Зима внутри

Бан вцепился в протянутую руку, чувствуя, как пальцы Капитана смыкаются вокруг его ладони. Хватка оказалась твердой и уверенной, и Бан позволил себе на секунду расслабиться, перекладывая вес на чужую силу. Его подтянули вверх одним плавным, расчетливым движением, без рывка и лишнего напряжения, и он перевалился через край, упал на колени в мягкий снег, тут же отодвигаясь в сторону, чтобы освободить место. Капитан уже стоял рядом, отряхивая перчатки, и взгляд его был устремлен куда-то вдаль, туда, где за голыми кронами деревьев угадывалась линия горизонта. Бан тоже поднялся на ноги, стряхивая снег с коленей, и боль в простреленной руке отозвалась тупой, пульсирующей волной, которая прошла от плеча до самых кончиков пальцев. Он замер на секунду, пережидая, пока спазм отпустит, потом поправил сползший набок шарф, натянул его повыше, закрывая щеки и подбородок, и только тогда позволил себе оглядеться по сторонам. Вокруг них был лес. Не тот парк или лесополоса, которые встречались на окраинах города, а настоящий, старый лес, которого не касалась рука человека уже много десятилетий, а может быть, и столетий. Деревья здесь стояли плотно, их голые кроны тянулись в серое, низкое небо, переплетаясь ветвями в сплошной черный узор, который казался бесконечным, уходящим во все стороны сразу. Это были не молодые посадки с ровными стволами и правильными рядами, а старые, могучие деревья с толстыми, искривленными ветками, покрытыми слоем льда, блестевшего в скудном свете, пробивавшемся сквозь плотную облачность. Березы с обломанными вершинами, осины с черными, глубокими трещинами на коре, несколько старых сосен, которые держались здесь вопреки всему, их иголки давно опали, оставив голые, мертвые ветви. Под ногами снег был глубоким, по колено, и в нем утопали сухие ветки, куски коры, прошлогодние шишки и все то, что лес сбрасывает с себя перед долгой зимой, готовясь к смерти или ожидая потепления, которое, возможно, уже никогда не наступит. Бан посмотрел на свои ботинки. Левый шнурок, который Капитан завязал с утра, держался крепко, и этот маленький, незначительный факт почему-то задержался в сознании дольше, чем следовало. Он пошевелил стопой ноги в ботинке, проверяя, не замерзла ли она, и подумал о том, что шарф на шее давно уже почти прирос к нему. Он чувствовал его грубую, шершавую ткань, прилипшую к подбородку и губам, чувствовал тепло собственного дыхания, которое отражалось от шерсти и возвращалось обратно, согревая лицо, и этот замкнутый круг был единственным, что напоминало ему о том, что он еще жив и что он все еще может дышать. Капитан стоял рядом, глядя в ту сторону, откуда они пришли. Овраг, из которого они только что выбрались, тянулся внизу, едва заметный под слоем снега, и его край был отмечен редкими кустами, торчащими из сугробов. Он стоял неподвижно, и только пар от дыхания, вырывавшийся из-под маски, выдавал в нем живого человека. — Где мы? — спросил Бан, и голос его прозвучал глухо, приглушенно в тишине леса, которая казалась уж слишком плотной. Капитан не ответил. Он расстегнул сумку, висящую на плече, и достал карту, сложенную в несколько раз. Карта была старой, с выцветшими, почти неразличимыми красками, на сгибах истертой до дыр, настолько, что в некоторых местах бумага стала почти прозрачной. Но Капитан обращался с ней так бережно, будто это был последний экземпляр на земле и единственная нить, связывающая их с миром, который когда-то существовал. Он развернул ее, держа в руках, и склонился над ней, пытаясь сориентироваться, сопоставить то, что было нарисовано на этом клочке бумаги, с тем, что он видел вокруг. Бан смотрел на его руки в темных перчатках, на карту, которая шелестела на ветру, на его профиль, освещенный скудным светом, пробивающимся сквозь облака. Капитан водил пальцем по листу, отыскивая какие-то ориентиры, какие-то точки, которые могли бы подсказать, где они находятся, но вокруг не было ничего, кроме леса. Лес тянулся во все стороны, одинаковый, безликий, без единой приметы, по которой можно было бы определить направление или расстояние. — Слишком темно, — сказал Капитан, поднимая голову. — Мне нужно больше света. Он огляделся, окидывая взглядом пространство вокруг, и направился к краю оврага, туда, где деревья расступались, образуя небольшой просвет, свободное пространство между стволами, через которое пробивалось больше света, чем в гуще леса. Бан пошел за ним, стараясь ступать в следы, которые оставлял Капитан, потому что снег здесь был глубоким, рыхлым, и идти по целине, проваливаясь по колено, было тяжело, каждый шаг требовал усилий, от которых начиналиболеть ноги и сбивалось дыхание. Они вышли к месту, где овраг делал изгиб, образуя естественную террасу, и здесь деревьев почти не было. Только несколько молодых берез, склонившихся под тяжестью снега, их стволы были изогнуты почти до земли, и старый, сломанный пополам ствол, который когда-то был сосной, а теперь торчал из сугроба обломком, покрытым лишайником и мхом, замерзшим и твердым, как камень. Капитан остановился здесь, достал маленький фонарик, висевший у него на поясе, и включил его. Свет был слабым, желтоватым, батареи садились, и он мерцал, то разгораясь, то затухая, но его хватило, чтобы осветить карту, которую Капитан снова развернул. Бан подошел ближе и встал рядом, заглядывая через плечо. На карте были обозначены дороги, дома, какие-то строения, реки и холмы, но все это было нарисовано в том, старом мире, который