Зима внутри

Капитан сидел у стены, прислонившись спиной к холодному бетону, и смотрел на сидящего у костра Байна. Тот устроился на полу, поджав под себя ноги и уткнувшись лицом в собственные колени, и в этом положении было что-то по-настоящему детское, беззащитное, хотя Капитан прекрасно помнил, какой колючей и злой могла быть эта натура всего несколько часов назад. Шарф по-прежнему скрывал лицо Байна до самых глаз, и даже здесь, в тепле, у самого огня, он не делал попыток его снять или хотя бы ослабить хватку шарфа. В комнате действительно было достаточно тепло, чтобы можно было со спокойствием достать руки из перчаток и Капитан давно уже снял свою маску, повесил её на пояс и расстегнул верхние пуговицы, подставляя замерзшую кожу живительному жару. Байн же сидел в своем неизменном положении, словно шарф стал частью его тела, второй кожей, которую невозможно отделить от него. Капитан вновь посмотрел на него и пытался понять то, что обычно не требовало от него никаких усилий. Раньше, до встречи с этим человеком, он почти не замечал таких вещей, не вглядывался в людей, не искал в них смысла или объяснений, потому что люди для него были просто частью окружающей среды, такой же незначительной, как стулья или камни на дороге, тем более что людей здесь было встретить большой редкостью… Но Байн заставлял его задумываться, и это было непривычно, почти неприятно. В этом человеке всё было каким-то неправильным и выбивающимся из того порядка, который Капитан пытался сохранить вокруг себя. Байн злился без видимой причины, огрызался в ответ на спокойные слова, смотрел на Капитана так, будто тот лично был виноват в том, что мир вокруг превратился в холодную пустыню. И при этом он не снимал шарф даже когда никто, казалось бы, не мог на него смотреть. Он тут же вспомнил их первую ночь в этом укрытии, когда они только пришли в заброшенный подъезд и разожгли огонь из обломков старой мебели. Байн тогда сидел точно так же, уткнувшись лицом в колени, и шарф скрывал его лицо до самых глаз, не давая разглядеть ни губ, ни подбородка, ни выражения лица. Даже когда он засыпал, он натягивал этот шарф выше, прячась в нем, словно боялся, что кто-то увидит его без этой защиты. Капитан подумал тогда, что это возможно просто привычка выжившего человека, способ согреться в холоде, способ защитить лицо от мороза и ветра. Но теперь, когда здесь было тепло, когда огонь давал достаточно жара это выглядело странно. Не подозрительно, нет, просто странно и нелогично, это не вписывалось в ту систему правил, по которой Капитан привык оценивать окружающий мир. — «Ну вдруг внешнего вида стесняется… хотя здесь, это уже давно не весомая причина. И чего правда не снимает шарф?», — эта мысль возникла в голове Капитана сама собой, и он не стал её прогонять, но позволил ей крутиться, рассматривая ситуацию со всех сторон. Человек в тепле должен открывать лицо, чтобы кожа дышала, чтобы избежать перегрева или, наоборот, чтобы равномерно прогреться после долгого пребывания на морозе. Это было правило, ну как минимум простая логика выживания, которую Капитан усвоил за месяцы скитаний по мёртвому городу. Байн же нарушал это правило, и это заставляло Капитана снова и снова смотреть на него, искать ответ в его позе, закрытых глазах и неподвижности. Он вновь перевел взгляд на сидящего перед ним человека и почувствовал внутри себя какое-то новое, почти забытое ощущение, похожее на легкое беспокойство. Он не знал, как это назвать, потому что все старые названия давно стерлись из его памяти, но что-то в этом человеке цепляло его и не давало просто отвернуться. Может быть, дело было в том, как Байн двигался, как смотрел, как огрызался в ответ на спокойные слова, в этом было столько жизни и злости, что Капитан невольно задерживал на нем взгляд дольше, чем было положено. Он подумал о том, что, наверное, раньше, в той прошлой жизни, Бан был другим. Может быть, он улыбался, смеялся, разговаривал с людьми без этой вечной колючей злости. Может быть, у него были друзья, семья, кто-то, кто ждал его дома. Капитан не знал этого и не собирался узнавать, потому что спрашивать о прошлом было бесполезно, прошлое умерло вместе с миром. Он перевел взгляд на свои руки, лежащие на коленях, на темные перчатки, на красные вставки на манжетах, которые когда-то, в другой жизни, возможно что-то значили и к чему-то обязывали. Теперь это был просто цвет, такой же тусклый и ненужный, как всё остальное в этом сером, холодном мире. Капитан еле слышно вздохнул, снова посмотря на Байна. Тот не шевелился, сидел неподвижно, уткнувшись лицом в колени, и Капитан понял, что он, кажется, задремал. Дыхание стало ровным, глубоким, плечи опустились, расслабились. Капитан отвернулся и посмотрел на огонь. Пламя плясало, перебирало угли, иногда выстреливало искрами, которые гасли, не долетая до холодного бетонного пола. Он подумал о том, что нужно будет подбросить дров, чтобы костер не погас, пока они спят, и что завтра придется искать новое убежище или возвращаться в этот же подъезд, если ничего лучше не попадется по пути. Мысли текли ровно и спокойно, и Капитан чувствовал себя почти нормально, почти так же, как в те времена, когда он просто выполнял свою работу и не думал ни о чем лишнем. Он встал, бесшумно прошел к поленнице в углу, взял несколько поленьев и аккуратно подбросил их в огонь. Пламя на секунду притихло, придавленное тяжелым деревом, а потом с новой силой взметнулось вверх, обвивая сухую кору. Капитан постоял немного, глядя, как разгораются новые дрова, потом вернулся на свое место у стены и снова посмотрел на Байна. Тот все также спал. Шарф по-прежнему скрывал его лицо, но Капитан заметил, как медленно, в