Дитя из Пламени

Пробуждение было мучительным. Аластор чувствовал себя так, словно его сознание пропустили через мясорубку, а затем попытались собрать заново, но промахнулись с парой деталей. В голове стоял невыносимый звон, а вместо привычного уютного полумрака Ада его окружал стерильный, режущий глаза белый свет. Он лежал на холодном постаменте из белого мрамора. Его руки и ноги были скованы тонкими, почти прозрачными цепями, от которых исходил жар святого пламени. Каждое движение отдавалось вспышкой боли, но самой страшной была пустота внутри — его магия, его тени, его радио-эфир... всё это исчезло, словно выключенное по щелчку выключателя. — Очнулся, наконец? Твоя живучесть почти восхищает. Видимо, гнилая кровь Адама всё же дала тебе долю стойкости. Аластор с трудом повернул голову. В тени высокой арки стоял Серафим. Он был пугающе похож на Люцифера: те же золотистые волосы, те же черты лица, та же аура власти. Но он был выше, шире в плечах, а его глаза... в них не было лукавства или депрессии Люцифера. Это были два пронзительных ледяных сапфира, смотрящих на мир с высоты абсолютной правоты. — Ты... — голос Аластора сорвался, превратившись в жалкое шипение без радио-эффекта. — Ты Михаил? Архангел медленно вышел на свет. Его шаги были бесшумными. На губах играла легкая, почти сочувственная улыбка, которая пугала больше, чем гнев Адама. — Приятно, что моя репутация опережает меня даже в бездне, — Михаил подошел вплотную, возвышаясь над Аластором. — Мы наконец-то встретились лицом к лицу, Ваше Величество. Хотя здесь, в обители Истины, ты выглядишь скорее как сломанная игрушка, чем как грозный Король . — Что... что тебе нужно от меня? — Аластор попытался дернуться, но цепи натянулись, обжигая кожу. — Убей меня, если хочешь... закончи то, что начал тогда , когда я появился на свет. — Смерть? — Михаил наклонился ниже, и его длинные пальцы коснулись плеча Аластора. — О, нет. Смерть — это слишком милосердно для такого... уникального случая. Я наблюдал за тобой веками, оленёнок. Я ждал, когда ты созреешь. Аластор внезапно почувствовал резкую, пульсирующую боль в лопатках. Те самые старые шрамы, на месте которых когда-то были крылья, начали гореть так, будто их снова выжигали ангельским железом. Он сжался, невольно издавая приглушенный стон. — Болит? — мягко спросил Михаил, проводя ладонью по его спине. — Фантомные боли — это напоминание о том, кем ты мог бы быть, если бы не грех твоей матери. Скажи мне, Аластор... неужели Люцифер за все эти годы так и не решился открыть тебе правду? Неужели он предпочел держать тебя в неведении, пока ты согревал его постель? Аластор замер, его глаза расширились. — О какой... правде ты говоришь? Михаил отошел к окну, из которого лился ослепительный свет Рая. Он заговорил, и его голос звучал как древняя летопись: — Всё началось с твоего драгоценного мужа, Аластор. Именно Люцифер принес тот злосчастный плод Еве. Он думал, что дарует ей свободу, но он даровал ей лишь проклятие. Когда Еву и Адама изгнали из Эдема, они были уже не теми чистыми существами, которых создал Отец. В них зародилось семя хаоса. Михаил обернулся, его взгляд был холодным как космос. — Спустя время, уже будучи изгнанницей, Ева забеременела. Это был первый ребенок, зачатый в грехе, но отмеченный искрой небес. Когда ты родился, ты был прекрасен. У тебя были крошечные золотые крылышки, Аластор. Ты был наследником Первого Человека и Небесной искры. Но совет Серафимов пришел в ужас. Самый опасный ребенок в истории... плод искушения Люцифера. Аластор слушал, и каждое слово вонзалось в него как нож. Он вспомнил слова Адама в Аду. — Я приказал стражникам убить тебя прямо в колыбели, — продолжал