Петля

      — И где же сейчас находится пленник?       Губы короля были искривлены в подобие издевательской усмешки, брови сведены, а в глазах плескались отсветы до боли яркого солнца сегодняшнего дня. Будь она глупее или менее проницательной, легко приняла бы это за злобу, гнев, возможно, даже за равнодушие — именно так это выглядело со стороны.       Но Джейн Вестерлинг, тихая и верная дочь, с детства внимавшая словам взрослых и стремившаяся стать гордостью отца, а затем столь же покорно служившая мужу, умела читать мельчайшие изменения чужих эмоций. Как иначе научиться этому, если сначала нужно быть хорошей дочерью, а затем — хорошей женой? Выбора у неё не было.       И сейчас она поняла: это раздражение.       — К нашему сожалению, допросам он предпочёл самоубийство, — спокойно отозвался десница, Деймион Веларион. — Пленнику удалось сбежать во время смены стражи. В ходе недолгого расследования я пришёл к выводу, что среди наших нижних слуг есть предатели, которые и помогли ему. В камере мы нашли хорошо припрятанные остатки еды… и это.       С этими словами мужчина кивнул в сторону стоящего у дверей стражника. Тот подошёл и положил на стол слегка поцарапанную металлическую деталь.       Джейн невольно прищурилась, пытаясь разглядеть находку. Металл был поцарапан и покрыт грязью, но при внимательном взгляде становилось ясно — он совершенно новый. Предмет напоминал ключ. Едва ли такую вещь могли изготовить слуги дворца, едва получающие жалование — а точнее, вовсе его не получающие, если речь шла о самых низших, находившихся на полном содержании. Выше стояли уже наёмные слуги, которых брали с рынка труда и платили им от пяти золотых.       Проблема заключалась в другом: к этому пленнику не подпускали никого, кроме рабов.       Впрочем, Джейн не была до конца уверена. Пара случайно услышанных фраз едва ли могли дать полную картину происходящего.       Но если они отреагировали так резко, значит, её догадка, скорее всего, была верна.       Джейн осторожно подняла взгляд на Мейгора, сама не зная, чего именно боится. За всё время пребывания в столице он не сделал ей ничего. Пока.       Возможно, дело было в слухах. А возможно — в подавляющей ауре короля и в том, что именно он, пусть и косвенно, убил её мужа.       Король Мейгор, однако, выглядел на удивление спокойно. Он внимательно изучал лежащую перед ним копию ключа, в то время как пальцы его левой руки отбивали по столу ровный, размеренный ритм.       — Намекаешь, что в наш круг пробралась крыса… покрупнее? — голос Мейгора прозвучал ровно, почти лениво, и оттого ещё более тяжело повис в воздухе. Вопрос не требовал ответа.       Лорд Веларион лишь коротко кивнул, не позволяя себе ни тени сомнения.       — Именно так, ваше величество, — продолжил он. — Тело пленника было изувечено настолько, что опознать его сразу не удалось. Это дало ему некое преимущество. Некоторое время он скрывался в городе, среди рабов… — десница на мгновение замолчал, словно взвешивая собственные слова, — предположительно, пытаясь добраться до кораблей и покинуть столицу.       Его голос снова затих, а взгляд его скользнул в сторону — к Джейн.       Она почти сразу это почувствовала. И, словно пойманная за чем-то постыдным, поспешно опустила глаза, лишь теперь осознав, насколько очевидным было её внимание. Она не просто слушала — она тянулась к их словам, незаметно для самой себя подалась вперёд, вытянула шею, словно это могло помочь услышать больше, уловить смысл, спрятанный между строк.       Разумеется, это не осталось незамеченным.       Тишина стала гуще.       Но Мейгор лишь лениво повёл рукой, словно отгоняя нечто незначительное.       — Продолжай, — бросил он, даже не взглянув в её сторону. — Пусть слушает.       Деймион, не задерживаясь более, вновь заговорил:       — Мы усилили наблюдение в портах и среди торговых судов. Все выходы из города находятся под контролем, но… — он на долю секунды замялся, — если у него есть покровитель внутри стен, этого может оказаться недостаточно.       Пальцы Мейгора всё так же размеренно отбивали ритм по столу.       Тук. Тук. Тук.       — Недостаточно, — тихо повторил он, будто пробуя слова на вкус.       Наконец он поднял взгляд — и, к своему же недовольству, Джейн сразу поняла: он направлен на неё.       Она замерла, едва заметно сжимая руки на животе.       — Точно… чуть не забыл про тебя.       Джейн помялась, почти отступив назад, к холодной стене из красного камня. Ей бы было куда милее, если бы он, её жених, и впрямь забыл о ней — как это нередко случалось, когда он увлекался собственными мыслями или разговорами. Тогда она могла бы просто исчезнуть, раствориться в себе, переждать.       В последнее время подобное происходило всё реже.       Мейгор — к удивлению не только её, но и всего двора — таскал её за собой по поводу и без, поручая мелкие дела, больше подходящие слугам: подать вина, помочь одеться, поднести что-то…       И кто она такая, чтобы возразить?       Правильно. Никто.       — Как ты уже знаешь, — начал король, развалившись в кресле, — Алисанна совсем недавно прибыла сюда, и ей требуется помощь во всей этой… церемониальной суете. Я бы хотел, чтобы этим человеком стала ты, Джейн.       Она с трудом сдержала усмешку, так и норовившую вырваться наружу. Пальцы сжались сильнее, почти впиваясь ногтями в кожу.       Доверие Мейгора… если это вообще можно было назвать доверием, — скорее всего, было вызвано её раболепной смиренностью, той самой, что всегда давалась ей удивительно легко. Ещё с юности — от учителей до светских дам — все подмечали эту её черту, неизменно добавляя: будет прекрасной женой.       Что ж. Оказались правы.       — Я… — не желаю этого, — едва слышно отозвалась Джейн, покорно склонив голову. — Сочту это за честь, Ваше Величество.       — Хорошо, — он одобрительно кивнул. — Можешь идти.       Она не стала медлить.       Аккуратный поклон — и Джейн уже направилась к выходу, стараясь не ускорять шаг, не выдавать спешки. Но у самой двери, почти переступив порог, она всё же уловила оброненную фразу:       — …принца следует похоронить с почестями.       Шаг на мгновение сбился.       Так… пленник был принцем?

