Зима внутри

Бан смотрел на пистолет в руке Капитана и не мог отвести взгляд. Чёрный, маслянисто блестящий в сером свете, он казался чем-то неестественным в этом заснеженном, мёртвом пейзаже, чуждым и страшным, как ядовитая змея, случайно выползшая на лёд. Бан перевёл взгляд на лицо Капитана, но маска скрывала всё, и только ярко-голубые, почти прозрачные глаза смотрели вдаль, туда, где за покосившимися заборами и сугробами угадывалась дорога, по которой шли люди. Внутри у Бана всё оборвалось. Не от страха за себя, хотя страх тоже был, такой липкий и холодный, поднимающийся откуда-то из живота и сжимающий горло. Страх был за тех людей, которые шли сейчас по улице, не зная, что здесь, за углом, стоит человек с пистолетом, готовый выстрелить в любую секунду. Бан не знал, кто они, не знал, что им нужно, не знал, опасны они или нет. Но пистолет в руке Капитана говорил о том, что он не собирается рисковать, не собирается выяснять и не собирается давать им шанса. Он будет стрелять первым, потому что так безопаснее и правильно, потому что в этом мире, где каждый шаг может стать последним, медлить нельзя. Бан вдруг с удивительной ясностью понял, что для Капитана эти люди — не люди вовсе. Они просто угроза, просто помеха, просто проблема, которую нужно устранить, прежде чем она успеет навредить. И в этом понимании было что-то страшное, потому что Бан узнавал в этом самого себя — не сейчас, а раньше, в той прошлой жизни, когда он смотрел на цифры на экране, на показатели, которые ползли вверх, и не видел за ними людей, которые живут в городе, не видел семей, которые улыбаются с фотографий, не видел детей, которые смеются, обнимая плюшевых зайцев. Он видел только задачу, только проблему, только то, что нужно исправить, и не думал о последствиях. Он почувствовал, как ладони вспотели даже в перчатках, как сердце забилось где-то в горле, как дыхание стало поверхностным и частым. Он смотрел на Капитана, на его неподвижную фигуру, на пистолет, замерший в опущенной руке, и ждал. Ждал, что тот передумает, что уберёт оружие, что скажет, что пошутил, что это просто проверка, просто демонстрация того, что он готов ко всему. Но Капитан не двигался, он стоял, прислушиваясь к шагам, которые становились всё ближе, и его пальцы на спусковой скобе лежали с той уверенностью, которая не оставляла сомнений. И тогда Бан понял, что должен что-то сделать. Не потому, что он был храбрым, не потому, что он был сильным, а потому, что если он не сделает ничего, если просто будет стоять и смотреть, как Капитан убивает людей, которые, возможно, просто идут по своим делам, которые, возможно, такие же выжившие, как и они, которые, возможно, ищут еду или укрытие, то он станет таким же, как тогда, когда смотрел на экран и ничего не делал. Он снова будет тем, кто смотрит на смерть и не вмешивается, кто позволяет ей случиться, кто несёт ответственность за каждую жизнь, которую нельзя было спасти, но можно было не губить. Он не знал, как поступить. В голове была пустота, только одна мысль билась в висках тяжёлым, пульсирующим толчком: нужно помешать ему, нужно остановить его, нужно, чтобы он не выстрелил. Но как? Капитан был сильнее, быстрее, у него было оружие, и он был готов убивать. Бан же стоял с раненой рукой, безоружный, напуганный, и единственное, что у него было, это его собственное тело, которое он мог бросить между Капитаном и теми людьми, если бы дошло до самого крайнего. Голоса становились громче. Бан слышал их уже отчётливее, не слова, но интонации, спокойные, даже ленивые, люди шли неторопливо, переговаривались, иногда смеялись. Они не таились, не крались, не боялись. Они вели себя так, будто этот мир всё ещё принадлежал им, будто они были хозяевами этой мёртвой земли, а не такими же жалкими выжившими, которые ищут, где бы согреться и что бы съесть. И в этом было что-то неправильное, что-то тревожное, что-то, что заставляло сомневаться в том, что они безобидны. Бан посмотрел на улицу, на её конец, откуда доносились голоса. Дорога была пуста, только снег, только покосившиеся заборы, только серое небо, которое давило сверху. Но за поворотом, всего в нескольких десятках метров, шли люди. Он не видел их, но слышал, и каждый их шаг отдавался в его груди глухим, болезненным ударом. Он перевёл взгляд на Капитана и увидел, как тот медленно поднял руку с пистолетом. Движение было плавным, почти незаметным: сначала пистолет поднялся до уровня бедра, потом до пояса, потом замер у груди, готовый к выстрелу. Капитан сосредоточился, его глаза сузились, тело напряглось, он весь превратился в одну тугую пружину, готовую распрямиться в любой момент. Бан смотрел на вытянутую руку, на чёрный пистолет, направленный туда, где через несколько секунд должны были показаться люди. Он знал, что Капитан выстрелит. Он знал, что те, кто выйдет из-за поворота, упадут замертво, даже не поняв, что произошло. Он знал, что это будут не солдаты, не мародёры с автоматами, а обычные люди, которые, может быть, просто идут домой — в дом, которого уже нет, но который они не могут забыть. И он знал, что если это случится, он никогда себе этого не простит. Потому что он мог остановить, мог вмешаться, мог сказать хоть что-то, но промолчал, как молчал много раз. Он сделал шаг. Не в сторону, не назад, а вперёд, к Капитану, и этот шаг дался ему тяжелее, чем все километры, которые они прошли за последние дни. Потому что этот шаг означал выбор. Выбор между страхом и тем, что он считал правильным. Выбор между тем, чтобы остаться в стороне, и тем, чтобы вмешаться. Выбор между тем, чтобы снова быть тем, кто смотрит на смерть и ничего не делает, и тем, кто пытается её остановить, даже если это бессмысленно, даже если это опасно, даже если это может стоить ему жизни. Он не подумал о последствиях. Он не думал о том, что Капитан может разозлиться, что он может повернуть пистолет на него, что он может выстрелить. Он просто знал, что не может позволить этому случиться, не может стоять и смотреть, как умирают люди, которые, возможно, не заслуживают смерти. В какой-то степени это было эгоистично, потому что Бан делал это не ради них, а ради себя, ради того, чтобы не