Архангел, говоря о себе в третьем лице. — Но стражники... они проявили слабость. Они выбросили тебя в Ад, думая, что младенец-омега сдохнет там в первый же час. Но ты выжил. Ты попал в замок к Люциферу, и он узнал тебя. Он наверняка знал, кто ты, с той самой секунды, как увидел твою кровь и шрамы на спине. Но он промолчал. Он вырастил тебя как сына, чтобы ты служил его интересам, а не своей истинной природе. Аластор тяжело дышал, его разум отказывался принимать это. Все годы жизни с Люцифером... вся его преданность... всё это было построено на лжи? — Моя мать... — прошептал Аластор. — Где Ева? Она тоже... смеялась над моим падением? Михаил снова улыбнулся, но на этот раз в его глазах промелькнула искра истинного безумия. — Ева? О, она здесь. Совсем рядом, в соседней секции этих казематов. Видишь ли, когда у матери отнимают ребенка и говорят, что он убит по воле божьей, она редко сохраняет рассудок. Она сошла с ума тысячи лет назад. Она кричит по ночам, звякая цепями, и зовет своего маленького сына, которого она так и не успела полюбить. Аластор почувствовал, как по его щеке скатилась слеза. Не от физической боли, а от осознания того, какая чудовищная несправедливость была совершена над всей его жизнью. Михаил подошел к Аластору и положил руку ему на грудь, прямо над сердцем. — Ты слишком долго пользовался темной силой, которая тебе не принадлежит, — голос Михаила стал жестким. — Я заберу у тебя магию теней. Я очищу твою суть от того мусора, который ты накопил в Аду. Ты станешь чистым листом, Аластор. Моим личным проектом по искуплению. Он начал произносить заклинание на древнем языке. Аластор вскрикнул, когда почувствовал, как из его тела вырываются черные нити его силы. Это было похоже на то, как если бы у него вырывали саму душу. Его радио-микрофон, материализовавшийся в воздухе, рассыпался в прах. Через несколько минут Аластор бессильно обмяк на мраморе. Он чувствовал себя пустым, маленьким и абсолютно беззащитным. Его глаза потускнели, лишившись красного свечения. — Скоро я вернусь, — Михаил поправил плащ и направился к выходу. — Отдыхай, маленький принц. Твоя новая жизнь в Раю только начинается. И поверь мне... она будет гораздо длиннее и интереснее, чем твоя жалкая интрижка с моим падшим братом. Дверь темницы закрылась с тяжелым, окончательным звоном. Аластор остался один в тишине, нарушаемой лишь отдаленным, душераздирающим женским криком из глубин коридора. Он закрыл глаза, понимая, что его Ад только что превратился в Небеса, и это было гораздо страшнее всего, что он пережил до сих пор. Замок Морнингстар, который еще вчера был оплотом порядка и семейного уюта, теперь напоминал величественный склеп. Воздух в коридорах застыл, пропитанный едким запахом озона и жженой серы — горьким напоминанием о визите Небесного воинства. Слуги-бесы бесшумно скользили по теням, боясь издать даже шорох, а золотая пыльца от крыльев Михаила всё еще мерцала на разбитых витражах, словно издевка. Люцифер сидел на ступенях главной лестницы, обхватив голову руками. Его ослепительно белый костюм был безнадежно испорчен: рукав разорван, на груди — пятна крови и гари. Он чувствовал себя выпотрошенным. Каждая клеточка его существа кричала от бессилия. Он — Король Ада, Первый Падший, Серафим, бросивший вызов самому Богу, — не смог сделать ровным счетом ничего, когда его старший брат забирал его мужа. Он пытался. О, как он пытался. Он бросался в закрывающийся портал, он выжигал свои силы дотла, пытаясь пробить барьер между мирами, но подпись на контракте действовала как кандалы. Его собственная магия восстала против него, связывая руки в тот самый момент, когда Аластора уносили в свет. — Папа?.. Голос