такт дыханию, поднимается и опускается его грудь. Он посидел еще немного, глядя на огонь, потом закрыл глаза и позволил себе провалиться в то состояние полудремы, которое заменяло ему полноценный сон уже много месяцев. Он не спал по-настоящему, никогда не засыпал полностью, всегда держал в сознании маленький огонек бдительности, готовый вспыхнуть при малейшей опасности. Но сейчас, в относительной безопасности этого убежища, он мог позволить себе немного расслабиться, отключить часть мыслей и просто сидеть, слушая треск огня и ровное дыхание спящего рядом человека. *** Бан сидел у костра и смотрел на огонь, не отрываясь и не моргая, позволяя пламени забирать всё его внимание, все его мысли, всё то тяжелое, что накопилось внутри за эти долгие месяцы скитаний по мёртвому городу. Пламя плясало перед глазами, перебирало угли, иногда выстреливало искрами, которые взлетали вверх и гасли, не долетев до холодного бетонного пола, и в этом движении было что-то завораживающее и гипнотическое, от чего невозможно было оторваться. Он смотрел на огонь уже давно, потеряв счет времени, но мысли его были не здесь, не в этой комнате, не рядом с этим странным человеком, который сидел где-то за спиной и, кажется, тоже занимался своими делами. Мысли Бана были далеко, в том дне, который он пытался забыть, но который возвращался снова и снова, стоило только остаться одному или просто перестать контролировать свой разум. Тот день был теплым, Бан помнил это отчетливо, до мельчайших деталей, до запахов и звуков, которые врезались в память навсегда. Солнце, обычное весеннее солнце, светило в большие окна лаборатории, падало на пол длинными полосами, в которых плясали пылинки. Он тогда сидел за пультом вместе с еще одной знакомой девушкой, они проверяли показатели, вводили данные, следили за цифрами на экранах, которые должны были оставаться ровными и зелеными. Всё шло по плану, по той самой инструкции, которую они выучили наизусть за годы работы, коллеги переговаривались за спиной, кто-то смеялся, кто-то грел воду для чая в маленькой кухоньке, и это был обычный рабочий день, каких было сотни до этого. А потом цифры поползли вверх. Бан помнил этот момент так ясно, будто это случилось только вчера. Он смотрел на экран и не понимал, что происходит, потому что такого не должно было случиться, система была надежной и заверено безопасной. Но цифры росли, загорались желтым, потом красным, начинали мигать, требуя внимания и действий. Его руки уже тогда задрожали, когда он тянулся к кнопкам, вводил команды, пытался остановить этот рост, вернуть всё в норму. Но система не отвечала и не слушалась, будто бы жила своей жизнью, и цифры продолжали ползти вверх, приближаясь к той черте, за которой начиналось что-то страшное. Девушка коллега, поправив очки, позвала кого-то из старших, кажется, начальника смены, того грузного мужчину с седыми усами, который всегда пил кофе из большой кружки с трещиной на ободке. Тот подбежал, посмотрел на экран, и Бан увидел, как меняется его лицо, как сползает с него обычная уверенность, как глаза становятся круглыми от ужаса. Он начал требовать, чтобы те исправили, чтобы сделали что-то, чтобы остановили это. А Бан не знал, что делать, он просто смотрел, как цифры переваливают за критическую отметку, и чувствовал, как внутри всё обрывается, падает в черную пустоту. А потом была вспышка. Бан не помнил ничего после этого, эти воспоминания стерлись, будто бы провалились куда-то в темноту, оставив только одно — то чувство ужаса, которое сжимало сердце ледяной рукой и не отпускало до сих пор. Он опомнился только потом, через несколько часов, когда выбрался на поверхность впервые и увидел, во что превратился его город. Город горел. Небо почернело, стало тяжелым, низким и давящим. Ветер нес пепел, гарь, запах смерти, который въедался в одежду, в волосы, в кожу и не выветривался уже никогда. Люди кричали, метались между руин, звали кого-то, плакали. Дети сидели прямо на земле, грязные, испуганные, с пустыми глазами, в которых не осталось ничего живого. А он стоял и смотрел на это, и внутри у него что-то умерло, рассыпалось на мелкие куски, которые уже никогда не собрать в одно целое. Он часто думал о том дне, который разделил его жизнь на до и после. Не о дне аварии, нет, о другом дне, который наступил потом, через несколько недель после того, как мир начал умирать. Он помнил, как пустился в бега, и сделал это почти одним из первых, когда остальные еще надеялись на лучшее, еще верили, что все как-то образуется, что найдут виноватых, что правосудие восторжествует. А он уже знал, что правосудие будет страшным, что людям нужна будет кровь, и что кровь эта будет не чужой. Именно потому, что он ушел так рано, не дожидаясь, пока его найдут, ему и удалось спастись. Если бы он остался, если бы замешкался, если бы попытался все объяснить или оправдаться, он был бы сейчас мертв, как и все остальные работники. Потому что когда люди поняли, кто на самом деле стоял за всем этим, когда до них дошло, что авария не была случайностью природы или стечением обстоятельств, а была результатом чьей-то ошибки, чьей-то халатности и рук, они решили вершить самосуд. И это был не суд, нет, это была настоящая кровавая расправа. Бан не видел этого своими глазами, но слышал рассказы, обрывки и слухи, которые передавались из уст в уста среди выживших. Люди, обычные люди, которые потеряли всё, которые смотрели на трупы своих близких, которые замерзали и голодали в этом новом мире, собрались в толпу и пошли на станцию, туда, где еще оставались те, кто работал в том же месте, что и Бан. Они вломились внутрь, выбили двери, разбили окна, и убили всех, кто там был. Убивали