просыпаться по ночам с чувством вины, которое было хуже любой боли. Он сделал ещё один шаг, потом ещё один, и когда голоса за поворотом стали совсем близко, когда он увидел, как Капитан напрягся, выбирая момент для выстрела, он рванулся вперёд и схватил Капитана за руку. Пальцы сомкнулись на запястье, поверх тёмной перчатки, и Бан дёрнул в сторону, отводя пистолет от того места, где через секунду должны были показаться люди. Сила была отчаянием, и он вложил в это движение всё, что у него было, каждую каплю страха, каждый комок вины, каждую минуту бессонных ночей, когда он лежал и смотрел в потолок и думал о том, как много людей умерло из-за него. Пистолет дёрнулся в сторону, и в тот же миг грохотнул выстрел, резкий, совсем неестественно громкий в этой давящей тишине мёртвого посёлка. Бан замер, сердце пропустило удар, а потом забилось так часто и так больно, что ему показалось, что оно пробьёт грудную клетку и выпрыгнет наружу. Грохот выстрела разнёсся между домами, ударился о стены, отразился эхом, и тут же всё стихло. Даже голоса людей за поворотом замолкли, будто сама природа задержала дыхание, испугавшись этого внезапного, грубого вторжения в тишину. Бан смотрел туда, где должны были быть люди. Улица была пуста. Он не знал, выстрелил ли Капитан до того, как они показались, или в тот самый момент, когда это произошло. Он не знал, упал ли кто-то, не знал, есть ли кровь на снегу, не знал, убил ли он. В голове была пустота, только звон в ушах, только тяжёлое, прерывистое дыхание, только бешеное сердцебиение. Они стояли молча, и это было самое страшное мгновение за всё время, потому что Бан боялся повернуться к Капитану, боялся увидеть его лицо, боялся того, что он там увидит. Он слышал за спиной чужое дыхание, ровное, спокойное, такое же, каким оно было всегда, и это спокойствие казалось ему сейчас самым страшным, что могло быть, потому что оно означало, что Капитан не удивлён, не испуган, не разозлён. Оно означало, что он готов к такому развитию событий, что он, возможно, ожидал этого, что у него есть план на случай, если Бан вмешается. Когда Бан наконец набрался сил и повернулся, он сразу встретился с глазами Капитана. Они смотрели на него в упор, и в них не было ничего, что он мог бы узнать. Не было злости, не было удивления, не было вопроса. Там был только холод, который пробирал до костей, и пустота, которая засасывала, не оставляя шанса на спасение. Но через секунду, может быть, через две, что-то изменилось. Зрачки Капитана чуть расширились, и Бану показалось, что цвет его глаз стал темнее, чем обычно, из ярко-голубого превратился в синий, почти чёрный, как небо перед бурей. В этом взгляде не было вспышки ярости, не было гримасы ненависти, буквально ничего, что можно было бы назвать эмоцией. Это было что-то другое, более страшное, потому что это была не реакция, а сама суть того, кто перед ним стоял. Осуждающий взгляд человека, который смотрит на тебя и не видит ни оправданий, ни объяснений, ни даже самого тебя, а только твой поступок, только то, что ты сделал, и этот поступок говорит о тебе больше, чем любые слова. Бан почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Ему стало страшно, но не так, как бывает, когда боишься смерти. Он боялся этого взгляда больше, чем пули. Ему вдруг показалось, что было бы легче, если бы Капитан выстрелил в него, если бы он просто нажал на курок и всё закончилось, потому что боль от пули была бы физической, а эта боль была другой — она разъедала изнутри, заставляла сомневаться в себе, в своих поступках, в своей правоте. Он хотел что-то сказать, объяснить, оправдаться, но язык не слушался, губы шевелились беззвучно. Но это длилось не больше секунды, потому что Капитан вдруг вырвал свою руку из захвата Бана. Движение было резким, с силой, от которой Бан пошатнулся и чуть отступил назад. Капитан тоже отступил на шаг, и расстояние между ними снова стало таким, каким было всегда — безопасным и чужим. — Какого чёрта ты творишь? — Голос Капитана был таким же ровным, как всегда, но в нём появились новые нотки, которых Бан раньше не слышал. Это была не злость, а скорее полное спокойствие, которое пугало больше любых криков. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Бан открыл рот, чтобы ответить, но слова застревали в горле, превращаясь в хриплые, бессвязные звуки. Он чувствовал себя маленьким, никчемным и глупым, и это чувство было таким острым, таким болезненным, что ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в этом холодном, сером воздухе. — Они не успели бы выстрелить, — выдавил он наконец. Голос прозвучал сипло. — Ты бы выстрелил первым. Я просто... Я не хотел, чтобы ты убивал людей, которые... которые, может быть, просто шли мимо. Капитан смотрел на него, и его глаза были всё такими же тёмными, такими же страшными, такими же пустыми, как и секунду назад. Бан видел в этом взгляде презрение, смешанное с чем-то ещё, чему он не мог подобрать названия, но что явно не было одобрением. — Не хотел, чтобы я убивал? — повторил Капитан, и в его голосе не было насмешки, но и сочувствия тоже не было. — Ты думаешь, что ты их спас? Ты думаешь, что они увидят нас и скажут: «О, спасибо, что не убили, мы тоже вас не тронем»? Ты вообще понимаешь, в каком мире мы живём? Бан молчал. Он знал, что Капитан прав. Знал, что в этом мире, где каждый сам за себя, где доброта считается слабостью, а помощь —глупостью, его поступок выглядел идиотским. Он знал, что те люди, которые шли по улице, могли оказаться теми самыми мародёрами, которые преследовали его в городе, или теми, о ком говорил Капитан, людьми, которые охотились на других, чтобы продать их каннибалам. Он знал всё это, но всё равно не мог поступить иначе, потому что если бы он позволил Капитану выстрелить, он бы стал таким же, как они. Или даже хуже. — Я просто... — начал он, но не закончил, потому что слова были бессильны, они не могли объяснить того, что творилось у него внутри, той смеси страха и вины и какой-то странной, нелепой надежды на то, что мир ещё не окончательно умер, что в нём ещё осталось место для чего-то, кроме смерти. Капитан смотрел на него, и в его глазах постепенно возвращался