Петля

      Вода была горячей — настолько, что пар, поднимаясь над мутно-белой поверхностью, не рассеивался в воздухе, а сворачивался в плотные спирали, полз вверх по розовому мрамору стен, оседал на высоком сводчатом потолке тяжелыми каплями, которые падали обратно в купель с мерным, гипнотическим стуком. Капля. Пауза. Капля. Словно где-то в недрах замка били медленные часы, отсчитывая время, которого у Рейны оставалось все меньше.       Она стояла на верхней ступени, погруженная в воду по щиколотки, и смотрела, как служанки снуют вокруг мраморной чаши, бросая в горячую воду лепестки роз, сухие травы, пригоршни молотых специй, от которых воздух становился тяжелым, почти осязаемым. Розовая вода. Лаванда. Мирра. Что-то еще, сладкое и терпкое одновременно, от чего ноздри раздувались, а в горле появлялся привкус, похожий на кровь.       Тианна даже здесь норовит приложить руку, — подумала Рейна, и имя это, произнесенное мысленно, показалось ей оскорблением, которое она вынуждена проглатывать, как тухлое мясо.       Она оборвала мысль, заставив себя смотреть на воду, на свое отражение, которое дробилось в колеблющейся глади на сотню осколков. Серебристые волосы, рассыпавшиеся по плечам, казались сейчас не белыми, а серыми, пепельными, как у старухи. Лицо — бледное, с резкими скулами, с губами, которые она обкусывала до крови в те ночи, когда сны приходили особенно яркие. Глаза — серые, как зимнее море, пустые, как колодцы, в которые давно никто не опускал ведра.       Это я?       Она провела пальцами по запястью — по тонкой, почти прозрачной коже, под которой пульсировала голубая жилка. Кожа была влажной, шелковистой, горячей от пара — и совершенно чужой. Будто она трогала не свое тело, а восковую куклу, которую слепили по ее подобию и теперь готовили к представлению.       — Принцесса, — голос одной из служанок прозвучал неуверенно, почти робко, пробиваясь сквозь влажный, тяжелый воздух. — Вода... она слишком горячая. Мы не хотим, чтобы вы обожглись. Может быть, подождем, пока остынет?       Рейна не ответила. Она продолжала смотреть на воду, на свое отражение, на пузырьки, которые лопались на поверхности, выпуская ароматный пар. Она чувствовала, как жар поднимается от ступней вверх, проникает сквозь тонкое полотняное платье, в котором ее заставили прийти сюда, обжигает икры, колени, бедра. Это было похоже на наказание. Или на проверку.       Хочешь увидеть, как я закричу? — подумала она, обращаясь мысленно к той, кто отдал приказ готовить эту купель. — Не дождешься.       Пальцы левой руки медленно, почти неосознанно вращали кольцо. Белое золото, лунный камень, бабочка — или моль? — сложенная из мельчайших граней, которые Эйгон выбрал сам, когда они были еще только женихом и невестой.       — Принцесса, — голос повторился, настойчивее. Девушка — самая младшая из трех, с веснушками на носу и дрожащими пальцами, которыми она сжимала кувшин с молоком — сделала шаг вперед. — Королева Тианна велела, чтобы мы помогли вам. Велела позаботиться о вас, чтобы вы чувствовали себя...       — Тианна, — Рейна произнесла это имя медленно, пробуя его на вкус, чувствуя, как язык отказывается выталкивать эти слоги. — Ты правда такая наивная чтобы полагать будто я поверю в её добродетель?       Служанка побледнела. Кувшин в ее руках дрогнул, молоко плеснулось через край, упало в воду белыми каплями, которые тут же растворились, исчезли в мутной глади.       — Тианна лишь пентошская шлюха, возомнившая себя королевой, — продолжала Рейна, и голос ее был спокоен, почти безразличен, но в этой спокойной пустоте было что-то, от чего служанки замерли, перестав сыпать лепестки, перестав двигаться, превратившись в статуи по краям мраморной чаши.       Служанки переглянулись. Веснушчатая девушка — самая младшая, самая глупая или самая смелая — не уходила. Она стояла, сжимая кувшин с молоком, и в глазах ее, карих, с золотистыми крапинками, Рейна увидела не страх, а что-то другое. Жалость. Жалость к женщине, которая стоит в прозрачном платье, в купальне, подготовленной другой женщиной, чтобы ее тело стало желанным для мужчины, убившего ее мужа.       — Уходите, — повторила Рейна, и в голосе ее впервые прозвучала усталость. Не гнев, не ярость, не холодное высокомерие — просто усталость, такая глубокая, что она чувствовала ее в костях, в зубах, в волосах.       Девушка сделала шаг вперед, протягивая руку, касаясь плеча Рейны — легко, почти невесомо, как будто хотела утешить, поддержать, спасти. И в тот же миг Рейна развернулась, отбивая ее ладонь резким, почти жестоким движением, от которого девушка отшатнулась, наткнувшись спиной на колонну, расплескивая молоко по мраморному полу.       — Я сказала — вон, — голос Рейны был тих, но в нем звенело что-то, от чего служанки, наконец, поняли, что она не шутит. Они попятились к дверям, волоча за собой пустые корзины и кувшины, и в глазах их Рейна видела теперь не жалость, они смотрели на неё волком, с нескрываемым раздражением.       Двери закрылись с глухим стуком, и Рейна осталась одна.       Она стояла на ступенях еще несколько мгновений, глядя на закрытые двери, на светлую полоску под ними, где иногда мелькали тени. Служанки не ушли — они ждали снаружи, прильнув ушами к щелям, готовые доложить Тианне каждое слово, каждый вздох, каждый жест. Рейна знала это. Она знала, что сейчас, когда она стоит здесь, в прозрачном платье, насквозь промокшем от пара, каждая девушка за дверью запомнит, как она говорила, как смотрела, как дышала. И Тианна узнает все. А Тианна — это Мейгор, а Мейгор — это смерть, которая пока что откладывает свой визит, но уже стоит на пороге, облизывая губы.       Она отвернулась, медленно опускаясь в воду.       