Чарли прорезал тишину, как острое лезвие. Люцифер вздрогнул, но не поднял головы. Он не мог. Он не знал, как смотреть ей в глаза. Пятнадцатилетняя принцесса Ада медленно спускалась по лестнице. Её обычно аккуратные волосы были растрепаны, а на щеках виднелись дорожки от слез, смешанных с сажей. — Папа , посмотри на меня, — Чарли подошла к нему и коснулась его плеча. Рука Люцифера дернулась, но он остался неподвижен. — Где он? Где папа ? Почему в замке так тихо? Где все экзорцисты? Люцифер сглотнул ком в горле. Его голос прозвучал глухо и надтреснуто, как старая грампластинка: — Всё закончилось, Чарли. Они ушли. Экзорцисты отступили. — Я не об этом спрашиваю! — голос Чарли дрогнул, в нем послышались нотки паники. — Где папа сейчас? Он в госпитале? Он ранен? Люцифер медленно поднял голову. — Он... его здесь нет, Шарлотта. Чарли отступила на шаг, её глаза расширились. — Что значит "его здесь нет"? Вы победили! Вы ведь прогнали их! Куда он мог деться? — Он уехал, Чарли, — Люцифер встал, пытаясь придать своему голосу твердость, которой не чувствовал. — Возникли... непредвиденные обстоятельства. Рай... Небеса потребовали его присутствия. Это была часть соглашения. — Какого соглашения?! — Чарли перешла на крик, и её демонические черты начали проступать сквозь человеческий облик. — Ты хочешь сказать, что они его просто забрали? И ты... ты позволил им?! Ты просто стоял и смотрел, как его уносят? Папа, он был ранен! Он был без сознания! — Я сделал всё, что мог! — Люцифер внезапно сорвался на крик, и его голос эхом разнесся по пустому замку. — Ты не понимаешь, Чарли! Ты ничего не понимаешь! Наступила тяжелая, звенящая пауза. Чарли смотрела на отца с ужасом, который медленно сменялся осознанием. — Надолго? — тихо спросила она, и этот тихий вопрос был страшнее крика. — Надолго он уехал? Люцифер отвел взгляд. Он смотрел на свои руки — те самые руки, которые подписали свиток Адама. Он чувствовал на них невидимую кровь миллионов грешников и невидимые цепи Аластора. — Я не знаю, Чарли, — прошептал он. — Возможно... очень долго. — Ты врешь, — Чарли покачала головой, слезы снова начали капать из её глаз. — Ты что-то скрываешь. Когда он приедет? Через неделю? Через месяц? Он обещал научить меня защитным заклинаниям на выходных! Он не мог просто уехать, не попрощавшись! Скажи мне правду, когда он вернется?! Люцифер чувствовал, что еще минута — и он сломается. Он расскажет ей про контракт. Расскажет про Михаила. Расскажет про то, что Аластор — сын Адама. И это разрушит её. Это разрушит последний свет в её жизни. — Я сказал — я не знаю! — Люцифер резко развернулся и зашагал прочь по коридору, к своему кабинету. — Не спрашивай меня больше об этом! Занимайся своими делами! Учи уроки! Делай что хочешь! — Папа! Не уходи! — Чарли бросилась за ним. — Ты не можешь меня оставить вот так! Мне страшно! Расскажи мне, что случилось в той часовне! Люцифер не ответил. Он дошел до массивных дубовых дверей своего кабинета, вошел внутрь и с грохотом захлопнул их перед самым носом дочери. Послышался звук поворачиваемого ключа и щелчок магического засова. — Папа! Открой! — Чарли забарабанила кулаками в дверь. — Пожалуйста! Не оставляй меня одну!. Папа ушел.... Ты не можешь просто закрыться! Из-за двери не донеслось ни звука. Люцифер прислонился спиной к дубовой панели и сполз на пол, закрывая уши руками, чтобы не слышать плача своей дочери. Он чувствовал себя самым жалким существом во всем мироздании. Он спрятался в своем кабинете, среди своих уточек и чертежей, оставив пятнадцатилетнюю девочку одну на руинах их семьи. Чарли долго стучала, пока её кулаки не покраснели, а голос не осип. Наконец, она поняла, что отец не выйдет. Она