* * *

      — Нас перехватили у крутого каньона, когда мы направлялись… — Алисанна замолчала, болезненно нахмурившись, когда сестра потянула её за заплетённую косу назад.       Она быстро бросила взгляд через плечо, встречая холодную строгость в глазах Рейны, и тут же отвернулась, продолжив уже тише:       — В общем, нас разделили. Я не знаю, где сейчас Джейс с матушкой.       Рейна тяжело вздохнула, не прекращая заплетать косы сестры.       Сразу после пира она, почти не разбирая дороги, бросилась к Алисанне — и, к собственному унижению, едва ли не умоляла дядю отдать её ей. Формально — чтобы помочь освоиться среди бесконечной суеты грядущих церемоний: свадьбы, коронации…       На деле же они оба прекрасно понимали, что это была отчаянная попытка Рейны укрыть под своим крылом единственное, что делало её уязвимой.       Слабость.       Как наивно было полагать, что Мейгор не найдёт, на что надавить. Особенно после того, как она так открыто бросила ему вызов, вынудив искать её ненастоящих дочерей. Неудивительно, что он пришёл в ярость.       Нет.       Лучше бы он пришёл в ярость. Привычную, которую она знала.       Ломал, крушил, прошёлся бы по ней плетью — раз, другой. Она бы выдержала. Возможно, даже рассмеялась бы ему в лицо: наказание было бы честным, понятным, почти облегчением.       Но он оказался умнее. И куда терпеливее, чем она помнила.       Рейна едва заметно поморщилась, вспоминая пир, с усилием сглатывая подкатившую тошноту. Горло обожгло желчью.       — Рейна? — обеспокоенный голос Алисанны вырвал её из мыслей.       Опустив взгляд, она наконец заметила, что слишком увлеклась: коса уже была закончена, а она всё ещё держала волосы сестры, сжимая их сильнее, чем следовало, так и не перевязав лентой.       Рейна моргнула, словно возвращаясь в реальность, и, не говоря ни слова, достала из ларца розовую ленту. Аккуратно обвязала ею золотые волосы, складывая её в ровный, почти безупречный бант.       — Извини, — коротко произнесла она. — Задумалась.       Алисанна промолчала и между ними образовалась тишина.       Сестра помедлила мгновение, будто взвешивая на языке непроизнесенные слова и рефлекторно стряхивая невидимую пыль с подола платья. Но тишина вдруг разбилась: Алисанна стремительно развернулась и прильнула к ней, вцепившись в объятия с такой отчаянной силой, что Рейна едва удержала равновесие, чудом не приложившись затылком о холодный пол.       Алисанна прижалась щекой к её груди, словно надеясь просочиться внутрь, укрыться в самой сердцевине чужого тепла. Рейна устало вздохнула и натянула на губы слабую, призрачную улыбку, мерно поглаживая сестру по волосам. Алисанна казалась ей сейчас совсем крошечной — неловким ребенком, так и не научившимся скрывать свои чувства. Невинная тринадцатилетняя девочка… И уже завтра она, вместе с самой Рейной, должна будет шагнуть под венец. В глубине души теплилась надежда, что Мейгор не тронет её, но Рейна знала цену своим надеждам — они были прозрачны, как дым над пепелищем.       Полагаться на милость случая она не смела. Мысли отравляло горькое сравнение: первая кровь пришла к Рейне в этом же возрасте, и отец тут же обещал её Эйгону. Но тогда боги были милосердны — брат был младше, и их ложе оставалось нетронутым до тех пор, пока она не окрепла, пока они оба не вошли в пору зрелости. У Алисанны же этого времени не было.       До чего же жестокой оказалась судьба.       Рука безвольно продолжала мерное движение, пока Рейна оглядывала собственные покои, точно видела их впервые. Возможно, виной всему была вечная усталость, что ходила за ней тенью, преследуя даже в редких снах. Под глазами неизменно проступала фиолетовая синева; Рейна упорно пыталась скрыть её пудрой, сколько себя помнила, но та едва ли помогала. Мать лишь скорбно качала головой и в очередной раз шла к мейстеру за травяным сбором, прося добавлять всё больше успокоительного. Рейна и сама была бы не прочь избавиться от своего… недуга? Нет, проблемы. Всего лишь досадной, незначительной проблемы.       Но чай только горчил, оседая на языке терпкостью, а гул в голове лишь нарастал. Сны исчезали, сменяясь бесконечными ночами, когда она часами лежала с закрытыми глазами, чувствуя лишь нарастающее раздражение. С рассветом, под первые удары колоколов септы, она поднималась с мучительным трудом. Тело наливалось свинцом, голова тянулась обратно к теплу мягкой подушки, но это было лишь коварным обманом — стоило лечь, как сон вновь ускользал, оставляя после себя лишь резь в веках.       Спускаясь к завтраку, она неизменно пугала окружающих. Рейна ходила тише мыши и возникала из теней столь внезапно, что встречные испуганно хватались за сердце, вскрикивая: «Семеро милостивых!», и лишь закончив судорожную молитву, неловко приветствовали принцессу. Признаться, поначалу это даже забавляло. Рейна не раз ловила себя на том, что специально подкрадывается к людям, но с годами эта забава приелась, а пара увесистых подзатыльников тяжелой книгой от матери принесли свои плоды.       Впрочем, сейчас мысли были не о юности.       Покои дышали тяжелой роскошью: позолота на мебели, позолота на сводах потолка, где в густом сумраке, не разогнанном свечами, угадывалась искусно выписанная история Таргариенов. По иронии — столь же примечательной, сколь и банальной — Рейне достались комнаты с изображениями сражений Рейнис Завоевательницы. Примечательно, ведь её назвали в честь великой бабушки; банально по той же причине, да еще и потому, что дед и весь двор в один голос твердили: внучка пошла в младшую королеву.       Поселили ли её сюда намеренно или это было случайностью, в которой она сама отыскала тайный смысл? Скорее второе. Мейгор не стал бы утруждать себя подобными мелочами… по крайней мере, тот Мейгор, которого она знала. Теперь же оставалось только гадать, куда исчез тот скорый на обиду и жадный на прощение дядя, готовый за любую дерзость окропить пол кровью.       Неужели пентошийская любовница и впрямь так на него повлияла?       — …ты меня слушаешь? — недовольное бурчание «олененка» прозвучало глухо: Алисанна по-детски зарылась лицом в её грудь. Рейна опустила взгляд на это демонстративно обиженное существо в своих объятиях.       — Внимаю каждому слову, о прекрасная принцесса! Я бы не смела пропустить мимо ушей ни единого звука, слетевшего с ваших уст.       — Прекрати, тебе не идет! — Алисанна предприняла попытку нахмуриться, но губы уже растягивались в непрошеном веселье. — У Эйгона лучше получалось подражать голосам…       Смех оборвался, не успев расцвести. Голос девочки затих, а в глазах яркой искрой вспыхнул страх, заставивший её осечься. Рейна, впрочем, не уловила этот момент печали; она продолжала слабо улыбаться, поглаживая шелк сестринских волос.       — Да, Эйгон был лучше, — тихо согласилась она. — Кажется, он и в целом был вам ближе, чем я.       Алисанна замялась, явно желая возразить, — возможно, даже заверить сестру в своей любви, — но стоило ей разомкнуть губы, как в дверь постучали. Вошел стражник — тот самый, что в последнее время охранял покои Рейны. Это было странно: она не помнила его лица. И дело было не в забывчивости — прогуливаясь по замку, она всё чаще замечала, что ряды старых присягнувших воинов редеют, уступая место новым, холодным лицам.       Это походило на странное наваждение: ты идешь по знакомой галерее и вдруг замираешь в непонимании, глядя на гобелены. Они кажутся прежними, но мелкие детали неуловимо изменились, и ты чувствуешь это кожей, даже если никогда не вглядывался в узоры. Сейчас по сердцу ползло то же едкое чувство — липкая патока скрытого страха. И дело было не только в том, что новые стражники могли оказаться шпионами Мейгора, от мысли которого живот крутило день ото дня, а в том, что дом перестал ощущаться домом.       — Ваше Величество, к вам королева Тианна.       Почтительный поклон и хриплый голос не вязались с образом рыцаря. За его спиной едва колыхался белый плащ, подхваченный ветром, что гулял из окон, выходящих на далекую гавань. В первое время прибытия Рейну едва не настиг истерический смех от нелепости этой картины: предатель их отца носит белый плащ! Смех, да и только. Благо она сдержалась — тогда ей было не до веселья, ведь дядя своей зловещей молчаливостью заставлял её содрогаться от самых мрачных мыслей.       — Пусть войдет, — сухо отозвалась Рейна.       Пришлось подняться с пола, стряхивая пыль с тяжелой ткани. Она протянула руку сестре, помогая встать следом. Стражник тихо кивнул и вышел. Это было почти смешно: едва ли Рейна обладала властью прогнать Тианну. Скажи она хоть слово поперек, пентошийка наверняка донесла бы Мейгору, а тот не стал бы церемониться с племянницей — тем более теперь, когда Алисанна в его руках стала идеальным кнутом.       Кстати, о ней…       Рейна бросила быстрый взгляд на сестру. От прежнего веселья не осталось и следа: понурив голову, Алисанна прижималась к её боку, словно нерадивое дитя, прячущееся за материнской юбкой. Впрочем, так было спокойнее им обеим.       — Ваше величество, — Тианна склонила голову в лёгком, почтительном поклоне, но глаза её при этом скользнули по комнате — цепко, с той особенной манерой смотреть, когда человек одновременно и изучает, и делает вид, что ему попросту скучно. — Надеюсь, я не слишком некстати?       Тианна изобразила на лице вежливую неловкость, растягивая губы в мягкой улыбке. У Рейны не возникло ни малейшего желания заверять гостью в обратном — ей хотелось лишь прогнать её прочь, желательно запустив вдогонку чем-нибудь потяжелее. Но вместо этого Рейна послушно вклинилась в игру, расплываясь в ответной любезности:       — Нет, что вы. Мы всего лишь болтали о разной чепухе. Не волнуйтесь.       Тианна стояла у порога, сложив руки перед собой — изящно, даже благопристойно, если бы не эта её вечная полуулыбка, от которой Рейне хотелось то ли рассмеяться, то ли приказать страже вышвырнуть пентошийку вон. Но она держалась лицом безразлично — насколько это вообще было возможно, когда под боком дрожала Алисанна, а в груди медленно разгорался знакомый, въевшийся в кости огонь бессильной ярости.       Тианна наконец переступила порог. Двигалась она плавно — почти невесомо, словно плыла по воздуху, а не шла по каменному полу. Длинное платье из тёмно-зелёного бархата шелестело следом, открывая носки остроконечных туфель, расшитых серебряной нитью. Рейна невольно проводила её взглядом, когда та медленно обогнула кресло, прошлась вдоль стены с гобеленами, остановилась у окна — и тут же двинулась дальше, к резному комоду с ларцом.       Она разглядывала покои с вежливой отстранённостью — не слишком внимательно, чтобы не выглядеть заинтересованной, но и не настолько равнодушно, чтобы это показалось оскорбительным. Пальцы Тианны, унизанные тонкими кольцами, едва коснулись письменного стола, провели по резной ножке подсвечника — и тут же отстранились.       Рейна сдержала раздраженный вздох.       Что ты ищешь? — вертелось на языке, но она прикусила его, зная: подобный вопрос — уже проявление слабости.       Наконец Тианна остановилась — ровно напротив, по другую сторону небольшого столика, за которым Рейна имела неосторожность оставить раскрытой книгу. Пентошийка опустила взгляд на страницы, но читать не стала — только улыбнулась краешком губ, будто увидела нечто забавное.       — Король просил передать, — начала она, и голос её лился так же сладко, как сироп, которым поливали десерты на пирах, — что желает видеть вас подле себя сегодня. На казни.       Рейна даже бровью не повела. Только внутри что-то неприятно ёкнуло, сжалось в тугой узел.       — До этого на казнях его сопровождали я, да остальные сестры-невесты, — продолжила Тианна, отступая на шаг и снова принимаясь медленно обходить комнату — теперь уже вдоль противоположной стены, где тускло мерцали в свете солнца старые доспехи. — Но сегодня — особенный день. Убьют общего предателя. Того, кто навредил как вам, так и вашему дяде.       Рейна молча слушала, не перебивая. Пальцы её сами собой сжались в кулаки под рукавами платья — там, где никто не видел. Алисанна по-прежнему прижималась к её боку, и Рейна чувствовала, как сестра едва вздрагивает при каждом слове Тианны.       — И кого же? — спросила она наконец, когда пауза затянулась. Голос прозвучал ровно — на удивление ровно, даже для неё самой. — Казнят-то кого?       Тианна обернулась через плечо, и в свете солнца её лицо показалось Рейне выточенным из воска — прекрасным и одновременно пугающим своей неестественной гладкостью.       — Вы узнаете сегодня, ваше величество, — мягко ответила она и снова отвернулась, продолжая свой неторопливый обход.       Рейна прищурилась.       — Такую мелочь, — произнесла она, чуть повысив голос, чтобы привлечь внимание, — могли передать и через слуг. Не стоило вам, королева, утруждать себя личным визитом ради этого. — Она выдержала паузу, чувствуя, как в груди разгорается холодное, расчётливое спокойствие. — Не тяните. Лучше сразу скажите главную причину вашего присутствия здесь.       Тианна замерла.       На мгновение — всего на одно короткое, едва уловимое мгновение — её спина напряглась. А затем пентошийка медленно развернулась, и на лице её расцвела слабая, почти искренняя усмешка.       — Вы проницательны, ваше величество, — кивнула она, и в голосе её впервые прозвучало нечто похожее на заинтересованность. Или на его подобие. — Что ж, вы правы.       Она сделала несколько шагов вперёд — и к недовольству Рейны, к её глухому, потайному раздражению, остановилась прямо перед ней. В опасной близости. Так, что Рейна ощутила запах её духов — тяжёлых, приторных, с нотками мирры и чего-то ещё неуловимо чужого. Алисанна вжалась в сестру с такой силой, что Рейна почти физически почувствовала, как колотится сердце девочки. Или ей это показалось?       Тианна опустила взгляд на Алисанну — и на секунду в её глазах мелькнуло нечто, похожее на… сожаление? Сострадание? Но тут же исчезло, сменившись прежней вежливой отстранённостью.       Она помолчала мгновение, затем её руки — унизанные кольцами, с длинными, безупречными ногтями — опустились к поясу, где среди складок бархата висел небольшой мешочек из грубой ткани, прикреплённый к расшитому ремешку. Тианна отстегнула его медленно, почти демонстративно, и протянула вперёд — на раскрытой ладони.       — Я слышала, — произнесла она, и голос её сделался мягче, почти участливым, — что вы спите беспокойно, принцесса.       Рейна уставилась на мешочек.       Даже не прикасаясь к нему, она ощутила запах — сильный, пряный, травяной шлейф, мгновенно перебивший духи Тианны. Что-то терпкое, с горьковатыми нотками — возможно, валериана, возможно, полынь, возможно, ещё десяток трав, которые Рейна не умела различать. Мешочек был туго набит, и сквозь ткань проступали очертания мелких, сухих листьев и корешков.       Рейна подняла взгляд.       Тианна смотрела на неё в упор — спокойно, даже чуть скучающе, но в глубине её глаз Рейна уловила нечто, заставившее её внутренности сжаться в холодный ком.       Как наивно.       Как глупо — предлагать ей, Рейне Таргариен, внучке Эйгона Завоевателя, племяннице Мейгора Жестокого — предлагать ей что-либо от той, за кем тянулся шлейф слухов о колдовстве. Тианна была пентошийской шлюхой — этого никто не отрицал. Но то, как она смогла вернуть Мейгора с того света… или, по крайней мере, как все вокруг были убеждены, что она его вернула — это клеймо горело на ней ярче любого пламени.       Ведьма.       И теперь она протягивала Рейне мешочек с травами.       Рейна не была дурой. Она не стала бы брать это, не то что заваривать и пить. Потому что Тианна — какой бы мягкой и улыбчивой она ни казалась — была опасна. Опаснее, чем Мейгор с его откровенной жестокостью. Потому что Мейгора можно было понять. Предугадать. Предугадать, как он разозлится, когда ударить, где надавить.       Тианна же была загадкой. И загадки имели обыкновение убивать неожиданно.       Но не взять «подарок» Рейна тоже не могла.       Потому что отказать Тианне — значило отказать Мейгору. Потому что отказаться от трав — значило бросить тень сомнения на заботу короля о своей племяннице. Потому что если бы она сказала «нет» — это неизбежно дошло бы до его ушей, и тогда вопросы посыпались бы уже с другой стороны: почему ты не принимаешь помощь? Почему ты не доверяешь нам? Что ты скрываешь?       Рейна заставила себя улыбнуться.       Губы её искривились в подобии благодарности — тонкой, вымученной, но достаточно убедительной, чтобы не вызвать подозрений. Она протянула руку — и пальцы её, вопреки желанию, не дрогнули, когда приняли мешочек.       — Благодарю вас, ваше величество, — произнесла она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы очень… заботливы.       Тианна одобрительно кивнула, и в уголках её губ промелькнуло нечто, похожее на удовлетворение. Она сложила руки на животе — и те сразу же скрылись за длинными, широкими рукавами тёмно-зелёного бархата. Так, что видны остались только кончики пальцев с блестящими кольцами.       Рейна обвела её взглядом — невольно, почти рефлекторно, подмечая детали, которые раньше ускользали от внимания. Тианна одевалась… легко. Слишком легко для здешних обычаев. Платье с открытыми плечами — гладкими, бледными, почти фарфоровыми. Бархат обтягивал талию, спускаясь к бёдрам, а декольте было таким глубоким, что Рейна видела начало груди — мягкой, полной, вызывающей.       Знатные леди Королевской Гавани при виде такого наряда охнули бы, заохали, прижали бы руки к сердцам и принялись бы шептаться за спиной: разврат, бесстыдство, позор. Под железной рукой веры Семерых мода диктовалась с оглядкой на добродетель — леди предпочитали неглубокое декольте, шали поверх платьев, рукава до запястий. Всё, что скрывало фигуру, всё, что говорило о скромности и невинности.       Тианна же, похоже, плевала на эти условности с высокой башни.       Или же она просто знала, что ей всё сойдёт с рук. В конце концов, она была королевой — пусть и не той, которую хотели видеть. Но Мейгор выбрал её. И пока он жив, никто не посмеет бросить ей в лицо обвинение в неподобающем виде.       Тишина затягивалась, становясь густой, почти осязаемой.       Рейна первой прервала её — не потому, что не выдержала, а потому, что молчание начинало раздражать.       — Вы так и не ответили, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти безразлично. — Кого же в итоге собираются казнить? Не станет ли пролитая кровь дурным знамением перед свадьбой?       Она специально добавила последнее — как крючок, на который можно было поймать Тианну. Свадьба была важна для всех. Для Мейгора — как символ легитимности, для Тианны — как возможность укрепить своё положение, для Рейны… для Рейны свадьба была очередным звеном в цепи, которую она носила с самого детства.       Тианна, уже сделавшая шаг к выходу, остановилась. Обернулась — медленно, с той особенной грацией, которая делала каждое её движение похожим на танец.       — Увы, — произнесла она, пожимая плечами. Жест вышел непринуждённым, почти кокетливым. — Я всего лишь пентошийская шлюха, едва не возомнившая о себе многое. — Голос её сделался нарочито сладким, приторным до тошноты. — К сожалению, я не знаю.       Рейна замерла.       Внутри что-то щёлкнуло — как пружина, которую слишком долго сжимали, а потом резко отпустили. Уголок её губ дёрнулся — не в улыбке, нет, в чём-то болезненном, почти судорожном.       Рейна промолчала. Только пальцы её, спрятанные в складках платья, сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.       Тианна увидела эту дрожь — Рейна была в этом уверена. Увидела и удовлетворённо кивнула, принимая немое поражение.       Она легко — почти небрежно — склонилась в поклоне. Но Рейна знала: со стороны это больше походило на пренебрежение. Грациозное, изящное, но пренебрежение. Так кланяются тем, кого считают ниже себя — пусть формально титул и требовал иного.       — Вынуждена вас покинуть, ваше величество, — произнесла Тианна, и голос её вновь сделался мягким, почти ласковым. — Прошу меня простить.       Она не стала дожидаться ответа. Не стала ждать разрешения. Просто развернулась — и лёгкой, плывущей поступью направилась к двери. Платье шелестело по полу, кольца поблёскивали в свете лучей, и вся она — от распущенных тёмных волос до острых носков туфель — казалась видением, наваждением, которое вот-вот исчезнет.       Дверь за ней закрылась с тихим, почти ласковым стуком.       Рейна выдохнула.       Воздух вырвался из лёгких с хрипом — будто она слишком долго задерживала дыхание. Тело вдруг показалось чужим, тяжёлым, налитым свинцом. Мешочек с травами обжигал ладонь — не физически, но Рейна чувствовала его жар, его присутствие, его… неправильность.       — Рейна? — тихо, испуганно позвала Алисанна. — Что это было?       Рейна опустила взгляд на сестру. Та смотрела на неё снизу вверх — большими глазами, в которых плескался страх пополам с непониманием.       — Ничего, — солгала Рейна, и голос её прозвучал глухо, почти безжизненно. — Просто… напоминание моего места здесь.       Она разжала пальцы и посмотрела на мешочек. Ткань была грубой, на ощупь — шершавой, почти неприятной. Запах трав ударил в нос с новой силой, и Рейна почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.       Она не выбросит его. Не сейчас. Потому что Тианна могла вернуться. Потому что за ней могли следить. Потому что Мейгор — или его люди — могли обыскать её покои и найти мешочек в мусорной корзине, и тогда вопросы посыпались бы с новой силой.       Но она и не станет его использовать.       Рейна подошла к комоду, отодвинула ящик и опустила мешочек на самое дно — под стопку старых писем, под высохшие чернильницы, под всё то, что днями копилось здесь и никогда не пригождалось.       — Запомни, Алисанна, — сказала она, не оборачиваясь. — Никогда — слышишь? — никогда не бери ничего из рук Тианны. В смысле, притворись что принимаешь, но не смей как либо использовать это.       — Знаю я. — перебила её сестра. — Не дура же, мне уже тринадцать!       Рейна наконец обернулась.       Тебе только тринадцать.       — Просто пообещай мне.       Алисанна помялась мгновенье, хмуря светлые брови, но в итоге сдалась и тихим голосом прерывала тишину:       — Обещаю.

* * *

      — Знаешь, чего нельзя простить?       Рейна сделала глубокий вдох, прежде чем ответить. Воздух был тяжёлым — спёртым, пропахшим ладаном и нагретым за день камнем. Даже здесь, на возвышении, где полагалось стоять королевской чете, не спасала высота. Знойное лето вползло в септу вместе с утренним солнцем, и хотя светило теперь скрылось за плотными облаками, духота никуда не ушла. Она давила на виски, на затылок, на плечи — тяжёлым, влажным одеялом.       — Предательства, — ответила Рейна, и голос её прозвучал ровно — настолько ровно, насколько это вообще было возможно, когда внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел.       Мейгор одобрительно кивнул.       Он стоял рядом — слишком близко, так, что Рейна чувствовала исходящий от него жар. Не тот, что от солнца или от духоты, а другой — внутренний, звериный. Он напоминал ей дракона: огромная, дышащая огнём тварь, способная испепелить всё вокруг одним лишь своим присутствием.       Король снова замолчал, обводя взглядом толпу, собранную внизу.       Процессия проходила в Великой Септе — и это было тонкой, почти издевательской иронией. Сама кровь не коснётся священных стен, конечно. Плаха была установлена прямо перед септой, на каменных ступенях, ведущих к главному входу. И сейчас эти ступени, и площадь перед ними, и все прилегающие улочки были забиты людьми. Рейна видела их — сотни, тысячи лиц, задранных вверх, с одинаковым выражением жадного ожидания.       Они пришли смотреть казнь.       Они всегда приходили смотреть казни.       Рейна перевела взгляд на ложе, на котором они стояли. Оно было приготовлено специально для королевской четы — широкое, с мягкими подушками, с балдахином из тёмного бархата, расшитого золотыми драконами. Отсюда, с этой высоты, открывался хороший вид на людей внизу. Слишком хороший. Рейна видела каждое лицо, каждую морщину, каждый блестящий от пота лоб.       Утреннее солнце, будто поняв, что столица сегодня будет вершить суд, скрылось за облаками. Но знойную жару лета это не остановило — она осталась, густая и липкая, заставляя голову кружиться от дурноты.       Рейна, сколько себя помнила, чувствовала себя дурно всегда.       И хоть словами мейстеров она была признана здоровой — здоровей, чем её хворый отец, — муки от головных болей и тошноты преследовали её с раннего детства. Они стали настолько привычными, что почти родными. Возможно, виной всему была бессонница. Или кошмары, когда бессонница отступала. А может, и то, и другое — тут уж как монета ляжет.       Сегодня монета упала ребром.       Рейна почувствовала, как к горлу подкатывает знакомая тошнота, и сделала незаметный, почти неуловимый вдох. Глубже. Ровнее. Не сейчас. Только не сейчас, когда на них смотрят сотни глаз.       — Жёнам изменников положено разделить ношу своих мужей, — произнёс Мейгор, и голос его прозвучал лениво, почти небрежно. Он бросил многозначительный взгляд на свои пальцы — ещё не овеянные кольцами, голые, с крупными суставами. — Но для вас… для вас я сделал исключение. Особенно для тебя, Рейна.       Рейна едва удержалась, чтобы не закатить глаза.       Или тихо рассмеяться от иронии.       