зверски, не щадя никого, ни мужчин, ни женщин, ни стариков, которые просто выполняли свою работу и, возможно, были не больше виноваты, чем сам Бан. Никто не выжил, никто не спасся, никто не ушел от этой толпы, которая несла им смерть. Насколько Бан знал, именно группа по зачистке, те самые люди, которые потом должны были наводить порядок в городе, помогли тогда вывести толпу, успокоить их, остановить эту бойню, пока она не перекинулась на других. Но убитых коллег это не могло вернуть к жизни, и их тела так и остались лежать там, на полу станции, в лужах крови, которую никто не убирал, потому что некому было убирать и незачем. Именно тогда, услышав эту историю, Бан понял одну простую и страшную вещь. Он понял, что никому в этом мире нельзя знать, кто он такой на самом деле. Нельзя рассказывать, кем был раньше, где работал, чем занимался. Нельзя показывать документы, если они еще сохранились. Нельзя произносить свое настоящее имя, потому что если хоть кто-то узнает, если хоть одна живая душа поймет, что перед ней стоит тот самый человек, из-за которого умер мир, его убьют так же, как убили тех, на станции. Может быть, даже хуже, потому что он был одним из главных, одним из тех, кто сидел за пультом в тот самый момент, когда цифры поползли вверх. Имя Байн он придумал тогда же, в первые дни своего бегства, когда прятался в подвалах и на чердаках, боясь выходить к людям. Байн, обычное имя, ничего не значащее, ни о чем не напоминающее. Под этим именем он жил все эти месяцы, к нему привык, на него отзывался. Иногда ему казалось, что старого имени уже и не было, что он всегда был просто Байном, злым и никому не нужным. Но если бы он попытался обмануть самого себя, если бы попытался заверить себя в том, что прячется и скрывает правду потому, что боится за свою жизнь, он бы солгал. Потому что его жизнь давно потеряла всякое значение, давно перестала быть чем-то ценным, чем-то, за что стоит бороться. Он не боялся смерти, не боялся боли, не боялся того, что с ним сделают, если узнают правду. Ему было всё равно, совсем всё равно. Он боялся другого — боялся, что кто-то посмотрит на него и увидит в его глазах, в его лице, в его руках того самого человека, который запустил эту цепную реакцию, который убил мир. Он боялся, что кто-то ткнет в него пальцем и скажет: это он. И тогда ему придется смотреть в глаза этому человеку, видеть в них ненависть, боль, желание мести, и знать, что этот человек прав. Абсолютно, полностью, до самого дна прав. Потому что Бан действительно был виноват и никакие слова, никакие оправдания, никакие объяснения не могли этого изменить. Поэтому он прятал лицо. Поэтому он кутался в шарф, даже в тепле, даже у костра, даже когда никто не мог на него смотреть. Не от холода, нет, а от стыда. От этого жгучего, разъедающего изнутри стыда, который был сильнее любого мороза, сильнее любого ветра, сильнее любого голода. Бан вздрогнул и вернулся в реальность, в тепло этой маленькой комнаты, в свет костра, в тишину, нарушаемую только треском горящих поленьев. Рука ныла, но уже терпимо, не той острой, раздирающей болью, которая была раньше, а тупой, ноющей, к которой можно было привыкнуть. Он пошевелил пальцами здоровой руки, проверяя, слушаются ли они, и почувствовал, как теплая кровь бежит по венам, отогревая замерзшие конечности. Он подумал о Капитане, и вдруг понял, с ужасающей ясностью, что этот человек сейчас такой из-за него. Если бы не та авария, если бы не его ошибка, его невнимательность, его проклятая работа, Капитан жил бы другой жизнью. У него была бы нормальная жизнь, с домом, с едой, с работой, с людьми, которые его окружают. Он не бродил бы по развалинам в поисках еды, не прятался бы в холодных подъездах от мороза и смерти, не сидел бы сейчас у стены с пустыми глазами, в которых не осталось ничего живого. От этой мысли Бану стало по-настоящему тошно, так тошно, что захотелось ударить себя по голове, чтобы перестать думать, перестать чувствовать эту тяжесть, которая давила на грудь и не давала дышать. Но он ничего не сделал, просто сидел, смотрел в огонь и чувствовал, как внутри поднимается что-то липкое, что нельзя было назвать ни горем, ни виной, ни отчаянием, потому что это было всё сразу и еще больше. Он отвернулся от огня, чтобы хоть как-то отвлечься от тяжелых мыслей, и посмотрел в сторону Капитана. И замер, потому что увидел то, чего не должен был видеть. Капитан стоял спиной к нему, скинув куртку на какую то тумбу, и возился со своей сумкой, доставая оттуда что-то. Он остался в темной кофте, постоял немного, потом взялся за край кофты и стянул её через голову, оставшись в одной футболке. Бан смотрел на него и сам не понимал, почему не отводит взгляд, почему продолжает смотреть, хотя должен был отвернуться, сделать вид, что занят огнем, что ничего не замечает. Капитан потянулся к сумке, достал оттуда другую кофту, свернутую в аккуратный рулон, и начал её разворачивать, готовясь надеть. А потом он снял и футболку, оставшись по пояс без одежды в холодном воздухе комнаты, которую грел только костер. Бан застыл, кажется перестал дышать, забыл, как моргать. Спина Капитана была не просто худой, нет, а чудовищно, неестественно худой, такой, какой не должна быть спина живого человека. Каждый позвонок выпирал наружу острыми бугорками, похожими на камни, торчащие из земли. Лопатки торчали так, будто хотели прорвать тонкую кожу и вырваться наружу. Ребра проступали четкими полосами, даже сквозь остатки мышц, которых почти не осталось на этом истощенном теле. Кожа была бледной, неестественно белой, безжизненной, и на ней виднелись синяки, старые, желтоватые, и свежие, фиолетово-синие, которые только начали заживать. Бан