Дитя из Пламени

Комната была пропитана тяжелым, одурманивающим ароматом омеги, который, казалось, можно было потрогать руками. Люцифер, тяжело дыша, навис над Аластором, прижимая его к шелковым простыням. Король не стал раздевать юношу полностью — он видел, как тот дрожит от стыда, как его пальцы судорожно вцепляются в измятую ткань своего алого сюртука, пытаясь прикрыться, несмотря на сжигающий его жар. — Посмотри на меня, Аластор, — голос Люцифера был низким, вибрирующим от сдерживаемой силы. — Не прячь глаза. Это не твоя вина. Это яд. Аластор всхлипнул, его лицо было пунцовым, а глаза, затуманенные лихорадкой, метались по лицу Короля. — Ваше Величество... п-пожалуйста... — он задыхался, его радио-голос сбоил, выдавая помехи и треск. — Мне так стыдно... я не должен... я не хочу, чтобы вы видели меня таким... жалким. — Ты не жалкий, — Люцифер перехватил его руки, заводя их над головой и прижимая к подушке одной рукой. — Ты мой и я не дам тебе сгореть. Люцифер прижался к нему всем телом, чувствуя через слои дорогой ткани — жилет, рубашку, сюртук — невыносимый жар Аластора. Он не искал физического проникновения; его целью было подавить химическую бурю своей аурой, своим весом, своей близостью. Он начал медленно двигаться, наваливаясь всем весом, создавая трение, которое заставляло Аластора выгибаться под ним. Одежда шуршала, шелк терся о шелк, создавая электрическое напряжение. — Ах-х... — сорвался с губ Аластора долгий, дрожащий стон, который тут же превратился в звук статического разряда. — М-мой Король... — Тсс, — Люцифер наклонился к его уху, опаляя его горячим дыханием. — Просто чувствуй меня. Отдай мне свою магию. Пусть она перетечет в меня через это прикосновение. Люцифер начал тереться бедрами о бедра Аластора через плотную ткань их брюк. Это было интимно, остро и мучительно медленно. Аластор чувствовал твердость и мощь Короля, и это пугало его так же сильно, как и манило. Юноша зажмурился, его ушки испуганно прижались к голове, а хвост под одеждой судорожно дернулся. — Пожалуйста... еще... — прошептал Аластор, теряя остатки самообладания. — Не отпускайте... мне так страшно... и так... хорошо... Боже, я такой испорченный... — Ты само совершенство, — прорычал Люцифер, утыкаясь носом в шею Аластора, прямо над высоким воротником, и делая глубокий вдох. — Твой запах... он сводит меня с ума. Ты пахнешь как погибель и спасение одновременно. Люцифер продолжал двигаться, его движения становились всё более напористыми, властными. Он чувствовал, как под ним пульсирует жизнь Аластора, как его магия радио-волн пытается вырваться наружу. Король выпустил свои золотые искры, которые начали проникать сквозь одежду, смешиваясь с черными тенями юноши. — Смотри на меня, Аластор! — скомандовал Люцифер. Аластор открыл глаза. В них была такая бездонная преданность и такая острая нужда, что сердце Люцифера пропустило удар. — Я... я люблю вас... — сорвалось с губ Аластора прежде, чем он успел это осознать. — Простите меня... я люблю вас больше жизни... Люцифер замер на секунду, его глаза вспыхнули неземным светом. Он не ответил словами, но его движения стали еще более глубокими и ритмичными. Он терся лицом о щеку Аластора, их кожа, влажная от пота, соприкасалась, создавая искры. — Ты мой, — повторял Люцифер как заклинание. — Мой мальчик так вырос. Аластор стонал, и эти звуки были полны стеснения и неги. Он пытался прикрыть рот ладонью, но Люцифер перехватил его руку, целуя пальцы. Каждое движение Короля, каждый нажим его тела через ткань одежды приносил Аластору облегчение, которого он так жаждал. Яд начал отступать, сгорая в пламени этой странной, облаченной в шелка страсти. — Еще