исчез много месяцев назад, стертый с лица земли вместе с городами и людьми. Теперь эти линии и точки были просто воспоминаниями, не имеющими ничего общего с реальностью, которая их окружала, с этим лесом, который рос сам по себе, не обращая внимания на то, что было нарисовано на бумаге. Капитан водил пальцем по карте, его губы под маской шевелились, и Бан видел, как его почти синие глаза скользят по линиям, пытаясь найти что-то, что можно было бы соотнести с тем, что они видели вокруг. Но вокруг не было ничего, что можно было бы нанести на карту. Только лес, бесконечный, одинаковый, и серое небо над головой, которое не давало никакой подсказки. — Это не парк, — сказал Капитан, наконец, выпрямляясь и выключая фонарик. — Это лес. Мы где-то на окраине города, но точно сказать, где именно, я не могу. Тут все слишком одинаковое. Он сложил карту, аккуратно, по старым, уже намеченным сгибам, и спрятал ее обратно в сумку, застегнул замок, проверил, надежно ли закреплено. Бан смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается знакомая вина, которая была его постоянным спутником последние месяцы. Не перед собой, нет, перед Капитаном. На то, что он не смотрел под ноги, что позволил себе отвлечься, что вляпался в эту дурацкую историю, которая теперь стоила им времени и сил, которых и так было в обрез. Если бы он был внимательнее, если бы не упал, они бы уже вышли на нужную дорогу, они бы были ближе к цели, они бы не стояли сейчас по колено в снегу, не зная, куда идти. Он провел рукой по шарфу, поправляя его, хотя тот и так сидел плотно, и подумал о том, что Капитан мог бы его бросить. Мог бы уйти, оставить его в том овраге, и никто бы не узнал, никто бы не спросил. Это было бы разумно, логично и правильно. Один человек идет быстрее, один человек тратит меньше ресурсов, один человек привлекает меньше внимания. Но Капитан не ушел, он спустился в овраг, он ждал, пока Бан соберется, он нашел выход и помог подняться. И зачем? Какой в этом смысл? Что он хотел получить от этого никчемного, раненого, вечно огрызающегося человека, который только и умеет, что падать в овраги и путаться под ногами? — Зачем я тебе? — спросил Бан, и голос его прозвучал резче, чем он хотел, в нем появились те нотки, которые обычно отпугивали людей, заставляли их держаться на расстоянии. — Зачем ты помогаешь? Что ты хочешь от меня получить? Капитан, который уже собирался идти дальше, замер. Он стоял к Бану вполоборота, его лицо было скрыто маской, и только глаза смотрели в упор, изучающе и пристально, так, как он смотрел на карту несколько минут назад. Бан ждал, что он промолчит, что отвернется и пойдет дальше, как делал уже много раз, когда вопрос казался ему неуместным или ответ не имел значения. Но Капитан молчал дольше обычного, и в этой паузе было что-то новое, что-то, чего Бан не замечал в нем раньше. — Мне рассказали, — вдруг сказал Капитан. — В определенном месте этого города есть здание. В нем хранится несколько вариантов решения нашей «проблемы». Например, карта с обозначениями поселений выживших, может быть, еще что-то. Я не знаю точно, что там, но это единственная зацепка, которая у меня есть. И зная людей, которые работали на этом здании, это все так просто не достать. Лучше это сделать с кем то, чем в одиночку.  Бан смотрел на него, и слова долетали до его сознания с задержкой, будто они шли не по воздуху, а сквозь толстый слой льда, который нужно было пробить, чтобы понять смысл. Карта, поселения выживших, решение проблемы. Он открыл рот, чтобы спросить, о чем, собственно, говорит этот человек, что за проблема, какое решение, но Капитан уже смотрел на него, и Бан забыл, что хотел сказать, потому что в этом взгляде было что-то, что заставляло замолкать, не задавать лишних вопросов, просто принимать информацию как данность. — У нас плохое положение, — вновь отозвался Капитан. — Мы как минимум стоим в лесу, по колено в снегу, не знаем, сколько нам идти до ближайшего ориентира, а начинает темнеть. Нам нужно идти дальше.  Он развернулся и пошел вперед, выбирая направление скорее всего наугад, но шел он так уверенно, будто знал, куда ведет. Бан постоял еще секунду, глядя ему в спину, чувствуя, как внутри все кипит от невысказанных вопросов, от странного, липкого чувства, которое он не мог назвать и которое не давало ему просто выругаться и забыть. Потом он глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает горло и легкие, и зашагал следом, стараясь не отставать, хотя ноги уже начинали гудеть от усталости. Идти стало гораздо тяжелее. Снег здесь был глубже, чем внизу, в овраге, мягче и рыхлее, и ноги проваливались в него по колено, а иногда и выше, когда под слоем свежего снега попадалась яма или упавшее дерево, скрытое белой пеленой. Каждый шаг требовал усилий, икры горели огнем, дыхание сбивалось, превращаясь в хриплый, надрывный свист, который вырывался из груди. Бан иногда поглядывал на спину Капитана, который шел впереди, прокладывая дорожку, оставляя за собой глубокие, четкие следы, и понимал, что тот делает это нарочно, чтобы ему, Бану, было легче идти, чтобы он мог ставить ноги в уже утрамбованный снег, а не проваливаться в целину. Эта мысль ударила больнее, чем удар о лед и больнее, чем ранение, которое все еще давала о себе знать тупой пульсацией. Бан ведь никогда не просил о помощи. Он не хотел, чтобы о нем заботились, не хотел быть обузой, балластом, тем, кого приходится тащить. Он хотел быть тем, кто тащит сам или хотя бы