Горячо. Очень горячо — кожа вспыхнула, покрываясь красными пятнами, но Рейна не издала ни звука. Она шла по ступеням вниз, погружаясь все глубже, чувствуя, как жар поднимается от щиколоток к коленям, от коленей к бедрам, охватывает живот, грудь, плечи. Платье намокло, прилипло к телу, стало прозрачным, как паутина, и Рейна видела сквозь него свои шрамы — старые, белые, оставшиеся от царапин, которые она наносила себе в ночных кошмарах, и новые, красные, и глубокую, еще не зажившую рану на руке, которую острый край скалы распорол, когда карета перевернулась, и она упала в овраг, и лежала там, истекая кровью, и смотрела на небо, и думала, что вот сейчас, сейчас она умрет, и это будет не так страшно, как она боялась.       Но она не умерла. Ее нашли. Собрали, перевязали, накормили, привели в чувство. И привезли сюда — в Красный Замок, где она родилась, где выросла, где впервые увидела Эйгона, который улыбнулся ей и сказал: «Ты будешь моей женой, и я сделаю тебя счастливой».       И сделал, — подумала она, и комок встал в горле, мешая дышать. — На год. На два. Пока он не пришел и не убил тебя.       Она села на мраморную скамью, высеченную вдоль стены, и вода дошла до подбородка. Пар окутывал ее, делая воздух непереносимо тяжелым, но Рейна сидела неподвижно, глядя на свои пальцы сквозь мутную молочную гладь. Кольцо на левой руке тускло поблескивало на дне — она опустила руку под воду, и лунный камень казался сейчас не белым, а серым, почти черным, и бабочка-моль на тонком золоте выглядела так, словно вот-вот слетит с пальца, утонет в этой кипящей, пахнущей смертью воде.       Эйгон, неужели ты и вправду мертв? — Подумала она, и имя это отозвалось в груди тупой, ноющей болью, которую она научилась не замечать.       Она закрыла глаза, и перед внутренним взором встало другое лицо — лицо матери, Алиссы, которая водила ее к мейстеру, когда Рейне было шесть, и сны стали такими яркими, что она просыпалась с криком, в испарине, с царапинами на руках и ногах, и не могла объяснить, что ей снилось, потому что сны эти были не похожи на сны. Они были... воспоминаниями. Или кошмарами. Или и тем, и другим одновременно.       — У девочки слабое здоровье. Ей нужен покой, свежий воздух и молитвы. И, возможно, брак, когда придет время. Брак успокаивает женщин, — говорил мейстер, перебирая свои склянки, пока мать сжимала её руку от бессилия.       И это была почти правда. Когда она вышла за Эйгона, сны прекратились. Не сразу, но постепенно, словно они были водой, которая уходит в песок, оставляя после себя только влажное, липкое чувство, что что-то было, что-то важное, что-то, что она забыла и должна была помнить. Она перестала просыпаться по ночам. Перестала впиваться ногтями в собственные бедра, чтобы не закричать. Перестала видеть лица людей, которых никогда не встречала, и слышать голоса, которые говорили на языках, которых она не знала.       Почти.       И она решила, что мейстер был прав. Что это была болезнь. Что Эйгон стал ее лекарством.       Теперь Эйгона не было. И сны — нет, не сны, а что-то другое, что-то, что она так долго прятала в себе — возвращались. Не каждую ночь, но в моменты сильного стресса, когда тело и разум были на пределе, перед глазами вставали картинки, которых она не могла объяснить: люди в странных одеждах, комнаты, которых не было в Вестеросе, запахи, которых она никогда не нюхала. И в эти моменты она говорила себе, что это просто страх, просто усталость, просто остатки той болезни, которую мейстер так и не смог вылечить до конца.       Она открыла глаза, снова глядя на кольцо.       Эйгон, — подумала она. — Если бы ты был здесь...       Но Эйгона не было. И никогда больше не будет.       Вода остывала. Пар поднимался все медленнее, оседая на плечах, на волосах, на ресницах холодной, липкой влагой. Рейна сидела в купели, обхватив колени руками, и смотрела на свои пальцы, на кольцо, на мутную воду, в которой плавали лепестки роз, похожие на куски сырого мяса.       Что же ты задумал, дядя?       Этот вопрос не давал ей покоя с того момента, как она переступила порог Красного Замка. Три дня — и ни одной встречи, ни одного разговора, только слуги, только слежка, только молчаливое ожидание. Свадьба назначена через два дня — так мало, что даже для королевской прихоти это было странно. Слишком поспешно. Слишком торопливо. Будто Мейгор боялся, что если отложит, она сбежит — или умрет, или случится что-то, что помешает его планам.       Но какие у него планы?       Она вспомнила тот день — день, когда она вернулась в Королевскую Гавань. Карета тряслась по мостовой, и Рейна смотрела в щель между занавесками на город, который когда-то был ее домом. Вонь ударила в нос сразу, как только они въехали в ворота — смрад нечистот, гниющих отбросов, дешевого пива и пота, тот самый запах, который она ненавидела еще в детстве, когда мать возила ее в столицу на турниры и празднества. На Светлом Острове, в владениях лорда Марка Фармана, воздух был чистым, пах морем и цветущими садами, и Рейна почти забыла, как пахнет Королевская Гавань.       Но не забыла. Это было невозможно забыть — как невозможно забыть запах крови, когда ее пускали венозным ножом, или запах горелой плоти, когда Мейгор сжигал септы.       Карета остановилась у ворот Красного Замка. Рейна слышала, как стражники отдают команды, как скрипят ворота, как копыта лошадей цокают по каменному мосту. Она сидела неподвижно, сжимая в руках кольцо, и ждала, когда дверца откроется и она увидит его — Мейгора, узурпатора, убийцу ее брата, человека, который сделал ее вдовой.       Но дверца открылась, и на пороге стоял не Мейгор.       — Принцесса Рейна, — Деймион Веларион, десница короля, склонил голову в почтительном поклоне, и Рейна увидела его улыбку — вежливую, учтивую, не касающуюся глаз. — Добро пожаловать домой.       Рейна смотрела на него, на его серебристые волосы, на темно-синий плащ с вышитым морским коньком, на руки, сложенные за спиной. Она знала этого человека. Знала, что он был верен Мейгору еще до того, как тот убил ее брата. Знала, что он сидел в Малом Совете, когда Мейгор жег септы и казнил верующих. Знала, что он будет верен ему и завтра, и через год, и через десять лет — пока Мейгор не решит, что он ему больше не нужен, и тогда Деймион Веларион умрет, как умирали все, кто когда-либо был близок к Жестокому.       — Лорд Веларион, — ответила она, и голос ее прозвучал ровно, без единой эмоции. — Я не ожидала, что меня встретит сам десница.       — Король просил передать, что сожалеет о доставленных неудобствах, — Веларион говорил легко, будто обсуждал погоду или цены на рынке. — Он надеется, что ваше путешествие было... не слишком утомительным.       Рейна не ответила. Она вышла из кареты, и ноги ее подкосились — не от слабости, а от того, что земля под ними была твердой, а в голове все еще качалась дорога, бесконечная дорога от Светлого Острова до Королевской Гавани, дорога, на которой она думала о том, чтобы повернуть назад, бежать, спрятаться, раствориться в толпе, стать никем, стать тенью, стать прахом, только бы не попадать в руки дяди.       Но она не побежала. Она стояла, глядя на десницу, на его вежливую, непроницаемую маску, и чувствовала, как губы сами собой складываются в улыбку. Тихий смех вырвался из горла — сначала как всхлип, потом как хрип, потом как настоящий, истеричный тихий смех, от которого у нее защипало в глазах, а лорды и леди, собравшиеся во дворе, переглянулись в недоумении.       — Что-то забавное, принцесса? — спросил Веларион, и улыбка его стала чуть шире, чуть натянутее.       — Хлеб и соль, — сказала Рейна, указывая на поднос, который держал слуга. — Вы встречаете меня хлебом-солью, как желанную гостью. Будто я не пленница, которую привезли на заклание. Как мило с вашей стороны.       Она замолчала, и смех стих, оставив после себя только тишину.       Лорды молчали. Только Веларион остался невозмутим — он стоял, сложив руки за спиной, и смотрел на Рейну с выражением, которое она не могла прочитать.       — Вы устали с дороги, принцесса, — сказал он наконец. — Позвольте мне проводить вас в ваши покои. Король примет вас, когда сочтет нужным.       Он протянул руку, и Рейна, сама не зная зачем, приняла ее. Локоть Велариона был твердым, как камень, и она чувствовала сквозь ткань его камзола тепло, которое было ей отвратительно. Они пошли через двор, мимо фонтанов, мимо галерей, мимо дверей, которые вели в Тронный Зал — туда, где ее ждал Мейгор, где она должна была упасть на колени, принести присягу, стать его женой, его собственностью, его вещью.       Но Веларион свернул раньше. Он ловко, будто делал это каждый день, увлек ее в боковую галерею, подальше от Тронного Зала, и Рейна, следуя за ним, чувствовала, как напряжение спадает — на мгновение, на один короткий, украденный вдох.       — Когда Мейгор меня примет? — спросила она, когда они остановились у дверей ее покоев. Она не назвала его «королем». Не смогла. Имя вырвалось само собой, и Рейна увидела, как бровь Велариона дрогнула — на мгновение, прежде чем он снова надел маску вежливости.       — Совсем скоро, — ответил он, и улыбка его стала загадочной. — У короля есть неотложные дела. Он просил передать, что вы можете отдыхать, приводить себя в порядок, знакомиться со слугами. Все, что пожелаете.       — Все, что пожелаю, — повторила Рейна, и в голосе ее прозвучала такая горечь, что Веларион, кажется, на мгновение смутился. Но только на мгновение.       — Отдыхайте, принцесса, — сказал он, поклонился и ушел.       Прошло три дня, — подумала Рейна, сидя в купели, глядя на свои пальцы, на кольцо, которое вращала на пальце. — Три дня, и ни одного известия. Только слуги, только слежка, только подготовка к свадьбе, о которой мне даже не сообщили, пока все не было решено.       Она подняла руку над водой, глядя, как капли стекают по пальцам, падают обратно в купель, разбивая отражение на сотню осколков. Лунный камень блеснул в лучах солнца, пробивающихся сквозь пар, и Рейна увидела в нем не бабочку, а моль — серую, безобразную, символ всего, что она потеряла.       Он ждет, — поняла она вдруг. — Он ждет, когда я сломаюсь. Когда страх сделает меня податливой. Когда я сама приду к нему, упаду на колени, буду умолять о пощаде. Он хочет увидеть, как я унижаюсь. Как плачу. Как умоляю. Он хочет, чтобы я стала побитой псиной у ног — живыми, но уже мертвыми внутри.       Рейна сжала пальцы в кулак, и кольцо впилось в кожу, оставляя красный след.       Не дождешься, — сказала она себе, и в груди поднялось что-то темное, тяжелое, что было сильнее страха.       Она поднялась из воды, и пар, окутывавший ее, рассеялся, открывая мраморный пол, высокие окна, в которые лилось солнце, и свое отражение в полированной стали зеркала, висевшего между колоннами.       Бледное лицо. Аметистовые глаза. Волосы, которые казались серебряными в этом свете, но Рейна знала, что на самом деле они пепельные, тусклые, как у старухи. Тело в царапинах и шрамах, которые не заживут никогда.       Это я, — сказала она себе. — Я буду жить, и однажды...       Она не закончила мысль. Вместо этого она взяла полотенце, лежавшее на скамье, и начала вытирать волосы, глядя в зеркало, на чужое лицо, которое должно было стать ее лицом, и на кольцо, которое она не могла снять, потому что оно было всем, что у нее осталось от Эйгона.       