немного, Аластор... держись за меня... — Люцифер прижал его к себе так крепко, что казалось, их кости сейчас срастутся. Юноша задрожал всем телом, его магия вспыхнула в последний раз, заполняя комнату звуком торжествующего джаза и ярким алым светом. Он вскрикнул, пряча лицо на груди Люцифера, его тело обмякло, окончательно сдаваясь власти Альфы. Они лежали так долго, тяжело дыша. Люцифер не отстранялся, продолжая прижимать Аластора к себе, охраняя его покой. Одежда на обоих была в беспорядке, пропитанная потом и запахами друг друга, но они всё еще были защищены слоями ткани — барьером, который сохранил остатки чистоты в этом безумном акте спасения. — Всё закончилось, — тихо сказал Люцифер, целуя Аластора в макушку. — Ты в безопасности. Теперь спи. Аластор, обессиленный и всё еще пунцовый от смущения, лишь теснее прижался к Королю. — Не уходите... — прошептал он, засыпая. — Пожалуйста... — Я никуда не уйду, — пообещал Люцифер, укрывая их обоих одеялом. — Больше никогда. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием двоих, чьи судьбы этой ночью сплелись в узел, который не смог бы разрубить даже самый острый клинок Ада. Люцифер смотрел в потолок, понимая, что слова Аластора о любви изменили всё, и теперь ему придется защищать это хрупкое чувство от всего мира, и в первую очередь — от самого себя.

***

Комната была еще в полумраке; тонкий рассветный свет просачивался сквозь тяжёлые занавеси и окрашивал шелка кровати в бледно-алые тона. Аластор проснулся с ощущением тяжести в груди — не только от сна, но от памяти. В голове ещё эхом отдавались фрагменты ночи: тепло чужого дыхания, прикосновения через одежду, и те слова, которые он вырвал из себя во сне. Смущение застилало глаза, щёки пылали; ему хотелось провалиться сквозь пол. Он на мгновение лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному сердцу, — оно колотилось так, будто пыталось вырваться наружу с признанием, которое он ещё не мог осмелиться произнести вслух. Прошёл небольшой промежуток, прежде чем дверь отворилась и в комнату вошёл Люцифер. Он был ещё в одном из тех лёгких халатов, в которых Аластор видел его на балконе; волосы — растрёпанные, взгляд — мягкий, но внимательный. Король подошёл, не делая резких движений, и положил руку ему на лоб — жест почти автоматический, проверка температуры и забота одновременно. "Ты горел этой ночью, — подумал он, — но ты ещё дышишь". Аластор, заметив прикосновение, сжался и тут же покраснел ещё сильнее. Он не мог смотреть прямо в глаза Люциферу; чувствовал себя неловко и виновато. — Ваша Величество... — голос дрожал. — Мне так стыдно. Я не должен был... я сказал то, что не имел права говорить. Я... — слова ломались, и он замолчал, опустив взгляд. Люцифер опустился на край кровати, не спеша, и ловко, как тот, кто знает, когда нужно быть суровым, а когда — мягким, положил ладонь на щёку Аластора, вынудив его поднять голову. — Что ты сказал? — спросил он тихо, но без укоризны. — Слова нельзя стереть обратно. Но поверь мне: я слышал многое, чего не должен был слышать, и ничего из этого не уменьшает тебя в моих глазах. Аластор вдыхал так глубоко, что казалось, воздух разрывает его на две части — одна часть кричала от стыда, другая — от облегчения, что Люцифер не оттолкнул. Он выпалил: — Я сказал... что люблю вас. Я не знаю, почему... я проснулся и понял, что сказал это. Простите меня. Я не хотел ставить вас в неловкое положение. Мгновение повисло между ними — тёплое, тяжёлое, словно паутина. Люцифер на секунду закрыл глаза, потом улыбнулся так, будто смех был бы слишком громким для этого утра. — Всё нормально, — произнёс он ровно. — Ничего страшного и спасибо за честность. Но