привычный холод, та пустота, которая была там всегда, с первой минуты их встречи. Бан почувствовал, как внутри разливается какая-то незнакомая горечь, похожая на стыд, но более сильная, более глубокая, проникающая в самые дальние уголки сознания. Он стыдился не того, что вмешался. Он стыдился того, что его вмешательство было таким неуклюжим, таким глупым и бесполезным. Он хотел спасти людей, но вместо этого, возможно, только усугубил ситуацию. Он хотел доказать, что он не такой, как все, что он может поступить правильно, но в итоге выглядел просто испуганным идиотом, который не понимает, как устроен этот мир. — Ты вообще за кого в этой ситуации? — спросил Капитан, и голос его стал тише, но от этого не менее страшным. — За нас или за них? Предатель, что ли? Бан почувствовал, как это слово ударило его, как пощёчина. Предатель. Он никогда не думал о себе так, но сейчас, глядя в эти пустые, осуждающие глаза, он понял, что со стороны это и вправду выглядело как предательство. Капитан спас его, приютил, пытался лечить, поделился едой, и он, Бан, отплатил ему тем, что помешал ему защитить их обоих. Не важно, были ли те люди опасны. Важно было то, что Капитан пытался сделать то, что считал нужным, а Бан встал у него на пути. — Я не предатель, — сказал Бан, и голос его прозвучал неуверенно, с той ноткой, которая выдавала его сомнения. — Я просто не хочу, чтобы из-за меня кто-то умер. Я не могу... я не хочу больше нести ответственность за чьи-то смерти. Он не договорил, потому что в этот момент услышал звук. Короткий, резкий свист, который длился не больше секунды и тут же стих, будто его и не было. Бан замер, не понимая, что это было, его мозг отказывался обрабатывать информацию, потому что звук был слишком быстрым и неожиданным, слишком похожим на то, что он слышал в старых фильмах, где пули свистели над головами героев. Но Капитан понял быстрее. Его рука, всё ещё сжимающая пистолет, дёрнулась, и Бан увидел, как он резко поворачивается, разрывая дистанцию, и в следующий миг твёрдая ладонь легла ему на загривок, пальцы вцепились в воротник куртки, и его с силой дернули вниз, заставляя пригнуться. Бан не успел сопротивляться, не успел понять, что происходит, он просто почувствовал, как его тело наклоняется вперёд, как колени подгибаются, и он оказывается сложеным почти в прямой угол чужой рукой. И только тогда до него дошло. По ним тоже стреляли. Тот свист был звуком пули, которая пролетела где-то рядом, может быть, в сантиметре от его головы, может быть, в метре, потому что он не знал, не мог знать, но факт оставался фактом: кто-то стрелял в них, и если бы Капитан не среагировал, если бы не дёрнул его вниз, пуля могла бы попасть в цель. Бан поднял голову и посмотрел в сторону улицы, откуда доносились голоса, и увидел то, что заставило его кровь застыть в жилах. Из-за поворота, из-за покосившегося забора, выглядывали фигуры. Их было трое или четверо, он не успел сосчитать, потому что в следующую секунду снова раздался свист, и пуля ударила в снег в нескольких шагах от них, взметнув облачко белой пыли. Капитан, который до этого стоял, пригибая Бана к земле, резко выпрямился. В его движениях не было паники, но Бан увидел, как напряглись его плечи, как пальцы сжали пистолет, как он на долю секунды замер, просчитывая что-то в уме. А потом он опустился на одно колено, выхватил магазин, проверил, сколько патронов осталось, и снова вставил его на место. Три выстрела, которые они сделали до этого? Бан потерял счёт, но судя по тому, как быстро Капитан действовал, патронов было мало. — Блять, — сказал Капитан, и это было первое ругательство, которое Бан услышал от него за всё время. Голос его потерял свою обычную ровность, в нём появилась та напряжённая, сбивчивая нота, которая бывает у людей, когда они понимают, что ситуация выходит из-под контроля. — У меня три патрона осталось. Один из которых мы потратили впустую по чьей то вине. Он посмотрел на Бана, и в этом взгляде не было прежнего ледяного спокойствия. Там было раздражение, смешанное с чем-то, похожим на отчаяние, но Бан не успел разобрать, потому что в следующую секунду Капитан уже поднимался, хватая его за плечо и толкая вперёд. — Бежим, — сказал он коротко, и в этом слове было всё: и приказ, и просьба, и мольба одновременно. Бан поднялся на ноги. Ноги не слушались, они были ватными, тяжёлыми, налитыми свинцом, но он заставил их двигаться, заставил бежать, потому что если он не побежит, он умрёт, и это будет та смерть, которую он заслужил, но которую он не хотел принимать. Он побежал, не разбирая дороги, не глядя под ноги, просто переставляя ноги в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать. Снег под ногами был глубоким, рыхлым, он проваливался, цеплялся за ботинки, не давал разогнаться, заставлял тратить силы, которых и так почти не было. Каждое движение давалось с трудом, каждый вздох обжигал лёгкие ледяным воздухом, каждый удар сердца отдавался в висках болью, которая мешала думать, мешала ориентироваться, мешала видеть. Капитан бежал сзади, Бан слышал его шаги, ровные, быстрые, уверенные, и это давало ему какую-то странную, почти животную надежду на то, что они смогут уйти, что они не умрут здесь, в этом мёртвом посёлке, среди покосившихся заборов и засыпанных снегом домов. Но эта надежда была хрупкой, она могла рассыпаться в любой момент, и Бан цеплялся за неё, как цеплялся за всё в этой жизни, которая давно уже превратилась в бесконечную борьбу за выживание. А потом Капитан обогнал его. Он рванул вперёд, обходя Бана слева, и его ноги, которые до этого двигались в такт, вдруг ускорились, вырываясь вперёд, обгоняя, оставляя позади. Бан увидел его спину, удаляющуюся всё быстрее, и на секунду его сердце пропустило удар от страха, что он остаётся один, что Капитан бросает его, что он снова один в этом аду, без поддержки и надежды. Но Капитан, пробежав несколько метров и поняв, что Бан отстаёт, резко развернулся и вернулся. Он бежал обратно, сокращая расстояние, и когда поравнялся с Баном, его рука снова легла на плечо, подталкивая, подгоняя, заставляя двигаться быстрее. — Давай, — сказал Капитан, и голос его звучал