В дверь постучали ровно через час. Рейна сидела у окна, одетая в ночное платье с плотной шалью поверх, который служанки оставили для нее, и смотрела на город, просыпающийся внизу. Люди шли по улицам, торговали, спорили, смеялись — жили своей жизнью, не зная, что в Красном Замке женщина, которая должна стать их королевой, только что решила, что будет жить, чего бы это ни стоило.       — Войдите, — сказала она, не оборачиваясь.       Дверь открылась, и вошел Деймион Веларион, одетый в парадный камзол, с улыбкой, которая уже начала раздражать Рейну своей неизменностью.       — Ваше величество, — сказал он, склоняя голову. — Король приглашает вас на пир, который устраивает в честь вашей помолвки. Он просил передать, что надеется видеть вас в самом лучшем виде.       — Передайте дяде, что я приду. — повторила Рейна, и уголок ее губ дрогнул в усмешке. — И что я буду выглядеть так, как прикажет его... супруга.       Она почти сказала «шлюха», но удержалась. Не время. Не сейчас.       Веларион кивнул, и Рейна увидела, как в его глазах мелькнуло что-то — одобрение? — прежде чем он снова надел маску.       — Служанки войдут через мгновение, — сказал он. — Леди Тианна позаботилась о вашем наряде.       — Конечно, позаботилась, — сказала Рейна, и в голосе ее прозвучало столько яда, что Веларион, кажется, на мгновение замер. — Она же так заботится обо всех женах Мейгора.       Десница не ответил. Он поклонился и вышел.       Служанки вошли через пару минут — другие, не те, что были здесь утром. Молодые девушки, от пятнадцати до восемнадцати, с лицами, которые она никогда не запомнит, потому что завтра их заменят новыми, и они исчезнут, растворившись в толпе прислуги, как капли в молоке. Они не смотрели на Рейну, когда она сбросила мокрое платье, оставшись нагой перед ними, — но она видела, как вздрогнула одна, когда взгляд упал на ее тело: царапины, зажившие, но не до конца, оставшиеся после ночей, когда она просыпалась с криком и впивалась ногтями в собственные бедра, чтобы не закричать снова; шрамы на ребрах — от камней, когда она падала, убегая от погони; рана на руке, которую она получила, когда карета перевернулась, и острый край скалы прошелся по предплечью, оставляя глубокий, еще не заживший след.       — Вы... вы хотите, чтобы мы перевязали это? — голос одной из девушек дрогнул, когда она показала на руку Рейны.       Рейна посмотрела на повязку, которую не меняли уже два дня. Под ней кожа воспалилась, края раны покраснели, и если не обработать, начнется лихорадка.       — Да, желаю, — сказала она, и девушка тут же принялась за работу, снимая старую ткань, промывая рану водой с вином, накладывая свежий бинт с мазью, пахнущей миррой и ладаном.       Рейна смотрела на ее руки — тонкие, умелые, дрожащие чуть заметно, когда пальцы касались воспаленной кожи. Она боится меня, — подумала Рейна. — Или боится того, что будет, если она сделает что-то не так. Тианна не прощает ошибок?       — Как тебя зовут? — спросила Рейна, и девушка подняла глаза — карие, с золотистыми крапинками, испуганные.       — Лирра, миледи.       — Лирра, — повторила Рейна, и имя показалось ей знакомым, хотя она была уверена, что никогда не видела эту девушку раньше. — Ты давно служишь в замке?       — С лета, миледи. Меня привезли... меня выбрали из прислуги для работы в королевских покоях.       Привезли, — отметила Рейна про себя. Как вещь. Как её.       — Хорошая работа, — сказала она без выражения, и Лирра опустила глаза, затягивая узел повязки.       Одевали ее долго. Сначала нижнее платье из тонкого шелка, затем корсет, который затягивали так туго, что Рейне пришлось напомнить себе, что она все еще может дышать. Поверх — платье из темно-синего бархата, расшитое серебряной нитью, с длинными рукавами, закрывающими руки до самых пальцев. Волосы уложили в сложную прическу, вплетая в них нити жемчуга и мелкие сапфиры, которые холодили кожу.       Когда они закончили, Рейна подошла к зеркалу, висевшему между двумя высокими окнами. Из полированной стали на нее смотрела чужая женщина — бледная, с тусклыми глазами, в которых не было ни страха, ни надежды, только тихая, глубокая усталость. Это я? — спросила она себя, но ответа не было, потому что она уже давно перестала знать, кто она на самом деле.       — Принцесса, — голос Лирры прозвучал робко. — Нам нужно идти. Пир уже начался.       Рейна кивнула, взяла со столика кольцо, надела его на палец, чувствуя, как металл нагревается, как лунный камень касается кожи, и вышла в коридор, где ее ждали четыре стражника в черных плащах с золотым драконом на груди.       Они двинулись к Большому Залу, и каждый шаг Рейны отдавался в голове глухим, тяжелым стуком, будто она шла не по каменным плитам, а по собственному сердцу, которое медленно, но верно переставало биться.

* * *

      Большой Зал встретил ее шумом, светом и запахом жареного мяса. Сотни свечей горели в канделябрах, отражаясь в полированных стенах, и воздух был тяжелым от ароматов пряностей, вина и пота — того самого запаха, который Рейна помнила с детства, когда мать заставляла ее присутствовать на пирах, и она сидела на высоком стуле, сжимая в руках кубок с водой, и ждала, когда все это кончится.       Она шла медленно, держа спину прямой, глядя прямо перед собой, на возвышенный стол, где сидели они. Гости — лорды и леди, собравшиеся со всех концов Королевской Гавани, чтобы увидеть новую невесту Жестокого — поворачивали головы, следили за ней, шептались, и Рейна чувствовала на себе их взгляды — любопытные, оценивающие, с плохо скрываемым сочувствием или откровенным злорадством.       — Принцесса Рейна Таргариен! — голос гарольда прозвучал над залом, и шум стих, когда Рейна вошла в зал, и все взгляды устремились на нее.       