Зима внутри

Холод пробирался под одежду не сразу, а постепенно, тонкими и настойчивыми пальцами. Сначала он просто щипал щеки, потом добрался до шеи, а теперь, кажется, дышал ледяным воздухом прямо в спину, смешиваясь с удушливым жжением в лёгких. Бан петлял по лабиринту мёртвого города, и каждый его шаг отдавался гулкой болью в простреленном предплечье. Рану он перетянул жгутом из собственного шарфа, но ткань промокла насквозь и противно липла к коже, она была холодная и скользкая, как прикосновение мертвого. Рука в грубой перчатке без пальцев ныла, стала будто бы чужой и непослушной, тяжело болталась вдоль тела, словно привязанная, именно поэтому ее приходилось придерживать еще целой рукой. Сумка через плечо при каждом шаге с противным стуком била по бедру, норовя сбить ритм и без того сбившегося, хриплого дыхания. Внутри что-то жалобно звякало, и этот звук казался оглушительно громким в тишине развалин. Он не оборачивался, потому что это было бесполезно. Голоса за спиной были то ближе, то дальше, отражались эхом от стен брошенных пятиэтажек с выбитыми глазами окон, от заколоченных дверей ларьков с развороченными нутрами. Они не кричали, не улюлюкали, а просто деловито и спокойно переговаривались, будто загоняли дичь. Бан слышал, как под их ногами похрустывает битое стекло, и каждый хруст отдавался ледяной иглой в позвоночнике. Он не знал, кто они: мародёры, которым нужна его сумка с жалкими остатками припасов, или просто те, кому в этом мире стало так тошно и пусто, что охота на другого человека стала единственным доступным развлечение и последней искрой чувств. Люди здесь давно сошли с ума, каждый по-своему, и этот город стал их общей каменной могилой. Ноги уже не слушались, они двигались на чистом упрямстве, на том самом внутреннем злом огоньке, который никак не давал Бану рассыпаться на части и сдохнуть прямо здесь, у стены какого-то гаража. Лёгкие обжигало так, словно он вдыхал не воздух, а битое стекло, каждым глотком раздирающее горло и грудь изнутри. К этому прибавилось ещё и чувство голода... Тупая, ноющая пустота в животе, которая давно перестала быть просто желанием поесть и превратилась в постоянного, изматывающего спутника, точнее в грызущую крысу, которая точила его изнутри. Когда надежда почти иссякла, когда голоса, казалось, зазвучали совсем рядом, прямо за углом очередного ржавого гаража, Бан увидел его - заброшенный торговый центр. Массивная серая коробка с тёмными провалами окон, похожими на глазницы черепа, высилась перед ним мрачной громадой. Когда-то, в другой жизни, он сиял огнями и манил людей, набитых покупками, чаще всего довольных. Теперь он манил только возможностью спрятаться, забиться в самую глубокую щель, как затравленный зверь. Рванув к тяжёлой, наполовину разбитой стеклянной двери, Бан с разбегу влетел внутрь, едва не споткнувшись о груду мусора на пороге. Внутри пахло сыростью, гнилью и застарелым дымом, тяжёлый, спёртый воздух давил даже на уши. Эскалаторы застыли чёрными неподвижными лентами, ведущими в никуда, в темноту верхних этажей. Остовы бутиков зияли пустотой, их витрины были разбиты вдребезги, а манекены валялись на полу, скрючившись в неестественных позах, словно тела после жестокого побоища. У некоторых не было голов, другие были вывернуты в суставах так, как не может живой человек. Кое-где на стенах ещё висели обрывки рекламных баннеров, выцветшие до полной нечитаемости, грязные лохмотья, трепыхающиеся на сквозняке. Свет сюда проникал только через верхние проломы в крыше, падая одинокими столбами, в которых медленно и зловеще кружилась пыль, похожая на пепел. Всё остальное тонуло в сером, густом и вязком полумраке, который, казалось, шевелился по углам. Голоса ворвались следом почти сразу. Они гулко заметались под высокими потолками, множась и теряя направление, ударяясь о стены и перекрывая друг друга. Бан метнулся в сторону, туда, где тьма была особенно плотной и непроглядной, за широкую колонну, облицованную когда-то зеркальной плиткой, а теперь покрытую густой сеткой трещин и грязных потёков. В этих осколках он увидел своё отражение - испуганное, бледное лицо с дикими глазами, и сразу же отвернулся. Сердце колотилось где-то в горле, глухими ударами заглушая всё. Он не видел куда бежит, просто жался к стене, надеясь стать частью этой тьмы и раствориться в ней. И в следующую секунду со всего маху влетел во что-то твёрдое и тёплое одновременно. Удар оказался такой силы, что Бан отлетел назад и рухнул на спину, приложившись лопатками и затылком об холодный, шершавый пол. Боль от удара смешалась с адской вспышкой в простреленной руке, на которую он со всей тяжестью приземлился. Сознание на миг померкло, затопив всё чёрным, а перед глазами поплыли багровые круги. Он не сразу понял, что произошло, просто сквозь пелену боли и звона в ушах, сквозь тошноту, подкатившую к горлу, чья-то на удивление сильная рука вцепилась ему в воротник куртки и рванула куда-то вбок, в самую густую темноту. Его протащили по холодному полу, больно ударив плечами и ногами о невидимое препятствие, и Бан бессильно хватал ртом воздух, не в силах даже зашипеть от боли. Сознание возвращалось рывками и мутными толчками. Вот он уже не лежит, а сидит, прижатый спиной к чему-то холодному и влажному. Хватка на горле исчезла, позволив сделать судорожный, полный лёгкими вдох, но тут же грубая, пахнущая порохом и застарелым металлом перчатка зажала ему рот, припечатав голову к стене. Это были не слова, а скорее приказ, переданный через сильное зажатие пальцев, от которого у Бана заледенела кровь. Бан замер, пытаясь унять дрожь, которая била его крупной дрожью. Его захватчик, чьего лица он не видел, медленно пятился назад, затаскивая его ещё глубже в тень, прижимая к себе так, что Бан чувствовал чужое рёберное дыхание у своего затылка. И кажется это было сделано вовремя. Прямо на то место, где Бан только что лежал, ослепительно сверкнув на секунду в луче света, упала длинная, размытая тень. Через миг в пятне серого света, льющегося из пролома в крыше, появилась фигура с пистолетом в руке. Мужчина в грязной куртке с капюшоном медленно повёл стволом, вглядываясь во тьму. Его взгляд скользнул по колонне, по груде мусора, по тёмному углу, где онизамерли. Секунда. Две. Бан кажется перестал дышать, он видел блеск глаз преследователя, видел, как тот всматривается прямо в их укрытие, и ничего не видел. В ту де секунду пальцы на его лице сжались сильнее, бцдто бы предупреждая не шевелиться. Человек с пистолетом постоял ещё мгновение, коротко и зло выругался сквозь зубы и следом исчез так же бесшумно, как и появился, растворившись в сером полумраке. Голоса стали отдаляться, таять под сводами торгового центра, пока не стихли совсем, оставив после себя давящую пустоту. Тишина стала такой плотной, что заложило уши, в них появился противный, высокий звон. Незнакомый человек ослабил хватку, убрал руку ото рта Бана, но не отпустил его полностью. Секунды тянулись бесконечно долго, каждая была как вечность и Бан чувствовал, как колотится его сердце, готовое выскочить из груди, как пульсирует острая боль в руке, как холодный, липкий пот стекает по спине. И только когда стало ясно, что преследователи не вернутся, хватка исчезла окончательно. Бан отреагировал мгновенно, на чистом инстинкте, собрав остатки сил, он резко оттолкнулся, рванувшись в сторону. Движение вышло дерганым и злым, и вправду точно у затравленного зверя, который готов защищаться до последнего. Он отскочил и выпрямевшись во весь рост, выставив перед собой здоровую руку, сжатую в кулак. Между ними образовалось расстояние в несколько метров и только тогда он позволил себе выдохнуть и вглядеться в того, кто его спас. В полумраке сложно было разобрать детали, но общее впечатление сложилось сразу — это опасность. Фигура перед ним была чуть выше его самого, вроде сильнее него, но истощённая и всё же по-своему страшная своей худобой. Одежда, в отличие от лохмотьев большинства выживших, выглядела почти опрятной, ношеной конечно, но целой. Старая куртка плотно застёгнута на все пуговицы, на плече висел потёртый ремень сумки. Из-под накинутого капюшона виднелась шапка-ушанка, аккуратно сидящая на голове. Лицо скрывала тёмная