прерывисто, сбивчиво, но в нём не было злости, только та холодная, деловая решимость. — Быстрее, не смей останавливаться И Бан бежал, переставляя ноги, чувствуя, как они становятся тяжелее с каждым шагом, как мышцы горят огнём, как лёгкие отказываются вдыхать этот ледяной, колючий воздух. В голове была только одна мысль: бежать, бежать, бежать, не останавливаться, не смотреть назад, не думать о том, что будет, если они не успеют. Сзади снова раздались выстрелы. Бан услышал свист пуль, которые пролетели где-то рядом, и на секунду ему показалось, что всё кончено, что сейчас он упадёт, что боль пронзит спину, и он рухнет лицом в снег, и больше никогда не встанет. Он представил, как кровь заливает холодный, белый снег, делая его красным, как тот цвет, который когда-то был на вороте Капитана, и эта мысль была такой яркой, такой реальной, что он почти почувствовал вкус крови во рту. Но он не упал. Он продолжал бежать, потому что ноги несли его вперёд, хотя он уже не понимал, как они это делают. Вокруг были дома, засыпанные снегом, с пустыми глазницами окон, с обрушившимися крышами, с заборами, которые валялись на земле, перегородив дорогу. Снег скрипел под ногами, ветер выл в ушах, и весь этот мир казался одним сплошным, бесконечным кошмаром, из которого нельзя было проснуться. Они бежали по улице, которая тянулась между рядами одноэтажных домов. Справа и слева мелькали покосившиеся заборы, сугробы, кусты, покрытые инеем, и всё это сливалось в одну серую, размытую массу, в которой нельзя было разобрать ни деталей, ни ориентиров. Бан уже не понимал, куда они бегут, в какую сторону поворачивают, как далеко ушли от тех, кто стрелял. Он просто смотрел на спину Капитана, которая маячила впереди, и двигался за ней, как за единственным маяком в этом море смерти и отчаяния. И вдруг он увидел её. Небольшую пристройку, которая стояла чуть в стороне от дороги, между двумя домами, почти скрытая сугробами. Это был бетонный блок, серый, невзрачный, с массивной металлической дверью, которая была закрыта на большой висячий замок. Такие пристройки были в каждом дворе, в каждом сквере, в каждом парке, они были незаметные, непримечательные, их легко было принять за обычный гараж или подсобное помещение. Но Бан знал, что это не гараж. Он узнал эту конструкцию, эти стены, эту дверь. Это было убежище. Одно из тех, которые строили во времена войны, когда каждый боялся ядерной войны, и правительство пыталось защитить людей, пряча их под землёй. Такие убежища были по всему городу, многие из них были забыты, заброшены, замурованы, но некоторые сохранились, и Бан знал, как их отличить от обычных построек. Он посмотрел на улицу впереди. Там, за домами, начинался жилой квартал, с многоэтажками, с широкими проспектами, с открытыми пространствами, где их могла достать любая пуля, где негде было спрятаться. Если они побегут туда, они умрут. Их увидят, их найдут, их убьют. Но если они свернут в эту пристройку, если они смогут открыть дверь, если внутри окажется люк, ведущий в подземное убежище, у них будет шанс. Маленький, ничтожный, но шанс. Он рванул в сторону, сворачивая с дороги, и услышал, как Капитан, заметив его манёвр, затормозил, а потом побежал следом, не задавая вопросов, не пытаясь понять, что происходит. Он просто доверился Бану, и это было так неожиданно, так странно, что Бан на секунду забыл о боли, об усталости, о страхе. Он бежал к пристройке, и с каждым шагом его надежда становилась всё сильнее, хотя до спасительной двери было ещё далеко. Когда они добежали до пристройки, Капитан, который всё это время бежал сзади, обогнал Бана и встал перед дверью. Пистолет он держал наготове, стволом вниз, плечи напряжены, голова повёрнута в сторону дороги, откуда могли появиться преследователи. Он ждал, пока Бан откроет дверь, и в его позе было что-то такое, что заставляло верить, что он будет стоять здесь и стрелять, пока не кончатся патроны, только чтобы дать Бану шанс что то сделать. Бан же подбежал к двери, схватился за замок. Тот был большим, ржавым, с толстой дужкой, которая, казалось, въелась в петли намертво. Он дёрнул замок, но тот даже не шелохнулся. Тогда он посмотрел по сторонам, ища что-нибудь, чем можно было бы сбить этот проклятый замок, и увидел металлический прут, торчащий из сугроба. Он схватил его, сунул под дужку, и с силой, которая пришла откуда-то из самых глубин его измученного тела, дёрнул. Металл заскрежетал, замок хрустнул, и дужка, не выдержав, лопнула. Бан даже не понял, как у него это получилось, он просто стоял, тяжело дыша, и смотрел на разорванный замок, который валялся в снегу. Он распахнул дверь и шагнул внутрь. Внутри было темно, пахло сыростью, бетонной пылью и чем-то ещё, чем-то давно забытым, что когда-то было частью обычной, мирной жизни. Он огляделся, пытаясь привыкнуть к темноте, и в углу, у дальней стены, увидел люк — тяжёлую металлическую крышку с ручкой, которая, как он знал, вела в подвальное помещение, в то самое убежище, которое строилось для защиты от взрыва. Бан подбежал к люку, схватился за ручку и потянул на себя. Крышка поддалась легко, слишком легко, потому что видимо, последний раз её открывали не так давно, и механизм не успел заржаветь окончательно. Он открыл люк, и из темноты пахнуло холодом, глубиной и той особенной тишиной, которая бывает только под землёй. — Ты первый, — сказал Капитан за спиной. Голос его звучал быстро и тяжело. — Быстрее. Бан не стал спорить. Он опустился на колени, поставил ногу на первую ступеньку лестницы, которая вела вниз, и начал спускаться. Ступеньки были металлическими, скользкими, покрытыми тонким слоем льда, и он держался за перила, стараясь не сорваться. Внутри было темно, хоть глаз выколи, и он не видел, где кончается лестница, где начинается пол, сколько ступенек ему осталось пройти. Поэтому когда его нога не нащупала следующей ступеньки, он понял, что ошибся, что лестница кончилась раньше, чем он ожидал, и тут же рухнул вниз, больно ударившись спиной и затылком о холодный бетонный пол. Боль была мгновенной, резкой, она прошла по всему телу, от макушки до пяток, заставив зажмуриться и закусить губу, чтобы не вскрикнуть. Пулевое