Она поднялась по ступеням к возвышенному столу, и в этот момент Мейгор поднял взгляд, встречая ее. Они смотрели друг на друга — Рейна и Мейгор, племянница и дядя, вдова и убийца — и зал замер, ожидая, что произойдет.       Мейгор сидел в центре стола, в черном камзоле с золотой вышивкой, с лицом, которое казалось высеченным из старого, потрескавшегося камня. Его глаза — темные, глубоко посаженные, с тяжелыми веками — смотрели на Рейну с выражением, которое она не могла прочитать. Рядом с ним сидела Тианна — темноволосая, с глазами цвета зеленого стекла, в платье из золотой парчи, которая переливалась в свете свечей, делая ее похожей на змею, свернувшуюся кольцами у ног короля. Две другие женщины — Джейн Вестерлинг и Элинор Костейн — сидели поодаль, и Рейна заметила, что у обеих под глазами залегли темные круги, а руки сжаты в кулаки под столом.       Она медленно опустила глаза, склоняя голову в поклоне, который был ровно настолько глубок, насколько требовал этикет, и ни на волос больше.       — Дядя, — сказала она, и голос ее прозвучал ровно, спокойно, без тени страха или вызова.       — Племянница, — ответил Мейгор, и в его голосе было что-то, от чего у Рейны свело живот. — Садись. Пир в твою честь.       Она села — слева от него, на место, которое предназначалось королеве, и почувствовала, как Тианна, сидящая справа, бросила на нее быстрый, острый взгляд, полный едва сдерживаемой ярости. Она не ожидала, что меня посадят так близко? — подумала Рейна, опуская глаза на стол, где уже стояли тарелки с едой, кубки с вином, блюда с фруктами и сластями. — Или ожидала, но надеялась, что Мейгор унизит меня, посадив на другое место. А он... что он задумал?       Пир продолжался. Гости снова зашумели, засмеялись, задвигались, и Рейна сидела неподвижно, глядя перед собой, чувствуя, как Мейгор рядом с ней иногда поворачивается, чтобы принять поздравления или сказать что-то лордам, подходившим к столу. Он не обращал на нее внимания — или делал вид, что не обращает, и Рейна знала, что это тоже часть игры. Заставь ее ждать. Заставь ее нервничать. Заставь ее думать, что она здесь никто, что она всего лишь вещь, которую можно использовать и выбросить.       К ней подходили лорды и леди, поздравляли с предстоящим браком, желали счастья и плодородия, и Рейна принимала эти пожелания с той же пустой, вежливой улыбкой, которая ничего не выражала, кроме усталости.       — Принцесса, — голос лорда, чье имя она не расслышала, прозвучал у ее плеча. — Позвольте поздравить вас. Это великая честь — стать королевой Семи Королевств.       — Благодарю, милорд, — сказала она, и в голосе ее не было ни тепла, ни холода, только та пустота, которую она научилась надевать, как маску.       Лорд замялся, явно ожидая большего, но Рейна уже отвернулась, глядя на танцующих, которые кружились в центре зала под музыку, звучавшую слишком громко. Мужчина приелся еще мгновение, прежде чем поклонившись, соизволил уйти.       — Не скучаешь по мужу? — голос Мейгора прозвучал у самого уха, и Рейна вздрогнула, не успев подавить реакцию. Он говорил тихо, так что никто из гостей не мог слышать, но для нее каждое слово было ударом хлыста.       Она не повернулась, продолжая смотреть на танцующих. Сердце забилось быстрее, но лицо осталось спокойным, и она сказала, не меняя выражения:       — Как любая добропорядочная супруга вспоминаю о нем.       — Даже после того, как он тебя бросил? — Мейгор усмехнулся, делая глоток вина. — Я слышал, вы поссорились. Так сильно, что ты даже не вышла его проводить. Интересно, о чем же вы спорили?       — О наследстве, — ответила Рейна, и это была правда. Эйгон хотел, чтобы дети остались в Драконьем Камне, под защитой верных людей. Она хотела отправить их на Светлый Остров, к Фарманам, где их никто не найдет. Они спорили три дня, и в последнюю ночь Эйгон ушел, не поцеловав ее на прощание. Она думала, что он вернется. Она всегда думала, что он вернется.       — И кто победил в споре? — спросил Мейгор, и в голосе его прозвучало любопытство, почти детское.       — Я, — сказала Рейна, и это тоже была правда. Дети были где-то в Эсосе — или, по крайней мере, были, пока она не отправила их дальше, в такое место, о котором не знала даже она сама. Только Равенна, ее верная служанка, знала, куда уехали девочки, и Равенна была мертва — или делала вид, что мертва, Рейна не знала точно.       — Умная девочка, — сказал Мейгор, и в голосе его прозвучало что-то похожее на уважение. — Твои дети... те, которых ты спрятала... они живы?       Рейна повернулась к нему, впервые за весь вечер посмотрев в глаза. Они были темными, почти черными, и в них отражались огни свечей, делая их похожими на две бездонные ямы.       — Я надеюсь что да.       Мейгор смотрел на нее несколько мгновений, и Рейна видела, как что-то меняется в его глазах — удивление, может быть, или разочарование, или что-то еще, чего она не могла понять.       — Ты жестокая, племянница, — сказал он наконец. — Лишить себя возможности знать, где твои дети, чтобы защитить их от меня. Это... впечатляет.       — Я мать, — ответила Рейна, и голос ее был пуст. — И просто делаю то, что должна, чтобы они выжили.       Мейгор усмехнулся, откинулся на спинку стула, и Рейна заметила, что Тианна, сидящая справа от него, наблюдает за ними с выражением, которое она не могла прочитать — ревность? страх? предвкушение?       — Мне жаль, что так вышло с Эйгоном, — сказал Мейгор, и голос его стал тише, почти ласковым. — Если бы он приклонил колено, я бы оставил его в живых. Мы же одна семья.       Рейна усмехнулась, не сдержавшись.       — Эйгон никогда бы не приклонил колено, — сказала она. — Вы же знали это, когда убивали его.       — Знал, — согласился Мейгор, и улыбка его стала шире. — Но мне хотелось верить, что он умнее. Оказалось — нет.       Они замолчали, и Рейна почувствовала, как напряжение между ними становится осязаемым, как струна, которую натягивают все сильнее, и в любой момент она может лопнуть.       — Ты знаешь, — голос Мейгора снова прозвучал у ее плеча, и она почувствовала его дыхание на своей щеке, — что тело твоего мужа так и не нашли?       Рейна замерла. Она знала. Знала, что Эйгон упал в воды Божьего Ока, и дракон его упал туда же, и искали их три дня, но нашли только останки зверя. Тела Эйгона не было. И Рейна иногда, по ночам, позволяла себе думать, что он жив, что он выбрался, что он где-то там, в Вестеросе, собирает армию, чтобы вернуться и освободить ее, их матушку, Алисанну с Джейхейрисом.       — Я сам пошел искать его, — продолжал Мейгор, и голос его стал еще тише, превратившись в шепот, который слышала только она. — Знаешь, из уважения. Он же мой племянник, сын моего брата.       Рейна молчала, чувствуя, как внутри поднимается тошнота.       — И нашел, — сказал Мейгор, и в этот момент слуги сменили блюда, поставив перед Рейной тарелку с пирогом, от которого шел пар, пахнущий мясом и пряностями.       — Ешь, — сказал Мейгор, и в голосе его прозвучал приказ. — Ты бледна. Тебе нужно поесть.       Рейна посмотрела на пирог. Золотистая корочка, надрезанная, чтобы выпустить пар. Мясо, темное, сочное, нарезанное ровными кусками, истекающее соком, который смешивался с подливой на тарелке. Запах — пряный, сладковатый, с чем-то еще, что она не могла определить, но что заставляло желудок сжиматься.       Она не хотела есть. Она вообще не хотела ничего — ни есть, ни пить, ни дышать. Но она знала, что если откажется, Мейгор найдет способ заставить ее. Или, что хуже, увидит в этом слабость, которую можно использовать.       — Где тело? — спросила она, и голос ее прозвучал хрипло, почти беззвучно.       — Ешь, — повторил Мейгор, и Рейна взяла нож и вилку, отрезая кусок, поднося ко рту, чувствуя, как мясо тает на языке, как сок стекает по горлу, как желудок сжимается, пытаясь отвергнуть то, что она в него отправляет.       Она ела. Медленно, тщательно пережевывая, заставляя себя глотать, чувствуя, как мясо становится комом в горле, как слезы подступают к глазам, но не проливаются наружу. Вкус был странным — не таким, как у голубя или свинины, более плотным, более...       — Вкусно? — спросил Мейгор, когда она отодвинула тарелку, оставив половину пирога нетронутой.       — Да, — ответила Рейна, и голос ее был пуст, как колодец, из которого вычерпали всю воду.       Мейгор смотрел на нее несколько мгновений, и Рейна видела, как его глаза скользят по ее лицу, по губам, которые она вытерла салфеткой, по пальцам, которые держали вилку. Он ждал. Ждал, когда она спросит. Ждал, когда она сломается.       — А знаешь, что это было? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучало то, что Рейна сначала приняла за ласку, а потом поняла, что это — предвкушение. Предвкушение удовольствия, которое он получит, когда она поймет, что сделала.       Рейна не ответила. Она смотрела на тарелку, на остатки пирога, на мясо, которое лежало на фарфоровом блюде, истекая соком, пахнущее пряностями и... и чем-то еще. Чем-то, что она не могла определить, но что заставляло ее желудок сжиматься снова, а горло — сжиматься от тошноты, которую она сдерживала из последних сил.       — Я, знаешь ли, был очень огорчен, когда узнал, что ты пыталась меня обмануть, — сказал Мейгор, и голос его стал тише, почти нежным. — Те девочки, которых ты спрятала... они такие невзрачные. Волосы — как крысиная шерсть. Лица — как у простолюдинок. Ни капли крови дракона. И я подумал — неужели моя дорогая племянница решила, что я настолько глуп, что поверю, будто это ваши дети?       Рейна молчала, чувствуя, как кровь отливает от лица, как пальцы, лежащие на столе, начинают дрожать, и она сжимает их в кулак, чтобы скрыть эту дрожь.       — Я был так огорчен, — продолжал Мейгор, и рука его легла на ее плечо, сжимая, притягивая к себе, так что она чувствовала тепло его тела сквозь ткань платья. — Так огорчен, что решил найти тело твоего мужа. Потратил несколько дней, пока мои люди вытащили его из воды. Он был... опухшим. Неузнаваемым. Но я знал, что это он. По дракону. По остаткам одежды. По кольцу, которое он носил на пальце.       Его пальцы скользнули по ее плечу, по шее, и Рейна с трудом удержалась, чтобы не дернуться.       — Я отдал его Тианне, — сказал Мейгор, и голос его стал мечтательным, почти счастливым. — Она отдала большую часть собакам. А остальное... остальное я отправил тем, кто помогал Эйгону. Тем, кто называл его королем. Они были так голодны, мои дорогие изменники. Так голодны, что съели все до последней косточки, даже не поняв, что это не свинина.       Рейна смотрела на тарелку. На мясо, которое она ела. На сок, который стекал по ее пальцам, когда она отрезала кусок. На жир, который блестел на ее губах, когда она жевала.       — А для тебя, — сказал Мейгор, и его голос был уже у самого ее уха, дыхание касалось виска, щеки, губ, — для тебя я оставил особенный кусок.       Он замолчал, и Рейна почувствовала, как его пальцы сжимаются на ее плече, впиваясь в ткань платья, в кожу, в мышцы. Она не двигалась. Не дышала. Только смотрела на тарелку, на мясо, которое лежало перед ней, и думала о том, что это мясо когда-то было её излюбленной плотью человека.       — Что? — голос Мейгора прозвучал, и в нем была улыбка, которую она не могла видеть, но чувствовала каждой клеткой своего тела. — Ты никогда не ублажала своего благоверного ртом, чтобы не знать, каков он на вкус?       