Какая здесь милость, если плаха тебе куда милее, чем идти под венец с ним? Если смерть кажется избавлением, а не наказанием? Если каждый новый рассвет ты встречаешь с мыслью: «Неужели снова?»       — Это был очень благородный и, конечно же, милосердный поступок с вашей стороны, дядя, — тихо отозвалась она, заученно повторяя мантру, которую выучила ещё тогда, когда её везли в карете через замок в септу.       Слова лились сами собой — гладкие, пустые, как вода сквозь пальцы. Рейна почти не вкладывала в них смысла. Зачем? Всё равно никто не верил в их искренность. Ни она, ни Мейгор, ни те, кто стоял внизу и смотрел на них снизу вверх с благоговением или страхом.       Мейгор, однако, махнул рукой — резко, с глухим раздражением, будто отгонял назойливую муху.       — Оставь эту ложь придворным, — бросил он, и в голосе его прозвучала откровенная брезгливость. — Мы оба знаем, как ты остра на язык. Мне было бы интереснее слушать твои проклятия напрямую, а не читать в твоих глазах.       Рейна промолчала.       Но уголок её губ дёрнулся — не в улыбке, нет, в чём-то горьком, почти болезненном.       Проклятия? — подумала она. — О, дядя, если бы ты знал, какие проклятия я шепчу в подушку по ночам. Если бы ты знал, как я желаю тебе смерти — медленной, мучительной, такой, чтобы ты захлебнулся собственной кровью. Но ты не услышишь их. Никогда. Потому что я научена молчать.       Она повернула голову и посмотрела вниз, на толпу. Лица сливались в одно серое пятно — только иногда проступали отдельные черты: чей-то шрам, чей-то блестящий от пота лоб, чьи-то безумные, горящие глаза.       — Безусловно, предательство нельзя простить, — ответила Рейна, и на этот раз в её голосе прозвучала едва уловимая, почти неуловимая насмешка. — Непривычно только слышать это от вас, дядя.       Мейгор замер.       Рейна почувствовала это — как напряглись его плечи, как сжались пальцы на поручне ложи. Она не смотрела на него, но видела боковым зрением: его челюсть окаменела, а на скулах заходили желваки.       — Что ты хочешь этим сказать? — спросил он тихо.       Рейна наконец повернулась к нему.       Она смотрела прямо в его лицо — в эти тяжёлые глаза, которые сейчас потемнели, как небо перед грозой.       — Только то, что вы сказали, дядя, — произнесла она спокойно, почти ласково.       Тишина стала густой, почти осязаемой.       Рейна чувствовала, как колотится сердце — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она знала, что переступила черту. Знала, что за такие слова Мейгор мог приказать вырвать язык. Или хуже.       Мейгор молчал.       Долго. Так долго, что Рейна начала считать удары собственного сердца. Один. Два. Три. Четыре.       А затем он сделал шаг назад.       Отошёл к столику, стоявшему в углу ложи, где на серебряном подносе покоился кувшин с вином и два кубка. Рейна молча следила за ним — за его широкой спиной, за тяжёлыми плечами, за тем, как его пальцы сомкнулись на ручке кувшина.       Кровь алая. Густая. Как вино.       Рейна подумала об этом — о странной, почти мистической связи, которую люди всегда проводили между вином и кровью. Для Мейгора это имело значение? Для него как раз таки подходило. Вино как кровь. Кровь как вино. Кровью он омыл трон, корону, своё имя и семь королевств.       Но кто мог осудить?       Так поступали и короли до него. Эйгон Завоеватель, все те, кто шёл к власти по головам и костям. И для них — для всех них — кровь была как вино, которое они пили с лёгкостью, почти не замечая вкуса.       Мейгор налил вино в кубок — не спеша, даже церемонно. Бордовая струя плеснула на серебро, и на мгновение Рейне показалось, что это не вино, а свежая, ещё тёплая кровь.       Затем он подошёл обратно.       Остановился рядом с ней — так близко, что Рейна ощутила запах вина, смешанный с его собственным запахом: кожи, дыма и чего-то ещё, неуловимого.       — У меня для тебя есть подарок, — произнёс он, и голос его звучал теперь ровно, почти дружелюбно. Будто их разговор минуту назад — о предательстве и узурпации — и не происходил вовсе. Хоть и между строк.       Рейна тяжело выдохнула.       Подарок.       Она помнила его прошлый подарок. Как сейчас помнила — каждую деталь, каждое ощущение, каждую крупицу того ужаса, который испытала, когда поняла, что вкусила.       Рейна не сдержалась.       Она нахмурилась — открыто, не скрывая, позволяя себе эту маленькую, жалкую роскошь неповиновения. Брови её сошлись к переносице, а губы сжались в тонкую, бледную линию.       Мейгор тихо рассмеялся.       — Неужели ты до сих пор злишься на меня за тот пир? — спросил он, и в голосе его прозвучало искреннее, почти детское удивление. Будто он и впрямь не понимал, что сделал не так.       Рейна промолчала мгновение.       В горле пересохло, язык казался чужим, непослушным. Она чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота — не та, привычная, от духоты и бессонницы, а другая, глубокая, идущая из самого нутра.       — Не вам ли, ваше величество, знать, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал глухо, почти безжизненно, — как обида может сжимать в своих тисках?       Мейгор не ответил.       Вместо этого он поднёс кубок к губам и сделал глоток — медленный, почти демонстративный. Кадык его дёрнулся, и Рейна отвела взгляд. Не потому, что ей было неприятно смотреть — а потому, что в этом движении было что-то откровенно пошлое.       Затем король повернул голову.       Туда, где тень от балдахина бросалась гуще всего, где стояли слуги и стражники, замершие в почтительном ожидании. Мейгор поднял руку и сделал короткий, властный жест.       Из тени выступила служанка.       Рейна узнала её — молоденькая девушка с медными волосами, одна из тех, кто прислуживал за столом во время пиров. Сейчас лицо её было бледным, как мел, а руки дрожали так сильно, что поднос в её пальцах ходил ходуном.       Девушка оторопела, даже как-то неловко переступила с ноги на ногу, чуть не уронив свою ношу. Затем, собравшись с силами, она приблизилась к королевской чете — дрожащей, почти ползущей походкой, словно каждое движение давалось ей с трудом.       Она смотрела, как Мейгор берёт с подноса небольшую бархатную коробку — чёрную, с золотым тиснением. Пальцы его, крупные и грубые, казались неуклюжими на фоне этого изящного предмета. Но он держал его осторожно, почти нежно.       А затем протянул ей.       — Это тебе, — сказал он, и в голосе его прозвучало нечто, отдалённо напоминающее… нет, не нежность. Скорее собственничество. — Открой.       Рейна помедлила.       Она смотрела на коробку в его руке, на чёрный бархат, на золотую нить, вышитую замысловатым узором. Внутри могло быть что угодно — от драгоценности до яда. С Мейгором нельзя было знать наверняка.       Она подняла взгляд на дядю.       Он смотрел на неё в упор — и в его глазах не было ни намёка на выбор. Только приказ. Только стальная, негнущаяся воля.       — Открой, — повторил он, и на этот раз голос его стал жёстче, с той особенной интонацией, которая не оставляла права выбора.       Рейна заметно сглотнула.       Горло её судорожно дёрнулось, и она почувствовала, как к щекам приливает жар. Но рука её — вопреки всему, вопреки страху и отвращению — протянулась вперёд и приняла коробку.       Бархат был мягким, почти ласковым на ощупь. Рейна сжала его сильнее, чем следовало, и на мгновение замерла, не решаясь открыть.       — Не заставляй меня ждать, — произнёс Мейгор, и в голосе его прозвучало уже откровенное раздражение.       Рейна медлила ещё секунду.       Затем — словно ныряя в ледяную воду — она подняла крышку.       Внутри, на белой атласной подушке, лежало кольцо.       Белое золото — холодное, блестящее, с искусно выгравированной стрекозой на внешней стороне. Крылья насекомого были расправлены, и в каждом из них мерцал крошечный, едва заметный камешек — то ли бриллиант, то ли горный хрусталь.       Рейна едва заметно расслабленно выдохнула.       Не яд. Не какой-нибудь изощрённый способ унизить её. Просто кольцо. Красивое, дорогое, но всего лишь кольцо.       — Это твоё кольцо, — произнёс Мейгор, и в голосе его прозвучало удовлетворение — будто он был доволен её реакцией. — Кольцо нашей брачной церемонии. Старое тебе лучше снять.       Рейна закрыла коробку.       Пальцы её, всё ещё слегка дрожащие, сомкнулись на бархате, и она смиренно кивнула. Голова её склонилась — ровно настолько, чтобы это выглядело как повиновение, но не как раболепие.       — Я надену его после процессии, — тихо сказала она.       И подняла взгляд.       Из-под опущенных ресниц — дерзко, открыто, с вызовом, который она не могла подавить, даже зная, чем это может грозить.       Мейгор смотрел на неё.       В его глазах что-то изменилось — потемнело, потяжелело. Рейна чувствовала это всем телом — как наливается свинцом воздух между ними, как сжимается пространство, как исчезает всё, кроме этого взгляда.       Раздражение.       Не гнев — нет, до гнева было ещё далеко. Но раздражение — глубокое, почти оскорблённое — пульсировало в каждой черте его лица.       Рейна приготовилась к удару.       Она знала эту грань — когда слово «нет» или даже намёк на неповиновение заканчивались пощёчиной. Или хуже. Её тело уже сжалось в ожидании боли — привычно, почти рефлекторно.       Но Мейгор не ударил.       Вместо этого он шагнул к ней — резко, одним движением — и его рука легла ей на плечо. Пальцы сжались — не больно, но крепко, почти собственнически, притягивая её к себе.       — Пей, — приказал он.       И второй его рукой — той, что всё ещё держала кубок с вином — он поднёс край чаши к её губам.       Рейна поджала губы.       Вино пахло терпко, с горьковатыми нотками — то ли гранат, то ли что-то ещё, что Рейна не могла определить. Она не хотела пить. Не сейчас. Не из его рук.       — Пей, — повторил Мейгор, и пальцы его на её плече сжались сильнее — уже до боли, до хруста в костях.       Рейна раскрыла губы.       Вино полилось в рот — тёплое, почти горячее, ударив по нёбу терпкой горечью. Она сделала глоток. Затем второй. Третий.       — Ещё, — приказал Мейгор, и его пальцы вцепились ей в затылок, запрокидывая голову назад.       Рейна оказалась безвольной — как тряпичная кукла. Она пила. Быстрые, судорожные глотки, захлёбываясь вином, которое могло потечь по подбородку, по шее, за падающую ворот платья если бы она остановилась. Она давилась, но не смела закашляться — только бы не поперхнуться, только бы не показать слабость.       Стыд обжигал сильнее вина.       Она чувствовала, как горит лицо — не от алкоголя, а от унижения. Потому что они были не одни. Внизу — сотни, тысячи глаз, смотрящих на них. На то, как король поит свою племянницу, как держит её за затылок, как заставляет пить.       И никто не посмеет вмешаться.       Мейгор наконец отнял кубок от её губ. Но рука его всё ещё лежала на её плече — тяжёлая, горячая, собственническая.       — Жалкая гордыня, — произнёс он, и в голосе его прозвучало издевательское удовлетворение. — Ты думаешь, что это гордость, Рейна? Это просто глупость. Упрямство, которое никому не нужно.       Рейна молчала.       Она чувствовала, как вино ударяет в голову — быстрее, чем следовало бы. Голодный желудок, пустой со вчерашнего вечера, впитывал алкоголь мгновенно, и мир вокруг начинал плыть — мягко, почти ласково.       Голова закружилась.       Рейна захотела вдохнуть — глубже, полной грудью, чтобы ветер, что гулял по ложу, хотя бы немного отрезвил её. Но корсет, как всегда, давил на лёгкие, не позволяя расправить грудную клетку. Дыхание стало поверхностным, рваным, и от этого тошнота только усилилась.       Она поняла, чего добивался Мейгор.       Пьяное изнеможение. Лёгкий, туманный угар, который стирает границы, ослабляет контроль, заставляет говорить лишнее. В таком состоянии её было легче вывести на эмоции — на страх, на гнев, на отчаяние.       И он ждал.       Внизу наконец зашевелились.       Из бокового прохода септы вышли стражники — в парадных доспехах, с длинными алебардами наперевес. За ними следовал глашатай в красно-золотом одеянии, несущий свиток пергамента — длинный, запечатанный королевской печатью.       Казнь начиналась.       Глашатай поднялся на ступени, остановился перед плахой и развернул свиток. Голос его — громкий, хорошо поставленный, привыкший перекрывать шум толпы — разнёсся по площади.       — Именем короля Мейгора Таргариена, Первого Своего Имени, Короля Андалов, Ройнаров и Первых Людей, Хранителя Семи Королевств и Защитника Государства, — начал он, и толпа мгновенно затихла. — Сегодня перед судом предстал…       Рейна слышала эти слова, но не слушала.       