгляд — холоднее, и порой эта сдержанность ранила На Цюаня сильнее, чем любая грубость. Лучше бы Сюн-гэ накричал. Лучше бы ударил. Лучше бы сказал прямо, за что ненавидит. Но Тянь Сюн не делал ни того, ни другого. Он просто всё чаще оставался недосягаем. * В тот вечер закат был особенно багряным. С западных склонов тянуло холодом. Листья клёнов у дальнего павильона уже почти совсем облетели, и дорожки были усыпаны красно-бурыми пятнами, как застывшими следами старой крови. После вечерней практики монастырь затихал. Где-то далеко звенел колокол, созывая младших на чтение канонов. Над крышами курился тонкий дым. На Цюань нашёл Тянь Сюна у обрыва за северной галереей. Тот стоял, заложив руки за спину, и смотрел вниз, туда, где туман уже начинал затягивать подножие горы. На фоне закатного неба его силуэт казался особенно прямым, особенно чужим. На Цюань остановился в нескольких шагах. Когда-то он бы окликнул его сразу «Сюн-гэ!», легко, радостно, не думая. Теперь же на миг замер, будто опасаясь, что сам звук его голоса окажется лишним. И всё же произнёс: — Сюн-гэ. Тянь Сюн не обернулся сразу. — Ты закончил с учителем Шэнь Гу? — Да. — Он наверняка снова хвалил тебя. Слова прозвучали спокойно. Настолько спокойно, что в них почти невозможно было уловить укол. На Цюань отвёл взгляд. — Немного. Тянь Сюн тихо усмехнулся. — Ты всегда так говоришь, будто это выходит случайно. Он наконец повернулся. Лицо его было красивым, взрослым уже, с той сдержанной строгостью, которая делала его похожим не на ученика, а на человека, уже стоящего одной ногой по ту сторону человеческого мира. На Цюань сжал рукава. — Я не хотел… — Чего ты не хотел? — спросил Тянь Сюн. Ветер тронул его волосы, выбив пару тёмных прядей у виска. — Чтобы тебя снова хвалили? Чтобы старейшины опять говорили, что ты рождён для Неба? Чтобы младшие смотрели на тебя так, словно ты уже наполовину бессмертен? На Цюань побледнел. — Сюн-гэ… Но Тянь Сюн вдруг отвёл глаза и посмотрел куда-то мимо него, в пустоту над горами. — Скоро мне исполнится восемнадцать, — сказал он. — Осталось совсем немного. Голос его стал тише, ровнее. — Я жду дня своего вознесения с тех пор, как впервые понял, зачем оказался в этом месте. Это моя цель. Единственная, которая никогда не менялась. Стать небожителем. Подняться выше смертной пыли. Доказать, что все эти годы, все лишения, все усилия были не напрасны. Он говорил это не глядя на На Цюаня, будто признавался не ему, а самому небу. На Цюань слушал, и в груди у него становилось всё тяжелее. Он знал, как важна эта мечта для Тянь Сюна. Знал давно. Но всякий раз, когда слышал о ней, внутри поднималось что-то тёмное и детское, почти испуганное: если Сюн-гэ уйдёт к небожителям, что останется ему? — Так ли это важно? — вырвалось у него прежде, чем он успел удержать язык. — Небо… вознесение… если ради этого приходится… Он запнулся. Тянь Сюн медленно повернул голову. — Приходится что? На Цюань сбился окончательно. Он хотел сказать: если ради этого приходится терять себя. Или: если ради этого приходится оставлять тех, кто тебя любит. Но слова не складывались. Всё, что он чувствовал, было слишком беспорядочным, слишком обнажённым. — Я только… — тихо начал он. — Я хотел сказать… разве это важнее всего остального? На одно короткое мгновение в глазах Тянь Сюна мелькнуло что-то такое, от чего На Цюаню стало по-настоящему холодно. Боль. Потом — ярость. — Конечно, тебе легко так говорить, — произнёс Тянь Сюн. Голос его всё ещё был тихим, но в этой тишине уже звенело что-то натянутое до предела. — Тебе, которому всё даётся так, будто сами небеса стелют под ноги дорогу. — Это не так, — быстро сказал На Цюань. — Не так? — Тянь Сюн усмехнулся, и на этот раз усмешка вышла злой. — Тогда как? Учителя восхищаются тобой. Старейшины замечают только тебя. О чём бы ни шла речь, в конце всё равно звучит твоё имя. Ты пришёл позже меня. Позже. Но давно уже стоишь выше. — Я не хотел этого. — Вот именно! — впервые