Рейна подняла глаза. Встретила его взгляд — тяжелый, насмешливый, жестокий. Взгляд человека, который сжег тысячи людей, который убил ее мужа, который заставил ее есть плоть того, кого она любила. Взгляд, в котором не было ничего, кроме пустоты и желания видеть, как она сломается.       — Трудно узнать его в таком виде.       Мейгор смотрел на нее несколько мгновений, и Рейна видела, как что-то меняется в его глазах — удивление, может быть, или разочарование, или что-то еще, чего она не могла понять. А потом он улыбнулся — широко, искренне, почти тепло, и Рейна поняла, что эта улыбка страшнее, чем любой крик.       Мейгор смотрел на нее еще мгновение — тяжело, испытующе, будто пытался разглядеть под маской ту самую трещину, которая вот-вот превратится в пролом. Но Рейна не отвела взгляда, не дрогнула, и тогда уголок его губ дернулся в слабой, почти задумчивой улыбке.       — Ты жестокая, племянница, — повторил он, и в голосе его прозвучало нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. — Но я приготовил для тебя еще один подарок.       Он резко отпустил ее плечо, и Рейна, не ожидавшая этого, едва удержалась, чтобы не качнуться вперед. Мейгор уже поднимался из-за стола — медленно, величественно, как человек, привыкший, чтобы на него смотрели снизу вверх. В правой руке он все еще держал кубок с вином, и темно-красная жидкость плескалась у самых краев, но не проливалась ни каплей.       Замолкали разговоры. Затихала музыка. Лорды и леди, увлеченные танцами и беседами, поворачивали головы к возвышению, и Рейна чувствовала, как по залу разливается напряжение — плотное, липкое, предгрозовое.       — Лорды и леди Семи Королевств! — голос Мейгора, негромкий, но каким-то чудом перекрывающий даже самый дальний шепот, разнесся под сводами Большого Зала. — Я рад, что столь многие из вас почтили сегодня своим присутствием этот скромный пир. Скромный, — он усмехнулся, обводя взглядом столы, ломящиеся от яств, — потому что главное торжество еще впереди. Через два дня моя племянница, принцесса Рейна, станет моей женой и королевой Семи Королевств.       Гости задвигались, зашумели, и кто-то — Рейна не разобрала, кто именно — начал хлопать. Хлопок подхватили, он прокатился по залу, набирая силу, но Мейгор поднял ладонь, и в ту же секунду воцарилась тишина. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать.       — Но, как все вы знаете, — продолжал Мейгор, и в голосе его зазвучали нотки, которые Рейна не могла определить — то ли насмешки, то ли почти искреннего сожаления, — мой отец, великий Эйгон Завоеватель, имел двух жен. Двух сестер. Двух королев. А у меня, — он развел руками, и кубок в его руке блеснул в свете свечей, — у меня нет сестер. Вместо них судьба подарила мне лишь жалкого брата, который не сумел удержать то, что ему досталось.       Он замолчал, и в этой паузе Рейна услышала, как где-то в задних рядах кто-то судорожно сглотнул. Она смотрела на дядю, на его лицо, освещенное снизу огнями, и чувствовала, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое — предчувствие, которое она не могла объяснить, но которое уже сжимало горло ледяными пальцами.       — Однако, — голос Мейгора стал мягче, почти ласковым, — брат мой, Эйнис, хоть и был слаб, но оставил мне кое-что. Двух племянниц. Двух драгоценных девочек, в которых течет кровь Завоевателя. Одну из них — мою дорогую Рейну — вы уже видели.       Он перевел взгляд куда-то вбок, в ту часть зала, где между колоннами темнел проход, ведущий к боковым дверям. Стражники, стоявшие у входа, перехватили его взгляд, и Рейна увидела, как один из них — тот, что был старше, с лицом, изрезанным шрамами, — едва заметно кивнул в ответ.       — А вторую, — Мейгор сделал паузу, и на губах его расцвела широкая, торжествующая улыбка, — я велел привести сегодня, чтобы вы все могли засвидетельствовать мою щедрость.       Двери распахнулись с глухим, тяжелым стуком, и у Рейны перехватило дыхание.       Она вошла не одна — под руку с Тианной, которая держалась с видом победительницы, в платье из золотой парчи, сверкающем при каждом шаге. Но Рейна не смотрела на Тианну. Она не могла отвести взгляда от той, кто шла рядом с ней — маленькая, хрупкая, в платье из бледно-голубого шелка, которое делало ее похожей на призрака, на видение, на девочку, которую вытащили из старой легенды и поставили на потеху толпе.       Алисанна.       Рейна смотрела на сестру широко открытыми глазами, и ей казалось, что время остановилось, что свечи перестали гореть, что воздух в зале превратился в воду, в лед, в камень. Алисанна шла медленно, глядя в пол, и руки ее, сложенные на животе, были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Ей было всего двенадцать. Может, тринадцать. Рейна не помнила точно — последний раз она видела сестру год назад, на Драконьем Камне, перед тем, как Эйгон ушел на войну, и Алисанна тогда еще смеялась, еще не понимала, что мир, в котором она живет, — это клетка, из которой нет выхода.       Теперь она понимала. Рейна видела это по тому, как девочка сжимала пальцы, как опускала плечи, как шла, не поднимая глаз, — покорно, бесшумно, как жертва, которую ведут на алтарь.       По залу пронесся шепот. Гости переглядывались, и Рейна слышала обрывки фраз — вторая племянница, девочка совсем, Мейгор не остановится, — и эти слова, обычно безобидные, сейчас резали, как ножи.       Алисанна поднялась по ступеням, и Рейна увидела, как Тианна, отпустив ее руку, отошла к своему месту, бросив на нее быстрый, торжествующий взгляд. Девочка осталась одна — маленькая, бледная, с серебристыми волосами, которые струились по плечам, и глазами цвета фиалок, которые она подняла только на мгновение, встретившись взглядом с Рейной.       