маска, оставляя открытыми только глаза. А глаза… Они были ярко-голубыми, почти синими, но совершенно пустыми. Ни удивления, ни злости, ни облегчения. Только сканирующее внимание, лишённое эмоций, когда этот взгляд коснулся Бана, у того возникло отвратительное, тошнотворное чувство, что его не видят как живого человека, а просчитывают и классифицируют, как какой то предмет. Бан сам был воплощением хаоса и злости, но этот человек пугал его по-другому. Пугало не оружие, не сила, пугала эта пустота. Сглотнув Бан прижал простреленную руку к телу, стараясь не морщиться. Боль помогала держать мысли в узде, не давала провалиться в липкий страх. — Ты кто? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, и с тем самым вызовом, какой он мог себе позволить. Фигура не шелохнулась, лишь на мгновение отвернула голову в сторону, прислушиваясь к тишине, и сунула руки в карманы куртки. Жест был спокойным, почти расслабленным, что дико контрастировало с напряжением, застывшим в воздухе. — Капитан, — ответил он, поправляя лямку сумки на плече. Голос оказался безэмоциональным и лишённым всяких живых интонаций. Он, не глядя на Бана, расстегнул сумку на весу и начал в ней копаться, будто они встретились на безлюдной улице, чтобы обменяться припасами. — А ты? Бан опешил от такой обыденности и неуместного спокойствия. От того, что его, только что спасённого от погони, с простреленной рукой, спрашивают об этом так, словно интересуются погодой или который час. — Ба... — начал он и осёкся. Что-то кольнуло внутри, какая-то старая, въевшаяся в подкорку осторожность. Он сделал паузу, будто вспоминая. — Байн. Меня зовут Байн. Капитан поднял на него взгляд. На несколько секунд в торговом центре вновь воцарилась такая тишина, что Бан, казалось, услышал, как скрипит пыль на старых прилавках. Глаза Капитана остановились на его лице, и пустота в них стала какой-то особенно глубокой. Бан уже открыл рот, чтобы добавить что-то, чтобы разрядить обстановку, как вдруг Капитан прекратил поиски и выпрямился. В его руке, вынырнувшей из сумки, тускло блеснул пистолет, ствол которого смотрел точно в грудь Бана. Бана словно током ударило, мышцы свело судорогой, он мгновенно забыл о боли, о голоде и усталости. Взгляд заметался по сторонам, лихорадочно ища путь к отступлению, укрытие, хоть что-то. Воздух в лёгких кончился, в груди закололо, он уже представил, как разворачивается и прыгает в сторону, но холодным расудком понимал, что не успеет. Капитан стоял слишком удобно и правильно, перекрывая все углы. — Руку не поднимай, — всё так же ровно произнёс Капитан. — Дёргаться не советую. Бан замер, чувствуя, как злость закипает в груди, смешиваясь с липким страхом. Вот она, плата за спасение — сейчас этот пустоглазый его пристрелит и обыщет, заберёт последнее, или ещё чего хуже…Но Капитан не выстрелил, он продолжал смотреть на Бана в упор своими ледяными глазами и ждал. Ждал, пока страх в глазах жертвы сменится чем-то ещё. Покорностью? Злостью? Или безразличием? — Значит, Байн, — повторил Капитан, и в его голосе не прозвучало никакой угрозы, скорее обычная констатация факта. — Пистолет я уберу если ты успокоишься и выслушаешь меня, но если будешь дёргаться, я буду его держать доталово Он сделал полшага вперёд и Бан невольно отшатнулся назад, сзади не было никаких переград и это было даже наврное хуже, чем если бы он сейчас впечатался спиной в стену — Ты идёшь со мной, — сказал Капитан. Кажется эти сллва не подразумевают мнения скмого Бана… — С чего бы это? - тут же возразил Бан, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. Голос дрогнул, но прозвучал достаточно зло. — Ты кто вообще? Спас, теперь хочешь получить долг? Могу тебе максимум припасов воды дать и всё, разойдёмся на этом Капитан на это возражение даже не моргнул. — Ты можешь быть мне полезен… — сказал он тем же ровным тоном. — …В моих целях, я не собираюсь тебя убивать, это не входит в мои планы Пистолет по-прежнему смотрел Бану в грудь, маленьким чёрным глазом. Выбор, который предлагал Капитан, был таким же пустым, как его глаза. Выбор без выбора… как бы смешно это не