смотрел и не мог отвести взгляд, хотя каждая секунда этого взгляда причиняла боль, врезалась в сознание острым ножом. В груди у него что-то сжалось, сдавило так сильно, что стало трудно дышать. Это не было жалостью, нет, жалость была бы слишком простым, слишком легким чувством для того, что он испытывал сейчас. Это было что-то другое, более тяжелое, более страшное. Страх за этого человека, которого он почти не знал. Вина за то, что этот человек стал таким. И понимание, глубокое, страшное понимание того, что это он, Бан, и такие, как он, их ошибка, их невнимательность, их проклятая станция превратили здорового парня в тень человека, которая бродит по развалинам и не может умереть. Капитан, видимо, почувствовал этот взгляд, почувствовал всем своим телом, потому что слегка поежившись резко обернулся. Их глаза встретились. Бан не успел отвернуться, не успел притвориться, что смотрит в другую сторону, что рассматривает стену или костер. Он просто сидел и смотрел прямо в глаза Капитана, и в этих глазах не было ничего, кроме пустоты. Голубые глаза смотрели на него и не выражали ничего, ни злости за то, что их обладателя рассматривают, ни смущения от своей наготы, ни даже вопроса, зачем Бан на него смотрит. Просто смотрели, как смотрят на стену или на камень, без всякой эмоции, без всякого смысла. Капитан быстро, почти машинально, натянул более менее чистую футболку, потом кофту поверх нее, потом снова куртку, тщательно застегивая каждую пуговицу, каждую кнопку, каждую застежку. Движения его были четкими, быстрыми, без лишней суеты, просто привычные действия, доведенные до автоматизма за многие месяцы выживания. Он подошел к костру и сел напротив Бана, на тот же самый пол, на ту же самую грязную подстилку из старого тряпья, которая лежала здесь, видимо, для того, чтобы не сидеть на холодном бетоне. Бан молчал, Капитан тоже молчал. Огонь трещал между ними, бросал на их лица рыжие блики, и в этом молчании было что-то тяжелое и давящее, от чего хотелось провалиться сквозь землю. — Когда ты последний раз ел? — вдруг спросил Капитан, и голос его прозвучал без всяких эмоций, будто он спрашивал о погоде или о том, сколько времени. Бан задумался, пытаясь вспомнить, пытаясь сосчитать дни, которые слились в одну сплошную серую полосу холода и голода. Вчера? Позавчера? А может быть, уже три дня назад? Время в этом мире текло иначе, не так, как в прошлой жизни, и отсчитывать дни было почти невозможно. — Сутки назад, — сказал он наконец, и голос его прозвучал тихо. — Или больше, точно не помню. Капитан кивнул, принимая этот ответ как факт, который нужно просто запомнить и учесть. Он достал из внутреннего кармана куртки маленький блокнот, раскрыл его, посмотрел на какие-то записи, сделанные аккуратным, убористым почерком, потом поднял глаза на Бана. — У меня очень мало запасов, — сказал он всё тем же ровным, безэмоциональным голосом. — Если мы ничего не найдем по дороге, следующий раз сможем поесть только через день. Может быть, через два, если придется идти далеко. Бан кивнул в ответ, не говоря ни слова, потому что и сказать ему было нечего, да и не хотелось говорить. Есть хотелось сильно, живот подвело и ныло, напоминая о себе тупой, ноющей болью, но он привык к этому чувству за месяцы скитаний. Голод стал его постоянным спутником, таким же привычным, как холод и страх, и он научился не обращать на него внимания, просто терпеть и ждать, когда появится возможность поесть. Капитан в свою очеред. убрал блокнот обратно в карман, посидел еще немного, глядя на огонь, потом встал, разминая затекшие ноги. — Нужно как то отдохнуть, — сказал он, глядя на Бана сверху вниз. — Завтра рано вставать и идти дальше. Будем дежурить по очереди, чтобы кто-то всегда следил за костром и за входом. Бан поднял на него глаза, встретил этот пустой, ничего не выражающий взгляд и почувствовал, как внутри снова поднимается знакомая злость, готовая выплеснуться наружу в любой момент. — Я первый тогда, — сказал он, и голос его прозвучал твердо, почти грубо. Это не было предложением, не было просьбой, это было утверждение, которое он отдавал сам себе и заодно Капитану. — Ты спи, а я посторожу. Капитан посмотрел на него, задержал взгляд на секунду дольше обычного, и в пустых глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее удивление или сомнение. Но он ничего не сказал, не стал спорить, не стал задавать вопросов. Только кивнул коротко и отошел в угол комнаты, туда, где были свалены в кучу старые матрасы. Бан смотрел, как он выбирает место, как скидывает с матраса какой-то хлам, старые тряпки и рассыпавшиеся газеты, как ложится прямо в куртке, лицом к холодной стене, подкладывая под голову свернутую сумку вместо подушки. Спина Капитана, даже скрытая толстой тканью куртки, всё равно казалась страшно худой, и от этого зрелища у Бана снова заныло в груди. Он отвернулся и снова уставился в огонь, заставляя себя не думать, не вспоминать и не чувствовать. Он пододвинулся ближе к костру, насколько это было возможно, не рискуя загореться, поджал под себя ноги и обхватил их руками, прижимая к груди. Больная рука пульсировала тупой болью, но он старался не обращать на это внимания, сосредоточившись на тепле, которое шло от огня, на треске горящих поленьев, на тишине, которая стояла в комнате. В груди было тяжело, так тяжело, будто туда положили камень и придавили сверху чем-то еще. Мысли о Капитане не отпускали, крутились в голове снова и снова, не давая покоя. Бан знал, что виноват в том, каким стал этот человек, знал это так же точно, как знал свое имя. Если бы не та авария, если бы не его ошибка, если бы он был внимательнее, если бы заметил неполадки раньше, этот человек