В этом взгляде было все. Страх. Отчаяние. Мольба. И что-то еще, что Рейна не могла разобрать, но что заставило ее сердце сжаться так, что стало трудно дышать.       — Моя младшая племянница, — голос Мейгора прозвучал торжественно, и он протянул руку, подзывая Алисанну к себе, — принцесса Алисанна Таргариен. Она станет моей четвертой невестой. А после свадьбы — четвертой королевой Семи Королевств.       Замолчали даже шепоты. Тишина стала такой плотной, что Рейна слышала, как потрескивают свечи, как скрипят половицы под ногами слуг, как бьется ее собственное сердце — тяжело, медленно, словно оно хотело вырваться из груди и упасть к ногам этой маленькой девочки, которая стояла сейчас перед Мейгором, не смея поднять глаз.       — Алисанна, — голос Мейгора стал мягче, и Рейна услышала в нем то, что заставило ее кровь превратиться в лед, — подойди. Поздоровайся с сестрой.       Девочка сделала шаг, другой, и Рейна вдруг поняла, что та дрожит — не видимо, но где-то глубоко внутри, так, что это чувствуется только если смотреть в глаза. Алисанна остановилась напротив нее, и Рейна увидела, как на ее щеках выступили красные пятна, как губы сжались в тонкую нитку.       — Сестра, — прошептала Алисанна, и голос ее был таким тихим, что Рейна едва расслышала его сквозь гул в ушах. — Я... я рада, что ты здесь.       Рейна не знала, что сказать. Она смотрела на сестру, на эту маленькую девочку, которую Мейгор притащил сюда, чтобы сделать своей женой, и чувствовала, как внутри поднимается что-то темное, что было сильнее страха — ярость, такая древняя, такая животная, что она едва могла сдерживать ее.       — Алисанна, — произнесла она, и голос ее прозвучал хрипло, будто она долго кричала. — Что... как ты здесь оказалась?       — Я привез ее сегодня, — ответил вместо Алисанны Мейгор, и в голосе его прозвучало самодовольство, от которого Рейне захотелось схватить нож со стола и вонзить ему в горло. — Тианна проявила инициативу. Сказала, что молодой принцессе будет лучше в столице, под присмотром старшей сестры. И я согласился.       Рейна перевела взгляд на Тианну, которая сидела на своем месте, поправляя складки платья, и улыбалась — той самой улыбкой, которая, как знала Рейна, предвещала смерть. Мразь, — подумала она, и ненависть была такой острой, что у нее потемнело в глазах. — Ты привезла мою сестру сюда, чтобы отдать ее ему. Чтобы он...       Она не закончила мысль. Не могла.       — Рейна, — голос Алисанны прозвучал тихо, и Рейна почувствовала, как тонкие пальцы касаются ее руки, — все будет хорошо. Дядя... дядя обещал, что позаботится о нас.       Рейна посмотрела на сестру и увидела в ее глазах то, что заставило ее сердце облиться кровью — надежду. Надежду на то, что Мейгор сдержит слово. Надежду на то, что все будет хорошо. Надежду, которую Рейна потеряла так давно, что уже забыла, как она выглядит.       — Да, — сказала она, и голос ее был пуст, но она заставила себя улыбнуться — той улыбкой, которую надевают, чтобы защитить, чтобы утешить, чтобы скрыть правду. — Все будет хорошо. Я обещаю.       Алисанна кивнула, и Рейна увидела, как напряжение в ее плечах чуть ослабло, как она позволила себе сделать вдох. Она еще верила. Она еще не знала, что обещания в этом мире ничего не стоят, что Мейгор — это не дядя, который привезет подарки и посадит на колени, а монстр, который сожрал ее брата, который заставил Рейну есть плоть собственного мужа, и который теперь будет делать с ней то же самое, что делал со всеми своими женами.       — Садись, дитя, — Мейгор указал Алисанне на место рядом с собой, и девочка, бросив последний взгляд на сестру, послушно опустилась на стул, который слуга пододвинул для нее.       Тианна, сидевшая по правую руку от Мейгора, наклонилась к нему и что-то прошептала, и Рейна увидела, как он кивнул, улыбнулся, и рука его легла на плечо Алисанны — тяжелая, властная, как клеймо.       Зал снова зашумел. Гости, пришедшие в себя от шока, начали переговариваться, и Рейна слышала, как кто-то смеется, кто-то шепчется, кто-то поздравляет соседа с тем, что «король наконец-то обзаведется наследниками». Никто не смотрел на Алисанну так, как смотрела Рейна. Никто не видел, как дрожат ее пальцы, когда она берет кубок с вином. Никто не замечал, что она не пьет, только пригубляет, и губы ее становятся бледнее с каждым разом.       Рейна смотрела на сестру, и в голове ее билась только одна мысль: Я не смогу ее защитить. Я не смогу защитить ее, как не смогла защитить Эйгона. Я здесь, в клетке, и она здесь, и мы обе умрем, или сойдем с ума, или станем такими, как они — пустыми внутри, живыми, но уже мертвыми.       — Ты бледна, племянница, — голос Мейгора прозвучал насмешливо. — Неужели вид сестры так тебя взволновал?       Рейна подняла на него глаза, и в этот момент она позволила себе не скрывать то, что было внутри. Это было выше её сил.       — Я думала, ты убил ее, — сказала она, и голос ее был тих, но в нем звенело что-то, от чего улыбка Мейгора на мгновение померкла. — Я думала, ты убил всех, кто был мне дорог. Оказалось, ты просто... держишь их. Чтобы использовать, когда я стану непокорной.       Мейгор смотрел на нее несколько мгновений, и Рейна видела, как в его глазах мелькает что-то — удивление, может быть, или раздражение, или даже уважение.       — Ты умна, племянница, — сказал он наконец. — Это хорошо. Умные люди живут дольше.       — Те, кого вы называете умными, — ответила Рейна, — умирают так же, как глупые. Разница только в том, что они знают, когда это случится.       Мейгор только тихо усмехнулся делая очередной глоток вина.