ранение в плече отозвалась тупой, пульсирующей болью, и Бан почувствовал, как что-то тёплое и липкое растекается под повязкой, наверное, рана открылась снова. Он лежал на спине и смотрел в темноту, пытаясь отдышаться, пытаясь понять, что болит сильнее всего. Голова кружилась, перед глазами плыли какие-то разноцветные пятна, и он не мог понять, это от удара или от усталости. Он слышал, как сверху, над люком, Капитан возится с крышкой, как он закрывает её, как что-то с грохотом падает на пол— это возможно, он нашел чем подпереть её, чтобы преследователи не смогли открыть. А потом шаги Капитана зазвучали на лестнице, быстрые, уверенные, и Бан услышал, как тот спускается, как его ботинки ударяют по металлическим ступенькам, как его дыхание становится громче. — Байн? — Голос Капитана прозвучал в темноте, и этот звук был единственным, что связывало Бана с реальностью. — Ты в порядке? Бан попытался ответить, но вместо слов из горла вырвался только хриплый, сдавленный звук. Он приподнялся на локтях, чувствуя, как боль в плече становится острее, как голова плывёт, как тошнота подкатывает к горлу. И в этот момент Капитан, который уже почти спустился, наступил ему на ногу, споткнулся и едва не упал, удержав равновесие в последнюю секунду, ухватившись за перила. — Чёрт, — сказал Капитан, и в его голосе прозвучало какое то раздражение. — Ты почему прямо на полу лежишь? Не мог отойти? Бан хотел сказать, что не специально, что он упал, что он не виноват в этой темноте, что он вообще ничего не видел, но слова застревали в горле, превращаясь в бессвязное бормотание. Он сел, прижимая раненую руку к груди, и попытался отползти в сторону, освобождая место для Капитана. Но Капитан уже спустился, он стоял рядом, и Бан чувствовал его присутствие. — Да стой ты, — сказал Капитан. Его голос был спокойным, вернулась та привычная ровность, и Бан почувствовал, как напряжение, которое скручивало его последние минуты, начинает понемногу отпускать. — Сейчас включу фонарик. Бан услышал, как Капитан возится с фонариком, как его пальцы нащупывают кнопку, как пластик скрипит под перчатками, а потом темнота рассеялась, и жёлтый, слабый свет осветил пространство вокруг. Они были в подвале, небольшом, тесном помещении, с бетонными стенами, покрытыми плесенью и какими-то тёмными разводами, с низким потолком, который, казалось, давил на голову. Пол был бетонным, холодным, покрытым слоем пыли и мелкого мусора, а в углах виднелись старые, ржавые стеллажи, на которых когда-то, наверное, хранились припасы. Наверху, над люком, послышались голоса. Они были громкими, грубыми, и Бан услышал, как кто-то дёрнул крышку, проверяя, открывается ли она. Крышка не поддалась, видимо Капитан хорошо её закрепил, и голоса зазвучали раздражённо, с ругательствами и угрозами. Потом кто-то ударил по металлу, и звук разнёсся по подвалу, гулкий и страшный. А потом смех. Громкий такой, нахальный. — Эй, — раздался голос сверху, с той особой интонацией, которую используют, когда хотят показать своё превосходство. — Есть кто дома? Сверху раздался короткий смех. Но он стих так же внезапно, как и начался, и снова раздался стук по металлу. — Спрятались, мышки, — сказал тот же голос, и в нём слышалось удовлетворение, смешанное с предвкушением. — Ничего, мы подождём. Рано или поздно вы выйдете. Выйдете, потому что замерзнете, или захотите есть, или просто с ума сойдёте в темноте. И мы будем здесь. Мы никуда не уйдём. У нас есть время. Бан замер, не дыша. Он смотрел на люк, на щели между крышкой и полом, сквозь которые пробивался скудный, серый свет, и слушал. Тишина была плотной, густой, и он боялся, что его дыхание, слишком частое и громкое, выдаст их, привлечёт внимание. Сердце колотилось где-то в груди, и ему казалось, что этот стук слышен наверху, что преследователи слышат его и знают, что они здесь, что они в ловушке. И вдруг Капитан заговорил. Голос его был тихим, но в этой тишине он прозвучал как выстрел, заставив Бана вздрогнуть. Он обращался к нему, и в этом обращении не было той холодной ровности, к которой Бан привык, а была злость, настоящая, живая злость, которая только и ждала, чтобы выплеснуться наружу. — Какого чёрта ты творил? — спросил Капитан, и каждое слово в этом вопросе было тяжёлым, рубленным, как удар топора. — Чего ты этим добивался? Они теперь знают, что мы здесь. Они будут ждать, пока мы выйдем, или найдут способ открыть эту дверь. И всё из-за того, что ты решил поиграть в героя и не дал мне выстрелить. Бан открыл рот, чтобы ответить, и почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения, смешанного со стыдом и обидой. Он не хотел играть в героя. Он просто не мог смотреть, как Капитан убивает людей, которые, возможно, не заслуживали смерти. Даже если эти люди оказались врагами, даже если они стреляли в них, даже если они сейчас стояли над люком и смеялись, зная, что их жертвы в ловушке, то всё равно в тот момент, когда рука Капитана поднялась с пистолетом, у Бана не было выбора. Он должен был вмешаться. Потому что если бы он не вмешался, он бы никогда себе этого не простил. — Если бы ты выстрелил, — сказал Бан, и голос его звучал хрипло, но в нём была та непокорная нотка, которая не давала ему просто замолчать и кивнуть, — они бы всё равно услышали. У них большая группа, они бы нашли нас. Ты бы убил одного, может быть, двух, а остальные... остальные бы нас просто застрелили, и всё. Я не позволил тебе выстрелить не потому, что я герой. Я просто не хотел, чтобы из-за меня умерли ещё люди. Пусть даже эти люди — те, кто сейчас стоит наверху. Капитан смотрел на него, и в его глазах, подсвеченных слабым светом фонарика, не было ни понимания, ни одобрения. Только та же холодная, беспощадная пустота, которая пугала Бана больше всего. Но в этой пустоте было что-то ещё, что-то, что Бан не мог разобрать, но чувствовал кожей, каждой клеткой своего измученного тела. — Ты наивный идиот, — сказал Капитан. — Ты думаешь, что если ты не будешь стрелять, то мир станет лучше? Он не станет. Они всё равно умрут. Или ты, или они. Выбирать надо быстро, иначе не успеешь. Бан молчал, потому что от части Капитан прав. Знал, что в этом мире, где