тем, кто идет наравне. Но сейчас он плелся сзади, с трудом переставляя ноги, и каждый раз, когда его ботинок попадал в след, оставленный Капитаном, он чувствовал себя маленьким, никчемным, слабым, и эта слабость была хуже любой боли. Лес вокруг них темнел с каждой минутой, с каждым шагом, с каждым вздохом. Серый свет, который еще час назад был достаточно ярким, чтобы различать деревья в десяти шагах, теперь превратился в сумерки, густые и плотные, которые сгущались между стволами, заполняли все пространство, делая его вязким, непроглядным. Деревья, которые раньше казались просто черными, теперь стали сплошной стеной, их стволы сливались друг с другом, ветви переплетались в сплошной узор, и Бан с трудом различал Капитана впереди, только его силуэт, который то появлялся, то исчезал, сливаясь с тенями, растворяясь в темноте. Он не понимал, как Капитан ориентируется в этой темноте. Тот шел ровно, не сворачивая, не замедляясь, не колеблясь, будто видел дорогу, которая была скрыта от всех остальных, будто под снегом у него была карта, которую он мог читать с закрытыми глазами. Бан пытался смотреть по сторонам, пытался запомнить деревья, повороты, какие-то приметы, но все было одинаковым, и через несколько минут он уже не мог сказать, в какую сторону они идут и сколько прошли, и был ли этот лес таким же, как тот, через который они шли час назад, или это был уже другой лес. — Может ты включишь фонарик? Так же хотя бы будет видно куда мы идём. — спросил Бан, когда темнота стала совсем непроглядной, и он уже почти не видел Капитана, только слышал его шаги и тяжелое, размеренное дыхание. Капитан остановился. Бан чуть не налетел на него, затормозив в последний момент, поскользнулся на льду, припорошенном снегом, едва удержал равновесие, выставив здоровую руку, и увидел, как тот поворачивается к нему. Вот что за идиотская у него была привычка так резко тормозить? Но в темноте лица не было видно, только глаза, которые блестели в скудном свете, пробивающемся сквозь облака, два холодных, неподвижных огонька. — Нет, — сказал Капитан. — Нас могут увидеть. Мародеры… ну… или каннибалы. Бан замер. Слово ударило по нему, как удар током, заставив забыть об усталости, о боли в руке, о холоде, который пробирался под одежду и выстуживал тело. Он смотрел на Капитана, пытаясь разглядеть его лицо, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно, но лицо Капитана было скрыто маской, а глаза были просто глазами, в которых ничего нельзя было прочитать. — Каннибалы? — переспросил Бан, и голос его прозвучал глухо, но он не мог это контролировать. Он надеялся, что ослышался, что Капитан сказал что-то другое, что это просто игра воображения, порожденная голодом и усталостью, что такого не может быть, не должно быть, что люди не могут опуститься до такого. Капитан на секунду задержал на нем взгляд, и в этой задержке было что-то, что Бан не мог объяснить. Потом он отвел глаза и заговорил, и голос его был таким же ровным — Мне всё интересно, — сказал он, — как ты выживал в последнее время. Ты не знаешь местной фауны, плохо ориентируешься, совсем не имеешь навыков выживания. Чем ты занимался всё это время?  Бан почувствовал, как внутри вспыхнула обида, которая поднималась из самого нутра и застилала взор. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. — Ну вот выжил как то, — сказал он, и голос его прозвучал резко и с вызовом, с той самой ноткой, которая всегда помогала ему держать дистанцию с людьми. — Я, может быть, и неудачливый выживальщик, но я достаточно умный, чтобы не сдохнуть в первую неделю. Именно поэтому я все еще здесь, перед тобой, разговариваю с тобой, а не лежу в сугробе где-нибудь. Капитан не ответил сразу. Он стоял, глядя на Бана, и в темноте его глаза казались двумя льдинками, вмерзшими в серый, промозглый воздух. Молчание затягивалось, становясь плотным, почти осязаемым, и Бан чувствовал, как его собственное раздражение, только что вспыхнувшее ярким, обжигающим пламенем, начинает угасать под этим спокойным, неморгающим взглядом, превращаясь в пепел, который оседал где-то в груди тяжелым и липким осадком. — Умный, значит, — повторил Капитан, и в его голосе не было насмешки, но и одобрения тоже не было, только простая констатация факта, которую он, видимо, принимал к сведению. — Умный и раненый человек, без запасов, без карты, без оружия, идущий по лесу в полной темноте за человеком, которого знает меньше недели. Звучит как очень умный план. Бан открыл рот, чтобы огрызнуться, чтобы сказать что-то колкое, обидное, то, что обычно выводило людей из себя и заставляло их либо нападать, либо отступать. Но слова застряли в горле, потому что он вдруг с удивительной, почти болезненной ясностью понял, что Капитан прав. Абсолютно и безоговорочно, до тошноты прав. Он, Бан, который считал себя умнее других, который привык смотреть на людей сверху вниз, который презирал тех, кто не мог понять элементарных вещей, сейчас выглядел полным идиотом. Он шел за человеком, которого не знал, в никуда.  — У меня не было выбора, — сказал Бан, и голос его прозвучал глухо, с той надорванной ноткой, которая появлялась, когда он говорил правду, а не прятался за привычной злостью. — Если бы ты меня не спас, я бы сдох в том торговом центре. Или эти уроды нашли бы меня раньше, чем я успел бы подохнуть от потери крови. Так что да, я пошел за тобой. Потому что это был единственный вариант не сдохнуть сразу. Может, это и не самый умный план, но он работал до сегодняшнего дня. Капитан слушал, не перебивая, и Бан видел, как его голова чуть склонилась набок, это был тот самый жест, который появлялся, когда Капитан не понимал чего-то или пытался разобраться в том, что выходило за пределы его привычной логики. Бан замолчал, чувствуя, как его собственные слова повисают в холодном воздухе, превращаясь в облачка пара, которые тут же таяли, растворяясь в темноте. — Работал, — сказал Капитан, наконец, и в его голосе не было вопроса. — Но ум и выживание — это ведь разные вещи. Ты можешь рассчитать траекторию полета пули, но не понять, что человек, который улыбается тебе, держит нож за спиной. Твой ум не поможет тебе против людей и против той же радиации. Бан услышал последнюю фразу, и что-то внутри него дернулось и напряглось, он смотрел на Капитана, пытаясь понять, что тот имел в виду, говорил ли он вообще о радиации или просто использовал это слово как метафору, как символ всего того, что убивало людей в этом новом мире — не только физически, но и морально, превращая их в зверей, в тех самых каннибалов, о которых Капитан упомянул минуту назад. — Против радиации? — переспросил Бан, и его голос прозвучал тише, чем он хотел, в нем появилась та осторожная, почти испуганная нотка, которую он ненавидел в себе и которую никогда не мог до конца скрыть. — А что с радиацией? Капитан молчал, и в этом молчании было что-то, от чего у Бана по спине побежали холодные и противные мурашки. Он смотрел, как Капитан достает из сумки фонарик, но не включает его, а просто держит в руке, будто взвешивая что-то, принимая какое-то решение. Вокруг них сгущалась темнота, лес становился плотнее, деревья надвигались со всех сторон, и Бан чувствовал, как его собственное дыхание становится чаще, поверхностнее, будто воздух вокруг заканчивался, вытесняемый чем-то тяжелым и липким, что поднималось из глубины, из того самого места, где он хранил все свои страхи, все свои воспоминания, все то, что не давало ему спать по ночам. — Ты же биоинженер, — сказал Капитан, наконец, и в его голосе появилась та спокойная, уверенная интонация, с какой он, наверное, когда-то допрашивал подозреваемых, задавая вопросы, на которые уже знал ответы. — Ты должен знать, как это работает. Радиация вроде была и в обычное время, но ее фон был меньше и не воспринимался организмом как угроза. Теперь все изменилось. Или нет? Бан замер, он смотрел на Капитана, на его силуэт, едва различимый в темноте, на его руки, сжимающие фонарик, на его глаза, которые смотрели откуда-то из-под капюшона. — Что?… — начал Бан, но тут же оборвал мысль, закончив только на этом вопросе  Капитан не ответил. Он просто стоял и смотрел, и в этом взгляде не было угрозы, не было давления, но Бан чувствовал себя так, будто его раздели догола, выставив на всеобщее обозрение все шрамы, все рубцы, всю ту грязь, которая въелась в кожу и которую невозможно было отмыть, как бы сильно он ни тер. — Радиация, — сказал Капитан, и его голос был спокойным. — Ты говорил, что умный. Объясни тогда. Как это работает сейчас? Мы в опасности или нет? Бан смотрел на него, и в голове у него было пусто и шумно одновременно. Где-то на периферии сознания билась мысль о том, что этот человек знает больше, чем говорит, что он, возможно, знает, кто такой Бан на самом деле, что он ведет его не просто так, что у него есть цель, о которой Бан даже не догадывается. Но эта мысль тонула в другом, более сильном, более древнем чувстве — в желании объяснить, рассказать, доказать, что он не просто никчемный выживальщик, который не умеет разжечь костер и ориентироваться в лесу, что его ум, его знания, его проклятые мозги, которые он так ненавидел в последние месяцы, все еще чего-то стоят. — Ну… В фоне атмосферы сейчас максимум альфа-частицы, — сказал Бан, и голос его, поначалу тихий и неуверенный, постепенно креп, набирал силу, становясь тем самым, каким он был когда-то, в лаборатории, когда объяснял коллегам результаты экспериментов или спорил с начальством о методах исследований. — Они проникают совсем неглубоко, напрмер, лист бумаги может их остановить. Но если они попадают через раны, через слизистые, через открытые участки кожи, они скапливаются в организме и поражают его изнутри. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, и посмотрел на Капитана. Тот стоял неподвижно, и Бан не мог разобрать, слушает он или нет, понимает или просто ждет, когда этот поток информации закончится. Но он продолжал, потому что не мог остановиться, потому что хотелось доказать, что он чего то стоит в этом мире.  — Бета-частицы уже сильнее. У них больше проникающая способность. Их может остановить тонкий лист металла, несколько сантиметров пластика, но если они попадают в организм, они тоже накапливаются, повреждают ткани, вызывают лучевую болезнь. Но сейчас в воздухе их практически нет. Они осели в первые дни, смешались с грунтовыми водами, осели в почве. На поверхности они есть, но не в таких концентрациях, чтобы получить острое отравление за короткое время. Он снова замолчал, переводя дыхание, и в этот момент Капитан, который до сих пор стоял неподвижно, чуть повернул голову, и Бан понял, что тот смотрит на него. Не на лес, не на темноту вокруг, а прямо на него, и в этом взгляде было что-то, что заставило его продолжить, хотя горло уже саднило от холодного воздуха, а язык казался деревянным и непослушным. — Ну а самое страшное это гамма-лучи, — сказал Бан, и голос его упал почти до шепота, потому что это слово