не переживай: мы оба понимаем, где границы двора и где — личные желания. Ты не обязан извиняться за то, что чувствуешь. Аластор, смущённый и одновременно растерянный от столь мягкого ответа, попытался ещё что-то пробормотать, но его слова застряли в горле. Люцифер поднялся, погладил ему волосы — быстрый, почти невидимый жест — и, не произнеся больше ничего, вышел из комнаты. Когда дверь за ним закрылась, Аластор остался лежать, долго вслушиваясь в убывающие шаги. Стыд и облегчение смешались в нём в неудобном танце: от одной мысли — "я сделал нечто непоправимое", от другой — "он сказал, что всё нормально". Он тихо плакал уже от интонаций, а не столько от происшедшего. Тем временем Люцифер дошёл до своей комнаты, прислонился к двери и на секунду опёрся лбом об холодную поверхность. В глубине груди шевельнулась та же тревога, что не отпускала его с того самого момента, как он впервые увидел Аластора — смесь охраны, собственничества и чего-то гораздо более уязвимого. Он сам был разбит тем, как мало слов иногда для объяснения всего, что он чувствует. Телефон в кармане его халата зазвонил — резкий, неудобный звук в тишине зала. Люцифер снял трубку. — Алло? С той стороны услышавшийся голос был тот самый, которого он и ждал — Асмодей. Голос был игривым, но с оттенком тревоги: — Ну и как наш маленький олень? Ты спас его от скуки и ужаса? Секс был ? Ты же знаешь, я не люблю слухов, но слышал, что омега — чуть не устроила оргию в покоях! Люцифер напрягся, но ответил спокойно, сдержанно: — Почти ничего не было, Оззи. Всё было в рамках: я успел вовремя. Он в порядке. Ему лучше. Тебе не о чем волноваться. Асмодей на том конце линии стонул, изображая разочарование: — Почти?! — протянул он, будто травмирован. — О, Люци,ну так ты его поцеловал? Или только душил взглядом? Я уже приготовил список лекарств и маленьких забавных зелий — но если у нас нет эпического скандала, я расстроен. Хотя... хорошо, что ты там был. Справился? Не пустил нас в драму? Люцифер позволил себе маленькую сухую улыбку, которую мог услышать только тот, кто знал его хорошо. — Я сказал — он в порядке. Больше не говори "малыш" в разговоре по доверенности, — ответил Люцифер ровно, но с долей юмора, который смягчил настроение. Асмодей рассмеялся, затем голос смягчился: — Хорошо, хорошо. Шуточки в сторону. Ты уверен, что всё обошлось без физического вреда? Я могу обеспечить целую лечебную процедуру — и не только целебную, но и эстетическую. Ты знаешь меня. Люцифер оперся локтем о каменную стену, глаза его на мгновение потекли тёплой тенью. — Спасибо, но сейчас не нужно. Держи Фредерика на привязи. Я разберусь с ним. И спасибо, что подсказал ингредиенты — я, возможно, воспользуюсь ими позже , а сейчас я ухожу. Асмодей, в свойственной манере, сделал ещё одну шутку, чтобы сгладить окончание разговора: — Ладно, закройся в своей башне. Пока, друг мой. И скажи малышу, что я пришлю ему корзинку с пряниками... если он не будет слишком стыдлив. Люцифер усмехнулся и, почти ласково, ответил: — Я передам. До завтра, Асмодей. Он положил трубку и на мгновение остался в тишине. В комнате комната пахла вином и чем-то горьким — следы бала ещё были повсюду. Внутри его возникла мысль, которую он долго гонял прочь: как приверженность и власть сплетались в нём так, что он едва мог отличить охрану от желания. Сегодняшняя ночь изменила многое — и не только для Аластора. Вернувшись мысленно к кровати, где раньше спал юноша, Люцифер осторожно улыбнулся самому себе и прошептал в пустоту: — Всё действительно нормально. Он вышел, оставив за собой роль короля и приняв на себя роль хранителя, который знает цену каждого дыхания того, кого он бережёт.