медленно опустила руки и обернулась. На стене напротив кабинета висел огромный парадный портрет, написанный всего год назад. На нем они были все вместе. Люцифер в своем парадном мундире, гордо выпрямив спину. Она сама — улыбающаяся, полная надежд. Аластор стоял чуть позади них, положив руки им на плечи. Его улыбка на портрете была теплой, почти настоящей, а в глазах читалась та спокойная уверенность, которая всегда давала Чарли чувство безопасности. Девочка подошла к портрету и коснулась пальцами нарисованной руки Аластора. — Ты обещал, — прошептала она, и её плечи задрожали от рыданий. — Ты обещал, что никогда не оставишь нас. Что бы ни случилось... Ты обещал. Она сползла на пол прямо под портретом, обнимая свои колени. В огромном, пустом коридоре замка плакала маленькая принцесса, которая в один день потеряла и опору в лице одного отца, и доверие к другому. А за дверью кабинета Люцифер смотрел на свою ладонь, где всё еще горел невидимый след от пера Михаила, и понимал, что этот месяц — только начало вечности, которую он проведет в личном аду, созданном его собственным страхом и любовью.

***

Белоснежные чертоги Рая, которые для праведников были воплощением вечного покоя, для Аластора стали персональным кругом ада, гораздо более изощренным, чем всё, что он видел внизу. Темница, в которой его держал Михаил, не имела стен в привычном понимании — это был куб из вибрирующего, плотного света, который прошивал тело Аластора насквозь при каждом движении. Аластор был распят на невидимых опорах в центре этого куба. Его некогда безупречный алый костюм превратился в лохмотья, обнажая бледную, исхудавшую грудь и спину, покрытую старыми и новыми шрамами. Без своей магии, без привычного рокота радио-помех, он чувствовал себя лишенным кожи. Его голос, теперь чисто человеческий, тонкий и ломкий, больше не мог скрывать боли за фальшивым смехом. Михаил вошел в камеру медленно. Его шаги не издавали звука, но само его присутствие заставляло свет вокруг Аластора пульсировать ярче, причиняя демону невыносимую резь в глазах. Архангел подошел к Аластору вплотную. Он был идеален — каждая прядь золотых волос, каждый изгиб доспехов дышал божественным порядком. Михаил протянул руку и коснулся подбородка Аластора, заставляя его поднять голову. — Посмотри на меня, оленёнок, — голос Михаила был мягким, почти ласковым, и это пугало сильнее любого крика. — Ты ведь так любил быть в центре внимания, не так ли? Весь Ад слушал твои трансляции. Весь мир содрогался от твоего голоса. А теперь... твой единственный слушатель — это я. Твой единственный зритель — это Бог в моем лице. Аластор попытался выдавить свою фирменную улыбку, но губы лишь жалко дрогнули. — Ты... ты просто... еще один тиран с комплексом... мессии, — прохрипел он, сплевывая кровь на сияющий пол. — Люцифер... хотя бы... имел вкус. Глаза Михаила на мгновение сузились, и свет в кубе внезапно стал обжигающе горячим. Аластор вскрикнул, когда его кожа начала покрываться мелкими ожогами от чистой святой энергии. — Не смей поминать моего брата, — Михаил усилил хватку на челюсти Аластора, его пальцы впились в кость. — Люцифер проиграл тебя. Он подписал бумагу, Аластор. Он обменял твою жизнь на призрачный покой своего замка. Ты понимаешь, что это значит? Ты больше не Король. Ты больше не муж Короля. С юридической и духовной точки зрения... тебя не существует. Михаил отошел на шаг, любуясь мучениями пленника. Он взмахнул рукой, и в воздухе материализовался золотой хлыст, сотканный из чистой воли Архангела. — Теперь ты — моя собственность, — спокойно произнес Михаил. — Мой личный трофей. Эксперимент по очищению первородного греха. Я решаю, когда тебе спать, когда