было для него не просто научным термином, а символом всего того, что случилось, всего того, что он натворил, всего того, что унесло миллионы жизней в один день. — Их не останавливает ничего. Ни бетонные стены, ни свинцовые экраны, ни многометровый слой земли. Они проходят сквозь все, разрушают клетки, разрывают молекулы ДНК, убивают за секунды, за минуты, за часы, в зависимости от дозы. На самом предприятии, где был взрыв, их концентрация была чудовищной. Но это было в момент взрыва. Сейчас они рассеялись. Остались только в эпицентре, в зоне отчуждения, куда никто не ходит, потому что там только смерть. Он замолчал. Воздух вырывался из груди короткими, хриплыми толчками, и Бан чувствовал, как мелко дрожат его руки, которые он спрятал в карманы куртки, чтобы Капитан не увидел, чтобы не дать ему лишнего оружия, которое тот мог бы использовать против него. В голове было пусто и тихо, и только одна мысль билась где-то на периферии, как птица, попавшая в клетку: зачем он это сказал, зачем он вообще открыл рот, это ведь еще подталкивает его к секрету, который он скрывает. Он посмотрел на Капитана, ожидая вопросов, ожидая, что тот спросит, как он может быть так уверен, был ли он там, на том предприятии, в тот день, когда мир рухнул. Но Капитан молчал, он стоял, глядя на Бана, и в его глазах, насколько можно было разглядеть в темноте, не было ни удивления, ни подозрения, ни того страшного, леденящего узнавания, которого боялся Бан. Было что-то другое, чему Бан не мог подобрать названия, что-то, что заставило его выдохнуть и почувствовать, как напряжение, которое скручивало его последние часы, начинает понемногу отпускать, таять, как снег под первыми лучами весеннего солнца. — Значит, нам не грозит опасность? — спросил Капитан, и в его голосе не было того вопроса, а скорее сам факт, который он, видимо, принял как данность, не требующего дополнительных подтверждений. Бан кивнул, хотя понимал, что в темноте Капитан вряд ли видит его движение. — Только если нет открытых ран, через которые можно заразиться. — Он посмотрел на свою руку и вдруг подумал о том, что эта рана, полученная от пули, от того человека, который хотел его убить, может стать для него смертельной не из-за самой пули, а из-за того, что в нее могла попасть зараженная пыль, осколки, грязь. — И если мы не пойдем в эпицентр, конечно. Но туда никто в здравом уме не пойдет. Там все мертво и останется мертвым еще сотни лет. Капитан кивнул, и Бан увидел, как его фигура чуть расслабилась, будто он получил подтверждение тому, что и так знал, но хотел услышать от того, кто разбирается в этом лучше. Он убрал фонарик обратно в сумку, застегнул замок, поправил лямку на плече. — Теперь понятно, почему ты не боишься радиации, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, но и одобрения тоже не было. Просто факт, который он принял и отложил в копилку знаний об этом странном человеке, который шел за ним через лес в полной темноте. Бан хотел сказать, что он не боится, потому что бояться уже не имеет смысла, потому что он уже был ранее в эпицентре, работал там, потому что он маловероятно, но уже получил свою дозу, и она, возможно, убивает его медленно, день за днем, месяц за месяцем, и никакая другая радиация ему уже не страшна. Но он не сказал этого, он просто стоял, глядя на Капитана, и чувствовал, как холод пробирается под одежду, как ноги немеют от долгого стояния в снегу, как рука начинает ныть с новой силой, напоминая о себе тупой, пульсирующей болью. — Нам нужно идти, — сказал Капитан, нарушая затянувшееся молчание. — Сейчас главное это выйти из леса до того, как стемнеет совсем. Там, где есть открытое пространство, легче ориентироваться. А в лесу в полной темноте мы можем кружить на одном месте до утра. Он развернулся и пошел вперед, и Бан пошел за ним, потому что идти было единственным, что он мог сейчас сделать, единственным, что давало ему иллюзию контроля над ситуацией, которая давно уже вышла из-под контроля. Ноги ступали в следы, оставленные Капитаном, и Бан смотрел на его спину, на темную куртку, на красные вставки на вороте, которые даже в этой темноте казались слишком яркими, слишком живыми, слишком человеческими для этого мертвого, серого мира. Он думал о том, что Капитан, наверное, знает больше, чем говорит, что у него есть какая-то цель, о которой Бан даже не догадывается, что он, возможно, не просто выживший, бредущий по лесу в поисках карты с отмеченными поселениями, а кто-то другой, с другой историей, с другим прошлым, которое он так же тщательно скрывает, как Бан скрывает свое лицо под шарфом. Но он не спрашивал, потому что спрашивать было бесполезно, потому что Капитан не ответил бы, или ответил бы так, что вопросов стало бы только больше. Он просто шел, переставляя ноги, чувствуя, как снег хрустит под подошвами, как ветер бьет в лицо, пробираясь под шарф, как холод сковывает тело, делая его тяжелым, неповоротливым, почти неживым. Они шли молча. Темнота вокруг стала совсем непроглядной, и Бан уже не видел ничего, кроме смутного силуэта Капитана, который маячил впереди, то исчезая, то появляясь снова. Снег под ногами был глубоким, рыхлым, и каждый шаг давался с трудом, ноги вязли, ботинки наполнялись холодной влагой, которая пробиралась сквозь ткань и заставляла пальцы неметь, терять чувствительность. Бан чувствовал, как усталость наваливается на плечи тяжелым, давящим грузом, как веки становятся свинцовыми, как мысли путаются, теряют связь с