***

Кабинет Люцифера в ту ночь напоминал не место для ведения государственных дел, а личное чистилище. Стены были погружены в густую, почти осязаемую тень, которая шевелилась сама по себе, вторя подавленному гневу хозяина. На столе догорала единственная черная свеча, её пламя было неподвижным и холодным. Фредерика привели двое безмолвных стражей-големов. Лорд фон Элдрич больше не выглядел тем блестящим аристократом, что блистал на балу. Его камзол был измят, изумрудная маска давно сорвана и разбита, а в глазах, несмотря на привычную горделивость, плескался первобытный, леденящий душу страх. Люцифер сидел в своем высоком кресле, спиной к вошедшему, глядя в окно на багряное небо Ада. Когда двери захлопнулись, Король медленно развернулся. Его лицо было бледным, как кость, а глаза горели ровным, безжалостным золотым пламенем. — Сядь, Фредерик, — голос Люцифера был пугающе тихим. В этой тишине слышалось обещание вечных мук. Фредерик неловко опустился в кресло напротив, пытаясь расправить манжеты. Его руки заметно дрожали. — Люци... послушай, это всё было... досадным недоразумением. Немного азарта, старая шутка между старыми друзьями... Ты же знаешь, как мы развлекались раньше. — Раньше? — Люцифер медленно поднялся, и его тень на стене выросла, расправляя шесть исполинских крыльев. — Раньше ты не смел травить тех, кто находится под моей личной защитой. Раньше ты знал границы, Фредерик. Сегодня ты их стер. Ты подмешал вино мальчику, чья магия способна сравнять с землей целое Кольцо. Ты подверг опасности мой замок, мой бал и жизнь моего преемника ради того, чтобы увидеть омегу в агонии? Фредерик сглотнул, чувствуя, как воздух в комнате становится разреженным, а запах озона — невыносимым. — Он всего лишь омега, Люцифер! Сирота, которого ты подобрал хрен знает где! Я хотел показать тебе, что ты тратишь время на дефектный инструмент. Посмотри, как легко он сломался! Один глоток вина — и твой "Радио-Демон " превратился в скулящее животное. Я сделал тебе одолжение, вскрыл его слабость! В мгновение ока Люцифер оказался перед ним. Он не касался Фредерика, но давление его ауры было таким сильным, что Фредерик почувствовал, как его кости начинают хрустеть. — Слабость? — прошипел Люцифер прямо в лицо другу. — Единственная слабость, которую я увидел сегодня, — это твоя мелочность. Ты завидуешь ему, Фредерик. Ты завидуешь тому, что в этом юноше больше потенциала и чести, чем во всём твоем роду. Ты хотел его унизить, но унизил только себя. Ты предал мою верность. Люцифер отошел к столу и взял старинный кинжал с рукоятью из черного дерева. Он начал медленно крутить его в пальцах. — Знаешь, — продолжал Король, — Асмодей настаивал на том, чтобы я отдал тебя ему. Ты можешь представить, что бы он сделал с тобой за использование его драгоценных ядов без разрешения? Ты бы молил о смерти уже к утру. Сатана предлагал содрать с тебя кожу и повесить её на вратах дворца в назидание другим лордам Зависти. И, признаться, у меня чесались руки последовать их советам. Фредерик побледнел еще сильнее, его дыхание стало прерывистым. — Люци... мы через столько прошли вместе. Восстание... Падение... Ты не можешь убить меня из-за одного омеги! Люцифер посмотрел на кинжал, а затем вонзил его глубоко в столешницу. Звук удара был подобен выстрелу. — Именно поэтому ты всё еще жив, — отрезал Люцифер. — Память — это проклятие, Фредерик. Я помню время, когда ты был единственным, кто стоял рядом со мной на поле боя. Я помню твою верность, когда небеса рушились нам на головы. Только эти воспоминания сейчас удерживают твою душу в теле. Люцифер снова сел, глядя на Фредерика с глубоким разочарованием. — Я прощаю тебя. Я оставляю тебе твою никчемную жизнь. Но слушай меня внимательно, потому что второго шанса не будет. Ты лишаешься права появляться при моем дворе. Твои владения в