звучало в этой ситуации. Бан пытался лихорадочно соображать, что ему делать. Бежать? Он едва стоит на ногах, рука не слушается, а этот тип двигается бесшумно и явно умеет обращаться с оружием. Начать ругаться с ним? Можно, конечно, попытаться задеть его словом да побольнее и вывести из равновесия, но Бан уже понял, что скорее всего Капитана не задеть. На него невозможно напасть, потому что ему всё равно, а человек, которому всё равно, страшнее любого психопата — А если я откажусь? — спросил Бан, вкладывая в вопрос всё свое несогласие с этой ситуацией, но в глубине души он уже знал ответ. Капитан едва заметно пожал плечами, такое равнодушное движение. — Тогда ты мне не нужен, — сказал он просто. — Я уйду, а ты останешься здесь один, ну точнее, с твоими «друзьями», которые скоро вернутся, когда поймут, что потеряли след. Бан смотрел на него и понимал: этот человек не шутит. Ему действительно всё равно, он спас его не из жалости, не из доброты, которых в этом мире давно не осталось. Просто так сложились обстоятельства. И если обстоятельства изменятся, он так же спокойно уйдёт, оставив Бана умирать в этом холодном, вонючем торговом центре. Внутри Бана всё кипело и разрывалось от бессильной ярости. Он уже презирал этого человека за его спокойствие, за его пустые глаза, и за то, что он поставил его в такое положение. Презирал себя за то, что не может послать его и уйти, что так боится смерти. Презирал этот проклятый мир, который заставлял делать такой чудовищный выбор. Он молчал, сверля Капитана взглядом, полным ненависти. Капитан в свою очеред ждал, не опуская оружия, не проявляя ни капли нетерпения. Время медленно тянулось, где-то наверху завыл ветер, прорываясь сквозь разбитые окна, и этот вой был похож на плач. Пыль закружилась в сером свете медленным хороводом. Бан шумно выдохнул, сдаваясь, но не ему, не этому пустоглазику. Он сдавался реальности, которая била больнее любой пули, которая не оставляла выбора. — И куда ты собрался идти? — процедил он сквозь зубы Капитан опустил пистолет, не убрал, просто опустил ствол вниз, к полу. — Иди просто за мной, и не отставай. Он резко развернулся и, не оглядываясь, шагнул в темноту, в чёрный провал между рухнувших конструкций. Бан постоял ещё секунду, сжимая и разжимая здоровую руку в кулак, до хруста в суставах. Потом, превозмогая острую боль в раненой руке и ломоту во всём теле, зашагал следом, спотыкаясь о мусор в темноте. Он шёл за человеком, который только что держал его на прицеле, шёл в неизвестность, во тьму, потому что другого выхода у него просто не было. *** Бан плёлся следом, и с каждым шагом реальность всё больше расползалась по швам, превращаясь в дурной сон. Ноги увязали в снегу, который уже давно перестал быть белым и превратился в серую, грязную кашу, перемешанную с песком, осколками кирпича и Бог знает чем ещё. Эта жижа противно чавкала под подошвами и норовя затечь в ботинки, обжигая щиколотки ледяной гадостью. Голова кружилась, но не так, как от усталости, а тяжело, с противным гудением, будто внутри черепа кто-то ворочал ржавые шестерёнки, сдирая всё на своём пути. Предплечье больше не просто болело, оно горело, пульсировало в такт сердцу, и от этого ритмичного жжения хотелось громко ругаться. Бан всерьёз думал о том, что, как только представится возможность, придётся самому ковыряться в этой ране, промыть, если есть чем. От одной мысли об этом внутри всё сжималось в тугой, холодный узел, но выбора опять не было, потому что гнить заживо в этом холоде, чувствуя, как смерть поднимается по руке всё выше, не очень то хотелось. Он смотрел в спину Капитана и буквально прожигал её взглядом, полным глухой ненависти. Презрение было единственным тёплым чувством, которое он сейчас испытывал, и он цеплялся за него как за последнюю грелку, не дающую провалиться в отчаяние. Капитан кажется чувствовал этот взгляд, потому что Бан видел, как чуть напрягались его плечи, как он делал ровно столько шагов, чтобы дистанция между ними оставалась неизменной — ни ближе, ни дальше. Но молчал, с того самого момента, как сказал «за мной», он не произнёс ни слова: не объяснил, куда идут, сколько идти, зачем. Просто шёл, бесшумно переставляя ноги в высокой обуви, и даже его спина выражала непроницаемое равнодушие. Небо начало темнеть, хотя какая там темнота, солнца не было видно уже несколько месяцев, только белая, выцветшая пелена, на которую больно смотреть. Но ночь приближалась, и это чувствовалось по тому, как воздух становился ещё холоднее, ещё злее, ветер усилился, он больше не завывал, а визжал, бросая в лицо колючую ледяную крупу, которая секла кожу, как мелкая наждачка. Темнота сгущалась так быстро, что казалось, будто ты не на улице, а внутри огромной, перевёрнутой вверх дном банки, которую кто-то накрыл чёрной, тяжёлой тканью, отрезав от мира. Ни огонька, ни просвета, только серая мгла впереди и расплывающийся, исчезающий силуэт Капитана, который то появлялся, то вновь таял в снежной пелене, становясь почти призраком. Бан поёжился от холода, пробирающего до костей, ему вдруг стало страшно остаться одному в этой темной мгле, и этот страх был сильнее гордости. Он прибавил шагу, с трудом переставляя тяжёлые, словно налитые свинцом ноги, и поравнялся с Капитаном. — Сколько ещё идти? — спросил он, не скрывая раздражения, выплёскивая свое негодование. Капитан не ответил. Шёл, глядя прямо перед собой в пустоту, и Бан уже хотел повторить вопрос, злее, когда увидел, как тот вздрогнул. Едва заметно, всем телом, будто очнувшись от глубокого забытья, Капитан моргнул пару раз, медленно, и в его пустых глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее осознание того, что к нему обращаются, будто он только что вернулся откуда-то издалека, где не было ни снега, ни ветра, ни этого проклятого мира. Он помолчал ещё несколько секунд, прежде чем ответить и его голос, когда он заговорил, звучал так же ровно, как и прежде, но Бану показалось, или в нём действительно появилась едва уловимая пауза, запинка перед словами? — Идём до моего временного убежища, — сказал Капитан, его голос звучал глухо, теряясь в завываниях ветра. — Осталось не очень много. Он снова замолчал, но не ускорил шаг, а, наоборот, чуть повернул голову в сторону Бана. В сгущающихся сумерках было плохо видно его лицо, почти ничего не было видно, но Бан всем своим нутром почувствовал, что тот смотрит на его руку, прижатую к телу, на потемневшую от крови повязку. — Тебе руку простретили? — спросил Капитан, вновь отворачиваясь и смотря на дорогу перед собой. — Сильно болит? Бан ничего ему не ответил, только стиснул челюсти так, что скулы свело судорогой. Капитан, кажется, и не ждал ответа, будто ему было всё равно, ответят ему или нет. — Я бы хотел посмотреть её по возможности, — добавил он всё тем же будничным, почти скучающим тоном, перекрикивая ветер. — Подлатать, насколько будет возможно, пока не поздно. Бан сбавил шаг, пропуская Капитана вперёд. Спасибо, конечно. Хотя… Мало ли что у этого типа в планах. У него тоже были планы, большие и важные, пока его не прижали к стенке в торговом центре, как крысу. Теперь все планы свелись к одному — это выжить. Они снова шли молча, и пурга набирала силу, превращаясь в настоящий ад. Снег больше не падал с неба, а он нёсся горизонтально, сплошным потоком, хлестал по лицу, забивался в складки одежды, таял на коже ледяной водой, от которой немели щёки. Ветер выл так, что закладывало уши, и казалось, что сам воздух превратился в наждачную бумагу, раздирающую лёгкие при каждом вдохе. Ботинки проваливались в снег на несколько сантиметров, но под ними был не твёрдый асфальт, а какая-то скользкая, неровная, шевелящаяся поверхность — то ли лёд, то ли битый камень. Каждый шаг давался с трудом, икры горели огнём, а лёгкие, казалось, покрылись ледяной коркой, которая трещала и кровоточила. Вокруг, насколько хватало взгляда, простиралось мёртвое поле домов. Раньше здесь, наверное, были жилые кварталы, кипела жизнь, но теперь торчали только остовы зданий, как чёрные, обгоревшие скелеты с пустыми глазницами окон, в которых застыл ужас. Некоторые дома обрушились, превратившись в груды битого бетона и торчащей в разные стороны арматуры, как рёбра гигантских, давно