реальностью, превращаясь в бессвязный поток. — Ты был в группе? — вдруг спросил Капитан, не оборачиваясь, и голос его прозвучал глухо, приглушенно в тишине леса, которая была такой плотной, что казалось, ее можно было потрогать руками. Бан не сразу понял, о чем он спрашивает. Мысли текли медленно, и ему пришлось повторить вопрос про себя несколько раз, прежде чем смысл дошел до сознания. — Нет, — сказал он, и голос его прозвучал больно сипло. — Я был один. Капитан помолчал. Они прошли еще несколько шагов, и Бан услышал, как хрустит снег под его ногами, как скрипят ветки, которые тот отводит в сторону, чтобы они не хлестали по лицу, как поскрипывает лямка сумки в такт движениям. — Почему? — спросил Капитан. Бан не знал, что ответить. Правда была слишком тяжелой, слишком страшной, чтобы произносить ее вслух, чтобы выпускать ее в этот холодный и темный лес, где слова замерзали на лету и падали на снег ледяными осколками. Он боялся, что если скажет, почему он не присоединился ни к одной группе выживших, Капитан посмотрит на него по-другому. Не так, как смотрел раньше, а с тем самым выражением, которое Бан видел на лицах людей в первые дни после катастрофы, когда они узнавали, кто он и что сделал. Он боялся осуждения, боялся ненависти, боялся, что его убьют, как только узнают правду. Он боялся, что Капитан оставит его здесь, в этом лесу, одного, и это будет страшнее, чем любая смерть, страшнее, чем пуля, страшнее, чем каннибалы, о которых он узнал несколько минут назад. Он промолчал. Просто шел дальше, переставляя ноги, проваливаясь в снег, спотыкаясь о корни и ветки, которые тянулись из-под снега, хватали за ботинки, пытались удержать, и чувствовал, как молчание между ними становится тяжелым, плотным, почти осязаемым, как стена, которая вырастает между ними. Но Капитан не настаивал, он просто вел Бана дальше, прокладывая дорожку, оставляя следы, по которым можно было идти, не проваливаясь по пояс, не тратя лишние силы. Они шли так долго, что Бан перестал чувствовать время. Может быть, прошел час, может быть, два, а может быть, всего несколько минут, искаженных усталостью и темнотой. Он смотрел на спину Капитана, которая тонула в темноте, сливалась с деревьями, становилась частью этого леса, и думал о том, что этот человек, наверное, мог бы идти так вечно, не уставая, не останавливаясь, просто переставляя ноги, пока не достигнет цели. И в этом было что-то страшное, что-то, от чего у Бана сжималось сердце, что-то, что напоминало ему о том, что Капитан — это не просто человек, это что-то другое, что-то, что уже прошло ту грань, за которой начинается что-то, чему нет названия. Лес начал редеть. Деревья стали появляться реже, между ними было больше пространства, и небо над головой стало светлее, хотя оно по-прежнему было серым, низким, тяжелым и давящим. Бан заметил это не сразу, только когда понял, что может различать очертания стволов в нескольких шагах от себя, а не только того, что прямо перед носом, и что силуэт Капитана стал четче, не растворяется в темноте так быстро. Они вышли к окраине леса неожиданно. Один шаг — и вокруг еще были деревья, их голые ветви тянулись к небу, как руки утопающих, следующий — и они уже стояли на открытом пространстве, глядя на длинную улицу, застроенную одноэтажными домами. Это был дачный поселок, каких много было на окраинах городов, с деревянными домами, маленькими участками, заборами, которые давно повалились или покосились под тяжестью снега и времени. Снег здесь был плотнее, утоптанный ветром, который гулял по открытому пространству, не встречая преград, и идти стало легче, ноги не проваливались так глубоко. Бан прибавил шагу и поравнялся с Капитаном, идя с ним в ногу, чувствуя, как внутри поднимается странное, непривычное чувство, похожее на облегчение, но не совсем, на что-то, что он не мог назвать. Лес остался позади, и это уже было маленькой победой, маленьким шагом к тому, чтобы выбраться из этого лабиринта смерти и холода, который тянулся бесконечно. — Каннибалы, — сказал Бан, возвращаясь к разговору, который был прерван несколько часов назад, когда темнота и усталость заставили замолчать. — Ты сказал про каннибалов. Расскажи что знаешь  Капитан шел молча, глядя прямо перед собой, и Бан уже подумал, что тот снова ушел в свои мысли, из которых его не вытащить. Но потом Капитан повернул голову и посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то, что заставило Бана насторожиться. — Ну что говорить то… появились они само собой, — сказал Капитан. — Люди узнали, конечно, и не хотели пускать их в лагеря. Кто захочет жить рядом с тем, кто ест людей? Так они и собрались вместе, заняли свою территорию, и если тебя туда увезут, считай, что пропал. Бан смотрел на Капитана, он конечно знал, что мир после катастрофы стал другим, жестоким, страшным, но даже в этом знании была какая-то наивность, какая-то детская вера в то, что человек не может опуститься так низко, что есть какие-то границы, которые нельзя переступить. — Почти все, кто охотится на людей на улице, — продолжал Капитан, — отвозят их именно туда. Продают каннибалам. Это такой бизнес, если можно так сказать, потому что люди всегда нужны были, даже как ресурс. Бан почувствовал, как по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с морозом. Он вспомнил ту погоню, тех людей, которые преследовали его по городу, их деловитые голоса, их спокойствие, с которым они шли за ним по пятам, их уверенность в том, что они его поймают. Он