голос Тянь Сюна сорвался. — Вот именно, На Цюань! В этом и есть вся несправедливость! Эхо ударилось о камни и утонуло в ущелье. На Цюань застыл. Тянь Сюн сделал шаг к нему. Лицо его побледнело, глаза горели так, будто за много лет сдержанности в них наконец прорвало плотину. — Нет никаких сомнений в том, что однажды ты станешь богом, — сказал он. — Ты можешь сколько угодно делать вид, будто это тебя не волнует, будто тебе не нужно ни Небо, ни слава, ни вознесение. Но всё это всё равно достанется тебе. Потому что так решил мир. Потому что так решили небеса. Потому что они, видно, любят награждать тех, кто даже не хочет их дара. Каждое слово било почти физически. На Цюань смотрел на него широко раскрытыми глазами и не узнавал. Нет — не так. Узнавал слишком хорошо. Именно это и было страшнее всего: вся накопленная за годы горечь, весь стыд, всё молчаливое раздражение, которое он так долго пытался не замечать, теперь стояло перед ним живым человеком. — Сюн-гэ… — выдохнул он. Тянь Сюн отвернулся, стиснув челюсти. — Не называй меня так сейчас. Эта фраза прозвучала тише прежних и оттого ударила сильнее всего. У На Цюаня болезненно сжалось горло. Он шагнул ближе, почти не понимая, что делает, только зная, что не может позволить этой трещине стать пропастью. — Если я и правда когда-нибудь стану богом, — быстро, сбивчиво заговорил он, — тогда я призову тебя. Я сделаю всё, чтобы призвать тебя к себе. И мы снова будем вместе. Как раньше. Разве этого мало? Разве… Тянь Сюн резко обернулся. — Вместе? — переспросил он. И На Цюань сразу понял, что сказал что-то ужасно не то. — Ты думаешь, я хочу быть тем, кого ты милостиво поднимешь за собой? Хочу стоять у твоего трона среди прочих, как верный слуга? Хочу оказаться в Небесных чертогах только потому, что ты однажды протянешь мне руку? — Я не это имел в виду! — в отчаянии вскрикнул На Цюань. — А что тогда? — Тянь Сюн рассмеялся коротко и горько. — Ты правда ничего не понимаешь, да? Он сделал паузу, и в этой паузе На Цюань вдруг услышал, как трещит где-то внизу под ветром сухая ветка. — Я не хочу быть в прислужниках у На Цюаня, — произнёс Тянь Сюн. — Ни на земле. Ни на небе. Мир будто качнулся. На Цюань стоял, не двигаясь. Кровь отхлынула от лица, пальцы онемели в рукавах. Ему показалось, что весь холод гор опустился разом ему под кожу. — Тогда… — сказал он едва слышно, и голос его дрогнул так, что стало стыдно, — тогда мне не нужно такое небо. Тянь Сюн молчал. На Цюань сделал ещё один шаг — беспомощный, последний. — Мне не нужно небо, где нет моего Сюн-гэ. Ветер рванул полы их одежд. Слова повисли между ними — слишком искренние, слишком обнажённые, чтобы их можно было вернуть. На лице Тянь Сюна что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Будто на миг старая боль столкнулась в нём с другой, не менее мучительной. Но это длилось лишь одно биение сердца. Затем он снова стал неподвижным, закрытым и непроницаемым. — Бессмысленная жертва, — сказал он после долгого молчания. Эти слова были не криком. Приговором. Он прошёл мимо На Цюаня, задев его рукавом, и не обернулся. На Цюань остался стоять у обрыва один. Небо над горами уже почти потемнело. Последний багряный свет гас между облаков, и туман внизу казался бесконечным, как море. Где-то далеко снова ударил колокол. Он не пошёл следом. Не окликнул. Только медленно опустился на холодный камень, будто ноги вдруг перестали держать его. Все эти годы он боялся потерять Сюн-гэ. Теперь же впервые ясно понял: потеря уже началась давно. Не в эту минуту. Не сегодня. Не с резких слов и не с боли в глазах Тянь Сюна. Она началась тогда, когда между ними впервые встало Небо — как цель одного и как дар, от которого другой не знал, как отказаться. На Цюань сжал пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. Ему хотелось плакать. Но слёзы не шли. В груди было пусто и больно, словно кто-то вынул оттуда самое тёплое, самое дорогое — и оставил лишь холодный горный ветер.