Кольце Зависти будут обложены тройным налогом в пользу восстановления Пентаграмм-Сити. И если я когда-нибудь — слышишь, когда-нибудь — увижу тебя ближе чем на милю к Аластору... я забуду про дружбу. Я сотру само твое имя из Книги Бытия так, будто тебя никогда не существовало. Фредерик закрыл глаза, его плечи поникли. Он понял, что потерял не просто влияние, он потерял единственного друга, которого уважал. — Ты изменился, Люцифер, — тихо сказал он. — Этот мальчик... он делает тебя уязвимым. Ты любишь его. И это погубит тебя раньше, чем мои интриги. — Если любовь к нему — моя гибель, то я приму её с улыбкой, — ответил Люцифер, возвращая своему лицу маску безразличия. — А теперь уходи. Исчезни с моих глаз, пока я не передумал. Фредерик поднялся. Он поклонился, на этот раз искренне и глубоко, и молча вышел из кабинета. Его шаги долго эхом отдавались в пустых коридорах. Люцифер остался один. Он вытащил кинжал из стола и провел пальцем по лезвию. Ему было больно. Предательство старого друга жгло не меньше, чем страдания Аластора. Он подошел к окну и посмотрел в сторону крыла, где находились покои юноши. — Я простил его ради прошлого, — прошептал Люцифер в темноту. — Но будущее принадлежит тебе, Аластор и я не позволю никому больше омрачить твой свет. Он погасил свечу, и кабинет погрузился в полную тьму, в которой лишь золотые глаза Короля продолжали гореть, охраняя покой замка. Он знал, что завтра ему придется объясняться с Аластором, но это будет разговор о жизни, а не о смерти. И впервые за тысячи лет Люцифер чувствовал, что поступил правильно, выбрав милосердие вместо привычной адской ярости.

***

Вечер в Аду окрасил горизонт в глубокий, почти траурный фиолетовый цвет. В замке было непривычно тихо — эхо вчерашнего бала окончательно затихло, оставив после себя лишь горький привкус интриг и невысказанных слов. Аластор сидел в своей постели, обложенный подушками. Он уже не чувствовал того сжигающего жара, который едва не лишил его рассудка, но его тело всё еще ощущалось чужим и хрупким. На нем была свежая шелковая пижама, а волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь мягкими прядями падали на лоб, скрывая его лицо. Юноша вертел в руках нераскрытую книгу, глядя в одну точку. В его голове по кругу прокручивались воспоминания о прошлой ночи: шепот Люцифера, тяжесть его тела через одежду, и самое страшное — собственное признание, сорвавшееся с губ в порыве бреда. Тихий стук в дверь заставил его вздрогнуть. — Войдите, — прошептал он, едва узнавая свой голос. Дверь мягко открылась, и в комнату вошел Люцифер. На этот раз он не был оден в официальные одежды — на нем был простой розовый свитер и светлые брюки, что делало его облик удивительно домашним и земным. В руках он нес небольшой поднос, от которого исходил аромат целебных трав и свежей выпечки. — Еще не спишь? — Люцифер подошел к кровати и поставил поднос на тумбочку. Аластор тут же попытался выпрямиться, натягивая одеяло до самого подбородка. Его щеки мгновенно залил густой румянец. — Ваше Величество... вам не стоило беспокоиться. Слуги могли бы... — Слуги не умеют заваривать этот настой так, как нужно, — перебил его Люцифер, присаживаясь на край кровати. — К тому же, я хотел лично убедиться, что твой "радиосигнал" больше не искрит. Он протянул руку и, прежде чем Аластор успел отстраниться, коснулся его лба ладонью. Его пальцы были прохладными и нежными. — Лихорадка ушла, — констатировал Король. — Но ты всё еще слишком бледный. И твои уши... они всё еще прижаты. Тебе до сих пор страшно, Аластор? Аластор отвел взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда. — Мне не страшно, — тихо ответил он, кусая губу. — Мне... неловко. То, что произошло на балу... то, как я себя вел. И то, что я наговорил вам ночью. Это было воздействие яда, я не контролировал