сейчас не лежал бы на грязном матрасе в холодном подъезде, прижимаясь лицом к стене. Он был бы дома, в тепле, с нормальной едой, с нормальной жизнью, с людьми, которые его окружают и заботятся о нем. Бан зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули разноцветные искры, и уткнулся лицом в собственные колени, прячась от этих мыслей, от этой тяжести, от этой вины, которая разъедала его изнутри. Шарф касался губ, щекотал кожу, пах дымом и потом, и это было привычно, почти успокаивающе. Он чувствовал тепло своего дыхания, которое отражалось от ткани и согревало лицо, и в этом было что-то детское, когда можно было спрятаться от всего мира под одеялом и чувствовать себя в безопасности. Он не хотел думать об этом. Не хотел чувствовать эту вину, которая давила на грудь и не давала дышать. Но она была здесь, внутри, тяжелым, холодным камнем, который никуда не исчезал, сколько бы он ни пытался его игнорировать. Огонь потрескивал, выбрасывая искры, которые гасли, не долетая до пола. Тишина в комнате стояла плотная и густая, как вата, которой были забиты разбитые окна, и в этой тишине слышно было только дыхание двух людей и редкие вздохи ветра за стенами. Бан сидел, уткнувшись лицом в колени, и думал о том, как всё это исправить. Но он знал, что никак, что невозможно исправить то, что уже случилось, что мир умер, и он, был одним из тех, кто его убил, и это знание будет жить в нем всегда, до самой смерти, до самого последнего вздоха. Глаза слипались, тяжелые веки опускались сами собой, и он боролся со сном, держался из последних сил, вспоминал, что обещал следить, что должен охранять проход, что нельзя засыпать, нельзя расслабляться. Но тело было слишком уставшим, слишком измотанным этим долгим днем, этой болью, этим голодом, этой тяжелой виной, которая выматывала сильнее любой физической нагрузки. Он еще немного посидел, глядя на угли сквозь опущенные ресницы, чувствуя, как сознание уплывает куда-то в темноту, как мысли становятся вязкими и медленными. А потом он уснул, так и не убрав лица от колен, так и оставшись сидеть у костра в своей обычной позе, сжавшись в комок, спрятавшись от всего мира за грубой тканью шарфа. *** Бан стоял на улице, и ему было тепло. Всё вокруг было слишком реальным, слишком настоящим и живым для того мира, в котором он существовал последние месяцы. Солнце светило в лицо, настоящее солнце, теплое, живое, такое, каким оно было раньше, в той прошлой жизни, которую он помнил с каждым днем всё хуже и хуже. Оно грело кожу, проникало сквозь закрытые веки, разливалось по телу приятным, расслабляющим теплом, от которого хотелось просто стоять и ничего не делать. Бан поднял голову и посмотрел в небо. Оно было голубым, ярко-синим, с редкими белыми облаками, которые медленно плыли куда-то на запад, подгоняемые легким ветерком. Таким небо не было уже много месяцев, с того самого дня, когда над городом поднялся столб пепла и закрыл солнце навсегда. Он опустил глаза и огляделся вокруг, пытаясь понять, где находится. Вокруг был город. Живой, настоящий город, такой, каким Бан помнил его из своего прошлого. Люди ходили по тротуарам, кто-то спешил по делам, кто-то просто прогуливался, наслаждаясь хорошей погодой. Женщина с коляской остановилась у витрины магазина и рассматривала что-то, склонившись над спящим ребенком. Мужчина в деловом костюме говорил по телефону, жестикулируя свободной рукой и явно споря с кем-то на том конце провода. Двое подростков, толкая друг друга и громко смеясь, прошли мимо, даже не взглянув на Бана. Из открытого окна первого этажа доносилась музыка, какая-то старая песня, которую Бан когда-то слышал по радио, но не мог вспомнить название. Пахло свежей выпечкой из маленькой пекарни на углу, и этот запах был таким сильным, таким реальным. Он посмотрел на себя. На нем был белый халат и рубашка, такие носили в лаборатории все сотрудники, с коротким рукавом и нагрудным карманом. На груди висел бейджик с его фотографией и именем, напечатанным аккуратным шрифтом. Он поднес руку к лицу и увидел чистую кожу, без грязи, без крови, без тех глубоких трещин, которые появляются от постоянного холода. Ногти были чистыми, коротко остриженными, такими, какими они были в той жизни, когда можно было мыться каждый день и не думать о выживании. Вокруг все цвело. На деревьях, которые росли вдоль дороги, распустились молодые листья, ярко-зеленые, свежие, еще не тронутые городской пылью. С них капала вода, видимо, недавно прошел дождь, и капли сверкали на солнце, как маленькие бриллианты. Под ногами был чистый асфальт, без трещин, без ям, без того мусора, который покрывал улицы мертвого города. Птицы пели. Настоящие живые птицы, которых Бан не слышал уже много месяцев, с того самого дня, когда они все исчезли, задохнулись или улетели куда-то, где воздух еще можно было дышать. Их голоса сливались в общий хор, и в этом хоре было столько жизни, столько радости, что у Бана защипало в глазах. Он сделал шаг, потом другой, чувствуя, как ноги легко ступают по твердой поверхности, не проваливаясь в снег, не спотыкаясь о битый кирпич. Люди проходили мимо, не обращая на него внимания, занятые своими делами, своими мыслями, своей обычной жизнью. Для них он был просто одним из прохожих, человеком в белой рубашке и халате, который вышел на улицу в хорошую погоду, может быть, в обеденный перерыв, может быть, просто прогуляться. Бан хотел спросить у них, что происходит, где он, почему они не видят, что мир должен быть мертвым, что не может быть солнца, не может быть птиц, не может быть этой обычной, нормальной жизни. Но голос не слушался, горло сжалось, и из него вырвался только тихий, хриплый звук, на который никто не