каждый сам за себя, где доброта считается слабостью, а помощь — глупостью, не было места для таких, как он, для тех, кто сомневается, кто колеблется, кто не может нажать на курок, даже когда на него направлен ствол. Он знал всё это, но ничего не мог с собой поделать, потому что внутри него сидела та самая, проклятая черта, которая не давала ему стать убийцей, которая заставляла его видеть в каждом враге человека, даже если этот враг был готов его убить. Они замолчали. Тишина в подвале стала тяжёлой и давящей, и Бан слышал только своё дыхание, только стук собственного сердца, только редкие, глухие удары сверху — преследователи возились с люком, пытаясь открыть его, но крышка держалась крепко, подпёртая чем-то, что Капитан нашёл наверху, пока Бан спускался. Конфликт между ними затих так же внезапно, как и начался, оставив после себя горький, неприятный осадок, который, казалось, въелся в стены и в воздух, в каждую частичку этого тесного, холодного подвала. Бан сидел на полу, привалившись спиной к холодной бетонной стене, и смотрел в темноту. Фонарик Капитан выключил, чтобы экономить батареи, и помещение погрузилось в полный, абсолютный мрак, такой плотный, что, казалось, его можно было потрогать руками. Бан чувствовал, как стена давит на спину, холодная и шершавая, как пол под ним отдаёт ледяной сыростью, которая пробиралась сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь мышцы, добираясь до самых костей. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, с примесью запаха бетона, плесени и ещё чего-то, чему он не мог подобрать названия, но что явно не было приятным. Тишина внизу была плотной, почти осязаемой. Сверху, через толщу бетона и земли, едва доносились голоса преследователей, они были глухие, приглушённые, похожие на голоса из другого мира, далёкие и уже не такие страшные. Они ещё были там, они ждали, но звуки их шагов и переговоров теперь воспринимались как часть фона, как нечто, с чем можно было жить, к чему можно было привыкнуть. Хуже была тишина внутри, именно та, что стояла между Баном и Капитаном. После того, как они перестали спорить, никто не произнёс ни слова, и эта тишина становилась всё тяжелее, всё плотнее, заполняя пространство, вытесняя воздух, заставляя задыхаться. Бан сидел, закрыв глаза, и слушал. Он слышал своё дыхание, оно было частое, с той сиплой ноткой, которая появлялась, когда он слишком долго находился на холоде. Он слышал, как кровь пульсирует в висках, глухо и ровно, как бьётся сердце где-то в груди. Но среди этих звуков появился ещё один, которого не было раньше. Он не сразу понял, что это, сначала принял за шум в ушах, за игру воображения, но звук повторялся, становился чётче, и наконец Бан опознал его: это была вода. Где-то в стене, или в трубе, которая тянулась через подвал, вода капала вниз, ударяясь о бетонный пол с равномерным, монотонным звуком. Кап. Кап. Кап. Бан прислушался к этому звуку, пытаясь отвлечься от всего остального, от страха, от усталости, от того неприятного разговора, который у них только что был. Но звук капель, вместо того чтобы успокоить, начинал раздражать. Он был слишком ровным, слишком навязчивым, он проникал в голову, въедался в сознание, заставлял считать, заставлял ждать следующего удара, следующего падения, следующей капли. Он не знал, сколько времени прошло. Часы, может быть, годы, а может быть, всего несколько минут, растянутых в бесконечность то ли усталостью, то ли темнотой, то ли этой сырой, давящей атмосферой подвала. Мысли в голове путались, теряли связь, превращались в бессвязный поток, в котором невозможно было выделить ни одной разумной нити. Голод напоминал о себе тупой, ноющей болью в животе, усталость наваливалась на плечи тяжёлым грузом, заставляя веки слипаться, а голову клониться к груди. Бан думал о том, что случилось сегодня. О том, как он упал в овраг, как Капитан спустился за ним, как они шли по лесу, как он рассказывал о радиации, как они вышли к посёлку, как услышали голоса, как Капитан достал пистолет, как он, Бан, вмешался, как пуля ушла в пустоту, как по ним начали стрелять, как они бежали, как он нашёл убежище, как упал с лестницы. Вся эта цепочка событий казалась ему бессмысленной и абсурдной, как плохо написанный сценарий, в котором герои совершают глупые поступки, ведущие к ещё более глупым последствиям. И вдруг его посетила мысль, от которой стало холодно, холоднее, чем от бетонной стены, чем от ледяного воздуха, чем от всего того, что он пережил за последние месяцы. Он стал плохим. Не в моральном смысле, нет, хотя и это тоже, наверное, было правдой. Он стал плохим в плане выживания. Раньше он кое-как справлялся, находил еду, прятался от опасностей, двигался в нужном направлении. Но сейчас, рядом с Капитаном, все его недостатки, все его слабости, все его неумения вылезли наружу, стали очевидными, почти комичными. Он падал в овраги, он не мог завязать шнурки, он терял ориентацию в пространстве, он не умел вовремя замолчать, когда это было нужно. И Капитан, этот странный человек, который, казалось, умел всё, тащил его за собой, как беспомощного щенка, тратил на него свои силы, свои припасы, свои патроны. Бан почувствовал, как внутри закипает знакомая злость, но эта злость была направлена не на Капитана, а на самого себя. Он злился на свою неуклюжесть, на свою глупость и беспомощность. И в этой злости было что-то такое, что начинало пугать его самого, потому что он боялся, что Капитан рано или поздно устанет, что он поймёт, что этот человек — обуза, что он не стоит тех ресурсов, которые на него тратятся, что лучше оставить его здесь, в этом подвале, и идти дальше одному. И эта мысль была страшнее всего остального. Страшнее пуль, страшнее холода, страшнее голода. Он попытался отогнать эту мысль, но она не уходила. Она въедалась в сознание, пускала корни, разрасталась, заполняла собой всё пространство внутри его головы. Бан сидел, прижавшись к стене, и чувствовал, как стены начинают давить на него. Не физически, нет, пока только на уровне ощущений, но это было уже достаточно страшно, чтобы начать паниковать. Ему казалось, что потолок опускается, что пространство сжимается, что воздух