тебе дышать и когда твоему сердцу позволено сделать следующий удар. Ты принадлежишь Раю, Аластор. И я намерен выжечь из тебя каждую каплю той тьмы, которой ты так гордился. Он нанес первый удар. Хлыст не просто рассек плоть — он обжег саму душу. Аластор выгнулся в путах, его крик захлебнулся статикой, которая на мгновение вспыхнула и тут же погасла. — Почему... почему ты просто... не убьешь меня? — задыхаясь, спросил Аластор, когда боль немного утихла. — Ты ведь ненавидишь... таких как я. — О, убить тебя было бы слишком просто, — Михаил подошел сзади, проводя кончиком хлыста по лопаткам Аластора, там, где когда-то были крылья. — Ты — сын Адама. В тебе течет кровь первого человека, смешанная с ядом Бездны. Ты — идеальный гибрид. Я хочу посмотреть, сколько «света» осталось в тебе под всеми этими слоями убийств и гордыни. Я хочу сломать тебя так основательно, чтобы ты сам умолял меня о чистоте. Михаил наклонился к уху Аластора, понизив голос до доверительного шепота: — Знаешь, что самое забавное? Твоя мать, Ева... она слышит твои крики. Мы усилили акустику между вашими камерами. Она уже знает, что её сын здесь. И знаешь, что она делает? Она смеется. Она считает, что это справедливое наказание за то, что ты стал чудовищем. Она отреклась от тебя еще тысячи лет назад, Аластор. Ты — ошибка, которую никто не хочет исправлять. Только я. — Ты... лжешь... — Аластор зажмурился, пытаясь изгнать образ смеющейся материиз головы. — Лгу? — Михаил рассмеялся холодным, кристальным смехом. — В Раю нельзя лгать, мой дорогой. Здесь только Истина. А истина в том, что ты одинок. Люцифер прячется в своем замке , Чарли плачет по отцу, которого больше нет, а твои родители... один пытался тебя убить месяц назад, а вторая сошла с ума от ненависти к тебе. Архангел снова поднял хлыст. — Давай продолжим наше «искупление». Я хочу услышать, как ты поешь, Аластор. Но не свои джазовые песенки. Я хочу слышать мелодию твоего полного подчинения. Следующие несколько часов превратились для Аластора в бесконечный цикл агонии. Михаил действовал методично: он чередовал физические удары с ментальными атаками, заставляя Аластора заново проживать свои самые страшные грехи, свои убийства, свои моменты слабости. Каждый раз, когда Аластор был близок к обмороку, Михаил исцелял его касанием, лишь для того, чтобы начать пытку заново. Это была бесконечная петля «милосердного» насилия. — Пожалуйста... — это слово впервые сорвалось с губ Аластора. Оно было тихим, почти неразличимым, но Михаил услышал его. Он остановился, его глаза сверкнули торжеством. — «Пожалуйста»? Что именно «пожалуйста», Аластор? Пожалуйста, убей? Или пожалуйста, прости? — Пожалуйста... хватит... — Аластор висел в цепях, его голова бессильно упала на грудь. Всё его достоинство, вся его былая мощь были растоптаны этим невыносимым, чистым светом. — О, это только начало, — Михаил убрал хлыст и нежно погладил Аластора по спутанным волосам. — Мы еще даже не приступали к настоящему очищению. Теперь, когда ты понял, что ты — ничто без моего позволения, мы можем начать строить из тебя нечто новое. Моего верного слугу. Моего маленького падшего ангела, который будет петь хвалу Небесам, когда я прикажу. Михаил развернулся, и свет в камере немного потускнел, оставляя Аластора в состоянии полузабытья, где боль была единственным доказательством того, что он еще жив. — Спи, моя собственность, — бросил Архангел напоследок. — Завтра мы проверим, насколько глубоко сидит твоя верность Люциферу. И поверь мне... к вечеру ты забудешь даже его имя. Дверь захлопнулась, и Аластор остался один в тишине, пульсирующей от боли, гадая, наступит ли когда-нибудь конец этому «светлому» кошмару.