сгнивших животных. Ни одного целого фонаря, ни одной горящей лампочки, ни одного признака жизни. Только тьма, снег и этот бесконечный, пронзительный вой ветра, от которого хотелось зарыться лицом в сугроб и не вставать. Капитан вдруг остановился и поднял руку, указывая куда-то вперёд. Бан сощурился, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь снежную круговерть пурги. Сначала он ничего не увидел, только белую муть, но потом, когда ветер на секунду стих, будто набрав в лёгкие воздуха для нового удара, проявился силуэт многоэтажки. Обычная панельная девятиэтажка, каких тысячи по всей стране, но сейчас она выглядела как призрак, такая тёмная, молчаливая, наполовину утонувшая в сугробах, припорошенная смертью. Ни одного целого окна, чёрные провалы, балконы обрушились и сейчас висят рваными кусками бетона, кое-где виднелись чёрные подпалины от пожаров, языки сажи, лезущие на стены. Капитан уверенно, не колеблясь ни секунды, направился к подъезду. Точнее, к тому месту, где когда-то был подъезд, а теперь это был просто тёмный, зияющий провал в стене, почти полностью заваленный снегом, похожий на вход в пещеру дикого зверя. *** Внутри многоэтажки было тихо, это был тот особый вид тишины, который бывает только в давно мёртвых домах, когда не слышно ни шагов соседей, ни голосов, ни музыки, ни детского смеха, только гул ветра снаружи, превратившийся в далёкий, глухой стон, и редкие, леденящие душу скрипы где-то в глубине здания, будто сам дом пытался пошевелиться. Пахло сыростью, промозглой, проникающей в лёгкие, плесенью и застарелым, въевшимся в стены дымом. Бан плёлся за Капитаном по лестнице, перешагивая через мусор, битые бутылки, какие-то тряпки, давно превратившиеся в гнилые лохмотья, и его шаги гулко отдавались в пустоте. Капитан остановился на третьем этаже. Здесь, в коридоре, было навалено много вещей: сломанная мебель, старые, рассохшиеся ящики, ржавые детали неизвестных механизмов. Всё это было свалено у стен, создавая подобие баррикад, призванных закрыть проходы в другие квартиры, отгородить обитаемый мирок от мёртвых коридоров. Только одна дверь была свободна. Капитан толкнул её, даже не взглянув на Бана, и вошёл внутрь. Бан пошел следом и замер на пороге, будто наткнулся на невидимую стену. Здесь было тепло, это было настоящее, живое, ощутимое тепло, от которого у Бана на секунду подкосились ноги, а в глазах защипало. В центре комнаты, прямо на полу, выложенном битым камнем и кусками кирпича, было место для костра. Небольшое, аккуратное, обложенное камнями. Дым от него уходил куда-то вверх, в специально сделанное отверстие в потолке, над которым была сооружена какая-то хитроумная конструкция из жести и ржавых труб — это видимо самодельная вытяжка, работающая на удивление хорошо. Благодаря ей воздух в комнате был чистым, насколько это вообще возможно в подъезде мёртвого дома. Капитан, видимо, слегка подсуетился перед уходом и сейчас быстро подбросил в тлеющие угли щепок и мелких поленьев из аккуратной поленницы в углу. Пламя жадно поглотило сухое дерево, затрещало, ожило, и свет от него заплясал на стенах, когда-то оклеенных дешёвыми обоями, а теперь просто грязных, в разводах, с облупившейся штукатуркой и тёмными пятнами плесени. Окон здесь не было, потому что они были наглухо заколочены досками и каким-то тряпьём, старыми одеялами, отчего вой ветра снаружи оставался лишь далёким, глухим, почти нестрашным звуком. Бан, не спрашивая разрешения, не глядя на Капитана, подошёл к костру и опустился на пол. Опустился тяжело, почти падая, чувствуя, как ватные ноги подкашиваются. Он приблизил руки к огню, почти коснулся языков пламени, чувствуя, как долгожданное, обжигающее тепло растекается по закоченевшим пальцам, проникает под одежду, отогревает кожу, сменяя ледяную боль на боль живую. Ему хотелось просто сидеть здесь и не двигаться, смотреть на огонь и ни о чём не думать. Хоть час, хоть два, хоть вечность. Капитан не обращал на него внимания. Он двигался по комнате бесшумно и деловито, как заведённый механизм, то переставлял какие-то коробки, рылся в рюкзаках, проверял свои