становится гуще, тяжелее, что вдохнуть полной грудью всё труднее. Он задышал чаще, пытаясь набрать в лёгкие больше кислорода, но каждый вдох давался с трудом, будто кто-то сжимал его грудную клетку, не давая расшириться. Он не сразу понял, что происходит. Сначала подумал, что это просто усталость, что организм на пределе, что ему нужно просто посидеть спокойно, и всё пройдёт. Но спокойно не получалось. Темнота вокруг стала не просто отсутствием света, она стала живой, осязаемой, она обволакивала его, сжимала и душила. Он чувствовал, как она касается его лица, рук, шеи, как проникает под одежду, как заполняет лёгкие вместо воздуха. И в этой темноте не было ничего, кроме его собственного страха, который рос, ширился, выходил из-под контроля. Сердце колотилось так быстро, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, дыхание стало поверхностным и частым, в груди, в животе, в горле — везде, где только можно было чувствовать боль. Он попытался успокоиться, вспомнить те советы, которые читал: дышать медленно, сосредоточиться на чём-то, отвлечься. Но ничего не помогало, потому что отвлекаться было не на что, кроме этого бесконечного, монотонного стука капель. Кап, кап, кап. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть что то, и вдруг понял, что его пальцы сжимают горло. Не специально, нет, просто рука сама легла на шею поверх шарфа, и пальцы вцепились в ткань, сдавливая гортань. Бан с силой отдёрнул руку, испугавшись, что задушит себя, и сделал глубокий вдох, но воздух снова не пошёл, будто в лёгких была какая-то преграда, которую невозможно было преодолеть. В груди что-то хрипело, и эти звуки были такими громкими в тишине подвала, что Бан испугался, что их услышит Капитан. Ему стало стыдно за свою слабость, за эту панику, за то, что он не мог справиться с тем, что происходило у него внутри. Он откинул голову назад, прислонившись затылком к холодной стене, и закрыл глаза. В темноте это не имело значения, но ему нужно было хоть что-то сделать, чтобы успокоиться. Пальцы дрожали, всё тело дрожало мелкой, противной дрожью, которую невозможно было остановить. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь переключить внимание на боль, но боль от ногтей была слишком слабой, она не могла перебить того ужаса, который разливался внутри. Тогда он провёл рукой по лицу снова и сдвинул шарф вниз. Ткань, грубая и тёплая, скользнула по подбородку, по губам, открывая лицо. Всё равно темно, никто не увидит. Капитан не увидит, не узнает, что Бан нарушил свою привычку, что он показал лицо, которое так тщательно прятал всё это время. Шарф упал на грудь, и холодный, спёртый воздух подвала коснулся кожи, и Бан почувствовал, как мурашки пробежали по щекам, по шее, по всему телу. Он сделал глубокий вдох и снова ничего. Воздух был, он входил в лёгкие, но ощущение удушья не проходило, будто где-то внутри, в горле, застрял ком, который невозможно было проглотить или выкашлять. Его руки тряслись всё сильнее, когда он попытался расстегнуть верхнюю пуговицу куртки, чтобы ослабить давление на шею. Пальцы не слушались, скользили по ткани, и он потратил на это простое действие целую вечность. Наконец пуговица поддалась, и он смог вдохнуть чуть глубже, но паника не отступала, она только набирала силу, подталкивая его к действию, к движению, к побегу. Бан поднялся на ноги. Колени дрожали, ноги казались ватными, и он опёрся рукой о стену, чтобы не упасть. Стена была холодной, шершавой, и это прикосновение было единственным, что напоминало ему о реальности, о том, что он всё ещё здесь, в этом подвале, а не в том страшном, сжимающемся пространстве, которое рисовало его воображение. Он постоял так несколько секунд, пытаясь выровнять дыхание, но ничего не получалось: грудь ходила ходуном, воздух вырывался со свистом, и каждый выдох был громче предыдущего. Он не знал, куда идти, но его тело знало. Оно вело его к выходу, туда, где был воздух, где было небо, где не было этих давящих стен и этого бесконечного, сводящего с ума стука капель. Бан сделал шаг, потом другой, нащупывая руками стены, чтобы не споткнуться о что-нибудь в этой кромешной тьме. Пальцы скользили по бетону, по деревянным стеллажам, по каким-то ящикам, стоящим в углу, и каждый новый предмет на его пути был как маленькая победа, как подтверждение того, что он движется в правильном направлении. Он не слышал, чтобы Капитан говорил что-то, не знал, где тот находится, не думал о том, как его действия воспримутся со стороны. В голове была только одна мысль: к выходу, к люку, наверх. Туда, где не так душно, где нет этой тьмы, которая душила его, сжимала, не давала дышать. Бан шёл, спотыкаясь, натыкаясь на стены, на какие-то предметы, которые валялись на полу, и каждый раз, когда он касался чего-то, ему казалось, что это стены сдвигаются, что они становятся ближе, что они хотят раздавить его, и он ускорял шаг, переходя на почти бег, не разбирая дороги. Наконец его руки нащупали металлические перила лестницы. Холодные, скользкие, с острыми краями, которые больно впивались в ладони даже через перчатки. Бан схватился за них, как утопающий хватается за спасательный круг, и начал подниматься, переставляя ноги со ступеньки на ступеньку. Ступеньки были узкими, скользкими от льда, который набился в щели, когда они спускались, и Бан несколько раз поскользнулся, едва не упав, но каждый раз удерживал равновесие, вцепившись в перила мёртвой хваткой. Он не слышал шагов Капитана за спиной, не знал, идёт ли тот за ним, или остался внизу, или смотрит на него из темноты. Ему было всё равно. Всё, что имело значение, — это люк, который был где-то там, наверху, за последней ступенькой, за этим проклятым металлом, который отделял его от свободы, от воздуха, от света. Он добрался до верха, упёрся руками в крышку люка и попытался приподнять её. Металл был холодным, тяжёлым, он не поддавался, и Бан навалился всем телом, чувствуя, как боль в раненом плече отзывается острой вспышкой, которая пронзила всё тело от макушки до пяток. Крышка дрогнула, но не приподнялась даже на сантиметр, и он не мог удержать её, руки скользили, мышцы отказывались работать, и крышка с глухим