думал, что они просто мародеры, что им нужны его вещи, его жалкие припасы, его сумка. Он не знал, не думал, что может быть что-то хуже, что может быть то, от чего лучше умереть на месте, чем попасть в руки таких людей. ————————————————————— Они шли по заснеженной улице дачного поселка, и Капитан неотрывно смотрел вперед, туда, где дорога делала плавный поворот и уходила вниз, к замерзшей реке. Вопросы Байна все еще висели в воздухе, но он не спешил на них отвечать, потому что его мысли были заняты другим, а именно тем странным фактом, что человек, который шел сейчас рядом с ним, вообще смог выжить. Это казалось чем-то из области абсурда. Капитан перебирал в голове все, что узнал о Байне за последние дни: его неспособность ориентироваться на местности, отсутствие элементарных навыков выживания, полное непонимание того, какие опасности подстерегают в этом новом мире. Он не умел читать следы, не разбирался в том, как разжечь костер в сырую погоду, как найти воду, как определить направление. Этот человек был ученым до мозга костей, привыкшим работать с теориями, формулами и лабораторным оборудованием, но совершенно беспомощным перед лицом суровой реальности. И при этом он выжил. Капитан вспомнил свой разговор с ним несколько дней назад, в тот вечер, когда они сидели у костра в заброшенной квартире, и он спросил его напрямую: «Кем ты работал? До всего этого, я имею в виду». Байн тогда замешкался, отвел взгляд, и в его голосе появилась та напряженная, сдавленная нотка, которая всегда возникала, когда разговор заходил о прошлом. «Биоинженером. Я был биоинженером. Работал в лаборатории» — ответил он, и Капитан тогда не придал этому особого значения. Но теперь, оглядываясь назад, он понимал, что этот ответ был лишь верхушкой айсберга, той малой частью правды, которую Байн был готов раскрыть, чтобы скрыть остальное. Он не мог понять, как этот человек выжил. Месяцы, почти год в этом аду, среди холода, голода, мародеров и тех, кого он назвал каннибалами, и этот человек каким-то чудом остался жив. Он должен был умереть в первую же неделю, стать добычей для кого-то более сильного, более приспособленного, более жестокого. Но он не умер, он сейчас стоял здесь. Капитан подумал о том, что, возможно, дело было не в навыках. Возможно, Байну просто везло. Слепое, глупое и необъяснимое везение, которое позволяло ему уходить от пуль, проходить мимо засад, находить еду в пустых домах. Но это объяснение казалось слишком простым и удобным, чтобы быть правдой. В этом мире везение кончалось быстро, и те, кто полагался только на него, долго не жили. А потом тот разговор о радиации. Капитан прокручивал его в голове снова и снова, возвращаясь к каждой детали, к каждой интонации, к каждому слову, которое произнес Байн, стоя по колено в снегу, в темнеющем лесу, когда они остановились поговорить. Он тогда спросил, почти между делом, проверяя, как Байн отреагирует: «Ты же биоинженер. Ты должен знать, как это работает. Радиация вроде была и в обычное время, но ее фон был меньше и не воспринимался организмом как угроза. Теперь все изменилось. Или нет?» И Байн ответил. Он ответил так, как мог ответить только тот, кто знал это не из книг, не из новостей, не из рассказов коллег. Он говорил о всех излучениях и что их останавливает, говорил о том, что происходит с телом при облучении, о том, как радиация убивает клетки, разрывает молекулы ДНК, превращает живую плоть в мертвую. Он говорил об эпицентре, о зоне отчуждения, о том, что там все мертво и останется мертвым еще сотни лет. «На самом предприятии, где был взрыв, их концентрация была чудовищной. Но это было в момент взрыва. Сейчас они рассеялись. Остались только в эпицентре, в зоне отчуждения, куда никто не ходит, потому что там только смерть» — эти слова застряли в памяти Капитана, потому что в них было слишком много подробностей, слишком много того, что обычный человек не мог знать. Обычный биоинженер, работавший в лаборатории, мог бы рассказать о радиации в общих чертах, мог бы объяснить разницу между частицами, мог бы описать симптомы лучевой болезни. Но он не стал бы говорить об эпицентре так, будто видел его своими глазами. Он не стал бы упоминать «предприятие», не назвав его. Он не стал бы говорить о взрыве в прошедшем времени, с той горькой интонацией, которая появляется только у тех, кто был там, кто выжил, кто несет эту память в себе каждый день. Но ведь не выжил никто из работников и Капитан знал это лично. Он помнил тот день, потому что все помнили тот день, даже если старались забыть. Он был на службе, когда пришло первое сообщение о нештатной ситуации на объекте. Потом были другие сообщения, одно страшнее другого, потом был вой сирен, потом был взрыв, который сотряс землю за сотни километров, потом был хаос, паника, бесконечный поток людей, пытающихся спастись, и те, кто не успел. А потом была та чертова армия зачистки. Капитан до сих пор ужасался, когда вспоминал, как все начиналось. В первые дни после катастрофы, когда стало ясно, что предприятие уничтожено, а радиация расползается по окрестностям, власти попытались навести хоть какой-то порядок. Были сформированы отряды по борьбе с мародерством и самосудом, потому что люди, обезумевшие от горя и страха, начали охотиться на тех, кого считали виновными. Ученых, инженеров, технический персонал — всех, кто имел хоть какое-то отношение к тому злополучному объекту, хватали на улицах, избивали, убивали. Власти решили, что это нужно прекратить, что