Голос глашатая лился откуда-то издалека, пробиваясь сквозь туман, окутавший её сознание. Она уставилась в одну точку — на плаху, на тёмные пятна, которыми была покрыта старая древесина. Пятна крови. Многолетней, въевшейся, не смывающейся ни дождём, ни временем.       Ей было неинтересно.       Ей было всё равно, какие обвинения зачитывали — правдивые или ложные, выдуманные с потолка или подкреплённые «свидетельствами». Она хотела только одного: чтобы это поскорее кончилось. Чтобы она могла вернуться в свои покои, упасть на кровать, закрыть глаза и притвориться, что ничего не было.       И ещё — чтобы увидеть Алисанну.       Оставить сестру одну, в этих холодных стенах, полных чужих глаз и чужих ушей — было жестоко. Рейна знала это. Но взять её с собой, на казнь, было бы ещё хуже. Алисанна не должна была видеть этого. Не должна была слышать криков, не должна была чувствовать запах крови.       Пусть лучше остаётся в неведении — хотя бы на один день.       — …обвиняется в том, что похитил принцессу Рейну Таргариен, удерживал её против её воли на Светлом Острове, требуя выкуп, — продолжал глашатай, и каждое его слово было ложью — такой очевидной, такой наглой, что смех катился из груди. Но она не смела даже на тихий вдох.       Только пальцы её, вцепившиеся в ограду балкона, побелели от напряжения.       — …а также в том, что вступил в сговор с врагами короны, пытаясь свергнуть законного короля…       Рейна перестала слушать.       Она смотрела вниз, на ступени септы, откуда должны были вывести осуждённого. И когда это наконец произошло — когда двое стражников выволокли из тени невысокого мужчину в грязной, изорванной одежде, — Рейна едва не потеряла равновесие.       Её руки судорожно вцепились в каменные перила.       — Лорд Фарман… — прошептала она — тихо, надрывно, почти беззвучно.       Это был он.       Марк Фарман. Тот самый человек, который укрыл её в своём доме, когда она бежала из Королевской Гавани, спасаясь от Мейгора. Тот, кто стал для неё отцом — за то короткое, невозможное время, проведённое на Светлом Острове.       Он выглядел ужасно.       Лицо его, когда-то румяное и улыбчивое, теперь было бледным, как мел. Глаза ввалились, щёки обтянулись кожей, а волосы — некогда аккуратно подстриженные — торчали грязными, спутанными прядями. Одежда висела на нём мешком, и Рейна заметила тёмные пятна на рукавах — засохшую кровь.       Его пытали?       Конечно, пытали. Мейгор никогда не упускал возможности выбить признание — любым способом.       — Вы говорили, — Рейна резко повернулась к дяде, и голос её, вопреки ожиданию, прозвучал твёрдо и громко, — что будет казнён предатель, навредивший обеим сторонам. Лорд Фарман ни в чём не повинен! Эти обвинения — наглая ложь!       Мейгор вздохнул.       Медленно, тяжело — будто собирался объяснять что-то нерадивому ребёнку, который никак не хотел понимать очевидных вещей.       — Фарман и есть тот самый предатель, — произнёс он, и голос его звучал терпеливо, почти ласково — отчего Рейну замутило ещё сильнее. — Он похитил тебя без твоего ведома, увёз в свои владения и требовал от короны выкуп за твою жизнь.       — Это клевета! — Рейна перебила его — резко, не думая о последствиях. — Это ложь, и вы это знаете! Лорд Фарман ничего подобного не делал! Он укрыл меня, потому что я просила убежища! Потому что я боялась возвращаться в столицу! Потому что…       Она осеклась.       Потому что знала — слова бесполезны. Мейгору не нужна была правда. Ему нужна была видимость правосудия — жестокая, кровавая церемония, которая должна была показать всем: никто не смеет перечить королю.       — Правду диктуют победители, Рейна, — усмехнулся Мейгор, и в этой усмешке было столько самоуверенности, столько ледяного спокойствия, что Рейна почувствовала, как внутри что-то обрывается.       Он шагнул к ней.       Одна его рука легла ей на лицо — грубая, мозолистая ладонь, сжимающая щёку так, что Рейна не могла отвернуться. А другая — зарылась в волосы, пальцы сжались в кулак, больно тяня назад.       — Поэтому смотри, — прошептал он ей прямо в ухо, и голос его был тихим, почти ласковым, — как я поступаю с предателями, Рейна.       Она не могла закрыть глаза.       Даже если бы захотела — Мейгор держал её голову так, что веки не смыкались. Ей оставалось только смотреть вниз — на лорда Фармана, которого стражники подвели к плахе.       Он не сопротивлялся.       Он шёл тихо, спокойно, даже с каким-то странным достоинством — будто принимал свою судьбу не как наказание, а как неизбежность. Когда его поставили на колени и прижали головой к чурбану, он не закричал, не заплакал, не стал молить о пощаде.       Он только поднял взгляд.       Вверх — на возвышение, где стояла королевская чета. Туда, где Рейна смотрела на него — в ужасе, в отчаянии, с беззвучным криком, застрявшим в горле.       Его губы шевельнулись.       Рейна не расслышала слов — расстояние было слишком велико, а шум толпы слишком громким. Но она прочитала по губам.       Прощай, дитя.       Палач взмахнул топором.       Лезвие сверкнуло в пасмурном свете — и опустилось.       Рейна не услышала звука. Не услышала, как топор вонзился в дерево, как голова отделилась от тела, как толпа выдохнула — единым, огромным вздохом.       Она только почувствовала, как ноги подкашиваются.       Как сознание начинает уплывать — куда-то в тёмную, тёплую пустоту, где нет ни Мейгора, ни казней, ни боли.       И как чьи-то сильные руки подхватывают её, не давая упасть.       — Не смей, — услышала она сквозь шум в ушах. Голос Мейгора — резкий, приказной, злой. — Ты не имеешь права.       Рейна заставила себя открыть глаза.       Внизу стражники уносили тело. Кто-то уже сыпал опилки на лужи крови. Толпа медленно расходилась — кто-то шептался, кто-то крестился, кто-то просто уходил, унося в себе впечатление от очередного королевского правосудия.       — Надеюсь, — произнёс Мейгор, отпуская её волосы и отступая на шаг, — сегодняшний урок запомнится тебе надолго.       Рейна молчала. Она смотрела на тёмное пятно на ступенях септы — там, где только что лежало тело человека, который был к ней добр.       — Он был невиновен, — прошептала она — так тихо, что Мейгор вряд ли услышал.       Но он услышал.       — Невиновность, — произнёс он, беря со столика кувшин и наливая себе ещё вина, — это то, что не спасает от топора, Рейна. Запомни это. И запомни хорошо.       Он отпил из кубка, и на губах его осталась алая полоса — как кровь.