обратил внимания. И в следующее мгновение земля задрожала. Сначала Бан подумал, что ему показалось, что это просто слабость после долгого голодания, что голова закружилась от жары и запахов. Но дрожь усилилась, стала сильнее, и он увидел, как люди вокруг начали останавливаться, оглядываться, искать источник этого странного колебания почвы. А потом он прямо перед собой он увидел на расстоянии нескольких километров, может быть, пяти или чуть больше, из-за крыш домов начало медленно, но очень уверенно подниматься что-то огромное, страшное, чему не было названия в обычном мире. Это был ядерный гриб, такое же точно, какое Бан видел в тот день, только сейчас он смотрел на него прямо с улицы, среди живых людей, среди цветущих деревьев и поющих птиц. Гриб поднимался всё выше и выше, расширялся, заслонял собой небо, и Бан смотрел на него и не мог пошевелиться, не мог закрыть глаза, не мог убежать, потому что ноги приросли к асфальту, стали тяжелыми, как бетонные плиты. Ветер от взрыва ударил в лицо с такой силой, что Бан пошатнулся и едва устоял на ногах. Воздух стал горячим и обжигающим, в нем чувствовался запах гари и чего-то еще, химически-страшного, отчего хотелось зажать нос руками. Деревья вокруг начали гнуться под напором этого ветра, их ветви ломались с сухим треском, листья срывались и улетали куда-то в сторону, оставляя после себя голые, мертвые ветки, такие же, какие Бан видел каждый день в своем реальном мире. Он зажмурился от этого ветра, от песка и пыли, которые летели в лицо, поднял руку, пытаясь прикрыться, защитить глаза, защитить лицо от этого урагана, который сметал всё на своем пути. А когда ветер немного стих и он смог открыть глаза, он увидел то, от чего кровь застыла в жилах. Все люди вокруг стояли и смотрели прямо на него. Никто не бежал, не кричал, не пытался спрятаться от надвигающейся смерти. Они просто стояли и смотрели на Бана, и в их глазах не было никаких эмоций, никакого страха, никакой паники, ничего, что должно быть в глазах людей, видящих ядерный взрыв в нескольких километрах от себя. Они стояли и смотрели. Просто смотрели. Тысячи глаз, устремленных на него, и в каждом из этих глаз было одно и то же — пустота. Бан попятился назад, споткнулся о бордюр, едва не упал, но устоял, вцепившись рукой в столб, который каким-то чудом еще не рухнул под напором ветра. Люди медленно, очень медленно начали двигаться к нему, и в этом движении не было угрозы, не было агрессии, не было ничего, кроме страшной, неумолимой решимости. Они шли к нему, окружали его со всех сторон, и с каждым их шагом Бан видел, как они меняются. Их лица, только что бывшие обычными лицами прохожих, начинали бледнеть, сереть, покрываться синевой, как у тех, кто долго пролежал в холоде. У некоторых из них не было рук, не было ног, и они ползли по асфальту, оставляя за собой темные следы. У других зияли пулевые ранения в груди, в животе, в голове, и из этих ран текла черная, густая кровь, которая не останавливалась, не сворачивалась. Самое страшное было в том, что среди них были дети. Маленькие дети, которые еще недавно играли на площадках, смеялись, бегали за мячом. Теперь они шли к Бану, такие же синие, такие же мертвые, с пустыми глазами, в которых не осталось ничего живого. Бан заметался, не зная, куда деться, потому что со всех сторон были только они, эти люди, эти мертвецы, которые приближались к нему медленно, но неумолимо. Он слышал свое дыхание, слышал, как колотится сердце где-то в горле, готовое вырваться наружу. Он хотел позвать на помощь, но голос пропал, исчез, оставив только беззвучный хрип. Обернувшись еще один раз, он увидел Капитана. Тот стоял в нескольких метрах от него, среди этих мертвецов, и выглядел точно так же, как и они. Такой же бледный, с пустыми глазами, в которых не осталось ничего, кроме холодной, мертвой пустоты, хотя так и было вроде с самого начала. На нем была та же одежда, в которой Бан видел его в укрытии, но сейчас она была порвана, испачкана чем-то темным, и на груди, прямо на куртке, расплывалось большое красное пятно. Капитан поднял руку, и в этой руке был пистолет, тот самый, которым он угрожал Бану в торговом центре. Черное дуло смотрело прямо в лицо Бану, и в глазах Капитана не было ничего, никакой мысли, никакого чувства, только та же пустота, что и у остальных мертвецов. *** Бан вздрогнул и проснулся, он сидел всё там же, у костра, сжавшись в комок и уткнувшись лицом в колени. Сердце колотилось где-то в горле, тяжело и часто, готовое вырваться наружу. Дыхание было хриплым, рваным, никак не получалось вдохнуть полной грудью, успокоиться, прийти в себя. Он резко поднял голову и огляделся, хмурясь, пытаясь понять, где находится, что происходит, почему вокруг так темно и тихо. Глаза метались по комнате, выхватывая из полумрака знакомые очертания — стены с облупившейся штукатуркой, заколоченные окна, груду матрасов в углу, и костер, который... Костер почти погас. Бан посмотрел на огонь и увидел, что от яркого пламени остались только тлеющие угли, которые едва светились красным в темноте. Несколько минут, может быть, полчаса, и они погасли бы совсем, оставив их в холоде и темноте. Он обещал следить, обещал не спать, и провалил это задание, провалил так же, как провалил всё в своей жизни. Перед собой он увидел Капитана. Тот сидел напротив него, на том же самом месте, где сидел до того, как лечь спать. Куртка была застегнута на все пуговицы, маска была уже на лице, шапка сидела на голове ровно и аккуратно. В руках у Капитана была жестяная кружка и маленькая емкость с водой, которую он пытался очистить через самодельный фильтр, переливая её медленно, капля за каплей. Капитан увидел, как дернулся Бан, как