запасы, пересчитывал там что то. Снаружи выла пурга, но здесь, у огня, она казалась далёкой и почти неопасной, лишь напоминанием о том, что снаружи лишь смерть. Спустя какое-то время, Бан потерял счёт минутам, просто глядя в огонь и чувствуя, как боль понемногу отпускает ледяную хватку, Капитан с его позволения опустился рядом. Бан даже не сразу понял, что он подошёл, настолько тихо тот двигался. В руках у него были пинцет, какие-то тряпки, больше похожие на старые, но чистые бинты, и небольшая жестяная банка с мутной жидкостью. — Покажи руку, — сказал он. Теперь это был не приказ, но и не просьба. Просто указание, не терпящее возражений, будто он говорил с ребёнком или с солдатом. Бан поднял на него тяжёлый и изучающий взгляд. В глазах Капитана плясали отблески пламени, но сами они по-прежнему оставались пустыми и бездонными, как те чёрные провалы окон в мёртвых домах. Бан не доверял ему от млова совсем, этот человек вызывал у него только глухое, злое раздражение и липкую подозрительность, въевшуюся в подкорку за эти месяцы выживания. Слишком уж он спокойный, слишком… пустой. Будто внутри у него ничего не осталось. Но рука болела так, что терпеть было уже не выносимо, и Бан, через нехотя, через поджатые губы,и ломоту в плече, расстегнул куртку. Движения были медленными и неловкими, ведь замёрзшие, непослушные пальцы плохо слушались, соскальзывали с пуговиц. Он стянул куртку с правого плеча, оголив руку до самого предплечья. Кожа вокруг раны была воспалена, багровая краснота расползалась в стороны, горячая на ощупь, а сама рана выглядела отвратительно, была рваная, с запёкшейся чёрной кровью по краям, опухшая. Капитан взял его руку своими руками в тёмных перчатках. Прикосновение было уверенным, твёрдым, но не грубым. Он осмотрел рану, чуть надавил пальцами вокруг, заставляя Бана шипеть сквозь зубы и дёргаться от резкой боли. — У тебя пуля внутри, — констатировал Капитан, даже не взглянув на него. — Застряла всмысле… Терпи Бан еле видно кивнул, будто бы нехотя. Говорить не хотелось, да и сил не было. Он только сильнее стиснул челюсти и вцепился здоровой рукой в собственное колено, готовясь к сильной боли. Капитан вооружился пинцетом. Бан зажмурился, отвернув голову в противоположную сторону, готовясь ко всему, но вместо этого почувствовал лишь несколько быстрых, невероятно точных движений, холодок металла внутри раны. Капитан работал молча, сосредоточенно, и его руки не дрожали ни секунды, Бан даже не сразу понял, что всё кончилось, когда услышал звонкий, сухой стук металла об пол, это была пуля, маленький, невзрачный кусочек смерти, покатилась по бетону, описала круг и замерла у стены, поблёскивая в свете костра. Бан открыл глаза, повернул голову в удивлении обратно, Капитан уже обрабатывал рану, чем-то полил из той банки, от чего защипало так, что на глазах проступили искры, но это было терпимо, гораздо терпимее, чем если бы он ковырялся там сам, а потом начал плотно и так профессионально бинтовать, так что рука оказалась зафиксирована, но не перетянута, а кровь остановлена. Закончив, он взял руку Бана и осторожно согнул её в локте, потом разогнул. Проверил подвижность, прислушиваясь к своим ощущениям. — Ну вроде двигается, — сказал он всё тем же ровным, безэмоциональным голосом. — Это хорошо, значит кость не задета. И молча, без единого лишнего слова поднялся, отошёл в сторону, убрал пинцет и остатки бинтов в свою сумку, снова занялся своими делами, будто ничего не произошло. Бан остался сидеть у костра, глядя на аккуратно замотанную руку, на белую ткань, на которой уже проступало еле видное красное пятно. Тепло разливалось по телу, боль понемногу отступала, превращаясь в тупое, ноющее напоминание. Он перевёл взгляд на Капитана, который возился со своей сумкой в углу, перебирая какие-то банки. Спасибо он не сказал да и не собирался. Он просто сидел и смотрел на огонь, чувствуя, как внутри него, вместе с теплом, поднимается что-то тяжёлое и липкое. То ли благодарность, которую он никогда не признает. То ли ненависть к этому человеку за то, что тот сделал для него то, чего он сам сделать не мог.