стуком упала обратно. Он замер, тяжело дыша, прижимаясь макушкой к холодному металлу. Снаружи было тихо, но он знал, что там, наверху, возможно, всё ещё есть люди, которые ждут, которые слышали этот стук, которые знают, что он здесь. Но он не мог думать об этом, потому что внутри, в груди, всё сжималось от паники, от страха, от этого удушья, которое не проходило, которое становилось только сильнее. Он попробовал снова, навалился всем телом, задействовал здоровую руку, пытаясь найти точку опоры, но сил не хватало. Крышка приподнялась ещё немного, но также опустилась обратно через время. Бан стоял на верхней ступеньке лестницы, прижавшись лбом к холодному металлу люка, и не мог заставить себя оторваться от этого спасительного холода. Руки, вцепившиеся в перила, уже онемели, пальцы затекли и почти не слушались, но он продолжал сжимать их с такой силой, будто от этого зависела его жизнь. В груди по-прежнему было тесно, воздух не входил в лёгкие полной грудью, и каждый вдох давался с хрипом и надрывом, с той удушающей ноткой, которая пугала его самого. Темнота вокруг не исчезла, она стала только плотнее, тяжелее, она обволакивала его со всех сторон, проникала под одежду, заполняла лёгкие вместо воздуха. Стук капель, который был слышен даже здесь, наверху, отдавался в висках глухими, болезненными ударами, и Бан не мог понять, где заканчивается этот звук и начинается его собственное сердцебиение. Кап. Кап. Кап. Каждое падение воды отзывалось внутри него, заставляло вздрагивать, сжиматься, терять контроль над собой. — Спускайся вниз, — голос Капитана прозвучал откуда-то снизу, с той ступеньки, где он замер, ожидая его. — Хватит маяться дурью. Там люди, ты выйдешь и тебя тут же убьют. И меня заодно. Бан слышал эти слова, но не мог их принять. Слова были правильными и логичными, но внутри него сейчас не было ни разума, ни логики, только глухой страх перед темнотой, перед теснотой, перед этим давящим пространством, которое, казалось, вот-вот схлопнется и раздавит его. Он сильнее сжал пальцы на перилах, чувствуя, как холодный металл впивается в ладони даже через перчатки. Пальцы не слушались, они дрожали мелкой, противной дрожью, но он не мог их разжать, не мог отпустить, не мог оторваться от этого люка, от этой щели, через которую пробивался спасительный, свежий воздух. — Байн, — снова сказал Капитан, и в его голосе появились новые нотки, но не злость, нет, скорее усталость и раздражение, но не то раздражение, которое бывает, когда человек злится на другого, а то, которое бывает, когда человек не понимает, как достучаться до того, кто заперся в себе. — Ты слышишь меня? Спускайся. Прямо сейчас. Бан не ответил. Он даже не повернул головы, не показал, что услышал. Он просто стоял, прижавшись лбом к крышке люка, и чувствовал, как холодный металл постепенно нагревается от его дыхания, как на нём появляется тонкая плёнка инея, которая тут же тает, превращаясь в капельки воды. Где-то в глубине сознания промелькнула мысль о том, что это смешно, что он, взрослый человек, который видел смерть, который пережил катастрофу, который потерял всё, успугался темноты и сжатого пространства, как маленький ребёнок. Но эта мысль утонула в панике, которая поднималась изнутри, затапливала всё вокруг, не оставляя места ни для чего другого. Он услышал, как Капитан вздохнул. Тяжело и глубоко, с той ноткой, которая бывает у людей, когда они принимают какое-то решение, которое им не нравится, но которое они вынуждены сделать. Бан ждал, что Капитан снова скажет что-то, но тот молчал, и это молчание было страшнее любых слов. Тишина стояла в подвале, нарушаемая только стуком капель и его собственным дыханием, и в этой тишине Бан вдруг почувствовал, что давление на него ослабло. Капитан больше не давил и не требовал. Он просто стоял на ступеньку ниже и молчал. Бан почти обрадовался этому. Ему показалось, что Капитан сдался, что он понял: Бана не переубедить, не заставить спуститься, что он просто оставит его в покое, и тогда он сможет сделать то, что хочет, — открыть люк, вылезти наружу, вдохнуть свежий воздух полной грудью, даже если это будет стоить ему жизни. Он уже начал разжимать пальцы, готовясь снова попробовать приподнять крышку, как вдруг почувствовал, что к его виску приставили что-то круглое, металлическое и удивительно тёплое. Бан замер, перестал дышать, перестал моргать, перестал думать. Он не сразу понял, что это такое. Сначала ему показалось, что это просто галлюцинация, плод его больного воображения, которое рисовало самые страшные картины. Но тепло, которое исходило от этого предмета, было настоящим, оно проникало сквозь кожу, сквозь висок, заставляя кровь быстрее бежать по сосудам. Тепло было приятным, почти ласковым, но в этом тепле было что-то пугающее, что-то, что заставляло сердце биться ещё быстрее, что перехватывало дыхание сильнее, чем паника. Пистолет. Капитан приставил пистолет к его виску. Бан понял это не сразу, а через несколько долгих секунд, когда его мозг наконец обработал информацию, сопоставил факты и выдал результат. Пистолет был горячим потому, что из него стреляли. Совсем недавно, из этого пистолета вылетела пуля, которая должна была убить кого-то из тех людей, что гнались за ними. Пуля ушла в пустоту, пистолет нагрелся, и теперь этот жар, который ещё не успел остыть, прижимался к его виску, оставляя на коже ощущение чего-то чужого, враждебного и смертельного. — Спускайся, — голос Капитана прозвучал совсем близко. Но в нем небыло раздражения, в этом голосе была сталь, та сталь которая говорила о том, что пистолет в руке Капитана — это не просто демонстрация силы, а последнее средство, которое он готов применить, если Бан не подчинится. Бан не шевелился. В голове было пусто и шумно одновременно, мысли разбегались, не желая собираться в единый поток. Он пытался понять, что происходит, пытался осознать, что Капитан, который спас его, теперь угрожает ему оружием. Но осознание не приходило, потому что реальность была слишком абсурдной и слишком неправильной. — Я не шучу, — сказал Капитан, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным. — Ты сейчас спустишься вниз, или я выстрелю.