он резко поднял голову и начал оглядываться по сторонам, и поднял на него взгляд. Встретившись с Баном глазами, он замер на секунду, рассматривая его лицо, его испуганные глаза, его тяжелое дыхание. — Если уж ты вызываешься быть на чеку, — сказал Капитан ровным, спокойным голосом, в котором не было ни злости, ни упрека — то не нужно спать. Костер мог погаснуть или разгореться сильнее. Бан молчал, только дышал глубоко и часто, пытаясь успокоить сердце, пытаясь прийти в себя после этого страшного сна, который до сих пор стоял перед глазами. Он смотрел на Капитана, живого и настоящего, сидящего перед ним с кружкой в руках, и не мог отделаться от образа того, другого Капитана, с пустыми глазами и пистолетом в руке. Капитан посмотрел на него, он будто бы видел это состояние, понимал, что сейчас с ним бесполезно разговаривать, что нужно дать ему время прийти в себя. Он отвернулся и продолжил очищать воду, аккуратно переливая её из емкости в кружку, следя за тем, чтобы фильтр работал правильно. Бан сидел и смотрел на него, на его профиль, на его руки, на его спокойные, размеренные движения. Постепенно дыхание выровнялось, сердце перестало колотиться так бешено, и реальность начала возвращаться, вытесняя страшные образы сна. Он пошевелился, разминая затекшие ноги, и поморщился от боли в простреленной руке, которая снова дала о себе знать. Повязка была на месте аккуратная, и Бан вспомнил, как Капитан обрабатывал его рану, как доставал пулю, как перевязывал. Это помогло отвлечься, вернуло в настоящее. Капитан закончил с водой, поставил кружку на пол рядом с собой и снова посмотрел на Бана. Теперь взгляд его был другим, более сосредоточенным и деловым. — У меня есть план, — сказал он, слегка потягиваясь и разминая плечи. — Я знаю одно место, где находится карта. Не простая карта, а та, на которой отмечены лагеря выживших. Люди, которые организовались, построили что-то похожее на нормальную жизнь. Туда нам нужно попасть. Бан поднял на него глаза, всё еще тяжелые после сна, но уже осмысленные. — Откуда ты знаешь про карту? — спросил он довольно быстро. — Кто тебе это сказал? Капитан помолчал какое-то время, глядя куда-то в сторону, на тлеющие угли костра. В комнате было тихо, только ветер завывал снаружи, прорываясь сквозь щели в заколоченных окнах. Это молчание продлилось достаточно долго, может около минуты или двух, кто считает? — Мне рассказали, — сказал он наконец. — Один человек, довольно давно. Бан посмотрел на него, на его пустые глаза, на его спокойное лицо, и понял, что больше ничего не узнает и не услышит. Капитан не скажет, даже если спрашивать дальше, даже если давить и злиться. Он просто замкнется, уйдет в себя, и достучаться до него будет невозможно. Он не стал спрашивать больше ничего. Просто опустил взгляд свои руки, принимая эту информацию, и снова посмотрел на костер, на угли, которые нужно было разжечь заново. Они посидели еще какое-то время в тишине, пока вода очищалась через фильтр, пока Капитан переливал её из кружки в бутылку, пока Бан пытался окончательно прийти в себя после страшного сна. Потом Капитан встал, подбросил в костер несколько щепок и маленьких поленьев, раздул угли, и пламя снова ожило, осветив комнату теплым, живым светом. — Собирайся пока, — сказал Капитан, глядя на Бана. — Выходим через полчаса где то. Нужно успеть пройти как можно больше, пока погода не испортилась совсем. Бан кивнул и правда начал собираться. Движения его были медленными, неуклюжими, руки плохо слушались после сна и от голода. Он натянул капюшон, застегнул пуговицы, поправил шарф, закрывая лицо до самых глаз. Проверил свою сумку, перекинул её через плечо, поморщился от боли в руке, но конечно же ничего не сказал. Капитан собрался быстрее, всё его снаряжение было разложено по местам, всё лежало так, чтобы можно было взять и сразу идти. Он проверил, погас ли костер, залил угли остатками воды, чтобы быть уверенным, что не случится пожара. Потом подошел к двери, прислушался и выглянул в коридор. — Идём — ответил он, не оборачиваясь. Бан подошел и встал рядом, в коридоре было холодно, ветер гулял по лестничным пролетам, завывал в разбитых окнах. Тьма за дверью была плотной и густой, в ней ничего не было видно, только смутные очертания разрушенных стен и груды мусора. — А сколько нам идти? — спросил Бан, вглядываясь в эту тьму. — И куда именно? Капитан достал из внутреннего кармана сложенную в несколько раз карту, развернул её, подсвечивая маленьким фонариком, который висел у него на поясе. Бан удивился, увидев карту, потому что такие вещи были редкостью в этом мире, их берегли и прятали, как самое ценное сокровище. Капитан провел пальцем по карте, что-то прикидывая в уме, потом достал огрызок карандаша и прочертил линию от того места, где они находились, до какой-то точки на окраине города. — Если идти быстро, не задерживаясь по пустякам, — сказал он, пряча карту обратно, — доберемся через неделю. Может быть, чуть раньше, если повезет. Он посмотрел на Бана, кивнул в сторону выхода и шагнул в темноту, не оглядываясь, не проверяя, идет ли Бан за ним. Бан постоял секунду, глядя ему в спину, потом глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие, и шагнул следом, в эту плотную, вязкую тьму, которая ждала их за порогом. *** Они шли уже несколько часов, и с каждым шагом реальность становилась всё тяжелее, всё страшнее, всё безнадежнее. Небо над головой было серым, тяжелым, низким, таким, каким оно было все эти месяцы после катастрофы. Ни солнца, ни просвета, только сплошная пелена облаков, сквозь которую не пробивалось ни луча света. Иногда из этой пелены начинал сыпать снег, мелкий и колючий, похожий на песок, который забивался