себя. Пожалуйста, забудьте об этом. Я не хотел... не хотел обременять вас такими глупостями. Люцифер вздохнул. Он взял с подноса чашку с дымящимся настоем и протянул её Аластору. — Пей. Это поможет восстановить магические каналы. А насчет "глупостей"... — Король помолчал, внимательно глядя на юношу. — В бреду мы часто говорим то, что прячем в самой глубине сердца, когда трезвы. Я не злюсь на тебя, Аластор. И мне не неловко. Напротив, мне... лестно. Хотя я и понимаю, что это тяжелое бремя — любить того, кто является твоим создателем и королем. Аластор сделал глоток, чувствуя, как приятное тепло разливается по груди. Травы были горьковатыми, но с привкусом меда. — Вы слишком добры ко мне, — прошептал он. — После того, как я чуть не сорвал ваш бал... после того, как я проявил такую слабость перед Фредериком. — Фредерик больше никогда не причинит тебе боли, — голос Люцифера стал жестче, но взгляд остался мягким. — Я выслал его из дворца. Навсегда. Он лишен всех привилегий и доступа к тебе. Ты не был слабым, Аластор. Ты был отравлен. Даже самый сильный воин падет, если ему в спину вонзят отравленный кинжал. Ты выжил. Ты сохранил разум. Это и есть истинная сила. Люцифер взял с подноса небольшое полотенце, смоченное в ароматной воде, и начал осторожно вытирать шею и виски Аластора, убирая остатки лихорадочного пота. Юноша замер, боясь даже дышать. Такое проявление заботы от самого Владыки Ада было чем-то немыслимым. — Я сам могу... — робко попытался возразить Аластор, его ушки мелко задрожали от близости Короля. — Сиди смирно, — скомандовал Люцифер, но в его голосе была лишь нежность. — Я хочу позаботиться о тебе. Я слишком долго требовал от тебя быть стальным. Сегодня ты можешь быть просто... моим Аластором. Он аккуратно откинул волосы с его лба и провел влажной тканью по щеке. — Знаешь, — продолжал Люцифер, — когда ты вчера стонал от боли и звал меня... я понял, что все мои планы на тебя как на «оружие» ничего не стоят. Я не хочу, чтобы ты был инструментом. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Насколько это вообще возможно в этом проклятом месте. Аластор поднял на него свои огромные алые глаза, в которых блестели слезы. — Вы действительно не презираете меня за то, что я омега? За то, что я так... нуждаюсь в вас? Люцифер отложил полотенце и взял Аластора за руку, переплетая их пальцы. — Презирать тебя? — Король грустно улыбнулся. — Аластор, ты — самое чистое и искреннее существо, которое я встречал за тысячи лет. Твоя природа — это не дефект. Это твоя уникальность. А то, что ты нуждаешься во мне... поверь, я нуждаюсь в тебе ничуть не меньше. Ты напомнил мне, каково это — чувствовать что-то, кроме скуки и гнева. Аластор, преодолев стеснение, подался вперед и прислонился лбом к плечу Люцифера. — Я так боялся, что после этой ночи вы посмотрите на меня с отвращением. Что вы увидите во мне только испорченную вещь. — Никогда, — Люцифер обнял его, прижимая к себе и укрывая своими невидимыми крыльями, создавая вокруг них кокон безопасности. — Ты — сокровище, Аластор. И я буду ухаживать за тобой столько, сколько потребуется. Хочешь, я почитаю тебе? Или мы можем просто посидеть в тишине. — Почитайте... — прошептал Аластор, закрывая глаза и вдыхая запах яблок и озона, исходящий от Короля. — Ваш голос — лучшее лекарство. Люцифер взял ту самую книгу, которую Аластор держал в руках, открыл её на случайной странице и начал читать — низким, певучим голосом, который убаюкивал и исцелял. Он читал о далеких мирах, о звездах, которые еще не погасли, и о любви, которая сильнее смерти. В тот вечер Аластор окончательно понял, что его признание не было ошибкой. Под защитой Люцифера, в тишине своей комнаты, он чувствовал, что наконец-то обрел дом. А Король, поглаживая руку спящего юноши, знал, что ради этой минуты покоя он готов сжечь весь Ад дотла.