в глаза, в складки одежды и таял там ледяной водой. Ветер дул почти постоянно, то затихая на несколько минут, то набрасываясь с новой силой, завывая в развалинах, бросая в лицо пригоршни снега и пыли. Он пробирался под одежду, находил самые маленькие щели, самые незаметные дырочки и забирался внутрь, выстуживая тело, заставляя дрожать даже в самой теплой куртке. Бан плёлся за Капитаном, стараясь не отставать, но ноги с каждым часом становились всё тяжелее, будто к ним привязали гири. Снег под ногами был не белым и пушистым, каким он бывал раньше, а серым, грязным, перемешанным с песком, золой, мелкими осколками кирпича и стекла. Эта каша противно чавкала под подошвами, набивалась в ботинки, обжигала щиколотки ледяной влагой, от которой кожа немела и переставала чувствовать боль. Город вокруг них был мертв. Совсем, абсолютно мертв, так, как могут быть мертвы только места, где когда-то кипела жизнь. Дома стояли вдоль улиц черными скелетами, с пустыми глазницами окон, в которых не осталось ни одного целого стекла. У некоторых зданий обрушились крыши, у других провалились перекрытия, и они стояли, открытые всем ветрам, с торчащими во все стороны кусками арматуры, похожими на ребра гигантских животных. Балконы висели на последних кусках бетона, готовые рухнуть в любую минуту. Стены были покрыты черными подпалинами от пожаров, языки сажи доставали их снизу доверху, оставляя после себя страшные следы. Кое-где на стенах еще виднелись остатки рекламы, выцветшие, порванные, почти нечитаемые, и эти куски яркой когда-то бумаги только подчеркивали, насколько всё вокруг стало серым и безжизненным. Брошенные, ржавые машины стояли вдоль дорог, с разбитыми стеклами и спущенными шинами. Некоторые были перевернуты, некоторые сгорели дотла, оставив после себя только обугленные остовы. Внутри них ветер шевелил какой-то мусор, и этот шорох был единственным звуком, кроме завываний ветра. Бан смотрел по сторонам и пытался представить, как здесь было раньше. Как люди ходили по этим улицам, спешили на работу, возвращались домой, везли детей в школы и садики. Как светились окна по вечерам, как из них доносились голоса, смех, музыка. Теперь здесь не было ничего. Только тишина, только холод, только смерть, которая смотрела из каждого окна, из каждой двери, из каждой трещины в асфальте. Он споткнулся о что-то, скрытое снегом, едва не упал, но устоял, схватившись здоровой рукой за стену ближайшего дома. Рука коснулась холодного, шершавого бетона, покрытого инеем, и Бан отдёрнул её, будто обжегся. Стена была ледяной, и этот холод проник сквозь перчатку, заставив вздрогнуть. Капитан шел впереди, не оборачиваясь, не проверяя, идет ли Бан за ним. Он двигался ровно, уверенно, будто знал этот город наизусть, будто ходил по этим улицам каждый день. Его спина, затянутая в темную куртку, мелькала среди развалин, то появляясь, то исчезая за очередным поворотом. Бан смотрел на эту спину и чувствовал, как внутри поднимается знакомая тяжесть. Он попытался отогнать дурные мысли, сосредоточиться на дороге, на каждом шаге, на каждом вздохе, который давался с трудом в этом ледяном воздухе. Но они возвращались снова и снова, крутились в голове, не давали покоя. Голод напоминал о себе тупой, ноющей болью в животе. Пустота внутри была такой же холодной, как и воздух вокруг, и Бан думал о том, что есть им теперь только через день, а значит, сегодня они не поедят совсем. Они прошли мимо разрушенного детского сада. Здание было еще целым, но окна выбиты, двери сорваны с петель, внутри темно и пусто. На стене, у входа, Бан увидел детский рисунок, чудом уцелевший под слоем грязи и копоти. На нем был нарисован дом, солнце, дерево и человечки, держащиеся за руки. Рисунок был кривым, детским, но от него веяло таким теплом, такой жизнью, что у Бана перехватило горло. Он отвернулся и пошел дальше, стараясь не смотреть на сад и рисунок, на всё, что напоминало о том, какой была жизнь. Капитан остановился на перекрестке, достал карту, сверился с ней, посмотрел по сторонам. Бан подошел и встал рядом, тяжело дыша, чувствуя, как замерзает лицо даже под шарфом. — Нам туда, — сказал Капитан, указывая рукой в сторону длинной улицы, уходящей куда-то в серую мглу. — Там должен быть мост через реку. Если он цел, перейдем и сократим путь. Бан посмотрел в ту сторону, куда он указывал, но ничего не увидел, кроме все тех же развалин, все того же серого снега, все того же низкого неба. — А если не цел? — спросил он недоверчиво. — Значит, будем искать другой путь. Или возвращаться. Это добавит дня два-три — Капитан пожал плечами, пряча карту. Бан кивнул, принимая эту информацию. Два-три дня в этом холоде, с этим голодом, с этой болью в руке. Два-три дня без еды, без нормального сна, без надежды на то, что станет легче. Они пошли дальше. Ветер усилился, завыл громче и злее, бросая в лицо пригоршни ледяной крупы. Бан щурился, прятал лицо в шарф, но колючий снег всё равно находил дорогу, попадал в глаза, заставляя слезиться. Слезы замерзали на ресницах, превращаясь в ледяные корочки, которые больно царапали кожу при каждом моргании. Он смотрел на спину Капитана, на его ровную, уверенную походку, и думал о том, что этот человек, наверное, не чувствует ничего. Ни холода, ни голода, ни страха. Он просто идет, потому что так надо, потому что есть план, потому что есть карта, потому что есть цель. И в этом была какая-то страшная, пугающая сила, которая заставляла Бана идти за ним, не смотря ни на что. Вокруг выла пурга, стонали развалины, скрипел под ногами снег. И в этом аду из холода и смерти два человека шли куда-то вперед, в серую, непроглядную мглу, надеясь найти там хоть что-то, похожее на жизнь.