виновные должны предстать перед судом, а не быть растерзанными толпой. Капитана, как действующего сотрудника полиции, завернули в один из таких отрядов. Его поставили перед фактом: или он идет, или его уволят, посадят, убьют — тогда уже никто не разбирался в формулировках. Он пошел, потому что выбора не было, потому что он все еще верил, что может помочь, что может остановить тех, кто перешел грань, что его присутствие хоть как-то повлияет на ситуацию. Но все пошло не так. Капитан видел, что творилось в те дни. Видел, как его коллеги, те, с кем он еще вчера обсуждал рабочие планы, брали в руки оружие и шли в дома, где прятались перепуганные насмерть люди. Видел, как они выволакивали их на улицу, как кричали им в лица, как били прикладами, как зачитывали приговоры, которых никто не подписывал. Видел, как те, кто должен был подавлять самосуд, сами превратились в убийц, как их злость, их страх, их беспомощность перед лицом катастрофы выплескивались на тех, кто был слабее. Видел, как люди, которых он знал как законопослушных граждан, становились монстрами за одну ночь. Он не был к этому причастен. Капитан запомнил это намертво, вдавил в свою память, как единственное оправдание перед самим собой, как единственную ниточку, за которую еще можно было держаться, чтобы не сойти с ума. Он не брал в руки оружие против безоружных, он не кричал на тех, кто плакал, но он не зачищал дома, где прятались семьи. Он просто стоял в стороне, смотрел, запоминал и молчал, потому что любое слово, любой протест означал бы смерть. Он видел, как убили троих его сослуживцев, которые попытались вмешаться, которые сказали, что это неправильно. Их расстреляли на месте, даже не объяснив, за что. Но вот он выжил. Он делал то, что ему приказывали, но не больше. Он вел учет, стоял в оцеплении, но никогда не нажимал на курок, когда перед ним был живой человек. Возможно, его щадили потому, что он был полезен, потому что умел обращаться с документацией, потому что его навыки были нужны. А может быть, просто потому, что ему везло, так же слепо и глупо, как везло сейчас Байну. Когда отряд распался, а он распался быстро, потому что дисциплина в условиях хаоса держится недолго, Капитан остался один. Или не один, он просто перестал замечать разницу, потому что люди вокруг превратились в тени, в силуэты, в помехи, которые нужно было обходить, чтобы выжить. Он ушел из того места и больше никогда не возвращался, не искал своих бывших коллег, не пытался узнать, что с ними стало. Он просто шел вперед, потому что идти вперед было единственным, что он еще умел делать. Сейчас он не стал задавать дополнительных вопросов Байну. Просто кивнул, принял информацию, убрал фонарик обратно в сумку и сказал: «Теперь понятно, почему ты не боишься радиации». Это была ложь, потому что он не понял, он только начал догадываться, и эти догадки были такими, что лучше бы они не подтверждались. У него были подозрения. Они возникли не сразу, а складывались постепенно, из мелочей, из обрывков фраз, из тех моментов, когда Байн, чаще всего забывшись, говорил что-то, чего не должен был знать обычный человек. Он не спрашивал, был тактичен, потому что тактичность была частью его работы и частью его натуры. Он умел ждать, умел слушать, умел собирать информацию по крупицам, не задавая лишних вопросов, не вызывая подозрений. Он знал, что рано или поздно правда всплывет сама, что Байн скажет то, что нужно, в тот момент, когда будет готов. Или не скажет никогда. Капитан был готов к обоим вариантам. Но сейчас, когда они вышли из леса и шли по открытой местности, где ветер дул сильнее, а снег под ногами был плотнее, Капитан думал о том, что этот человек, возможно, был причастен к тому, что произошло в городе, или же был причастен его знакомый, родной человек. И эта мысль не вызывала в нем ни злости, ни желания отомстить, ни даже того ледяного презрения, которое он испытывал к большинству людей. Несмотря ни на что, несмотря на свою неприспособленность, несмотря на свою вину, несмотря на ту тяжесть, которую он, очевидно, носил внутри себя, он выжил. И это было больше, чем могли сказать о большинстве людей, которые были куда более подготовленными, куда более сильными, куда более жестокими. Капитан вдруг остановился. Это опять произошло неожиданно, даже для него самого. Одна нога замерла в воздухе, не успев опуститься на снег, тело напряглось, голова повернулась в сторону, туда, где за покосившимися заборами и сугробами угадывались очертания брошенных домов. Он замер, вслушиваясь в тишину, которая вдруг стала какой-то неправильной, слишком плотной и напряженной. Байн, который шел сзади, тоже остановился, едва не налетев на него. Капитан вслушивался в ветер, который гулял между домами, в скрип снега под собственными ногами, в собственное сердцебиение, которое вдруг стало слишком громким, слишком отчетливым. — Что ты делаешь? — спросил Байн. В его голосе слышалось раздражение, смешанное с беспокойством, но Капитан не ответил. Он стоял, повернув голову в сторону, и ждал. Секунда, две, три. Ветер стих на мгновение, и в этой внезапной тишине он услышал то, что искал. Шаги. Много шагов. Они были далеко, может быть, в двух кварталах отсюда, но ветер дул с той стороны, и звук доносился четко, почти отчетливо. Шаги были тяжелыми, неровными, их было не меньше пяти или шести пар, может быть, больше. Люди шли не спеша, не скрываясь, их голоса, приглушенные расстоянием, сливались в общий гул, в котором нельзя было разобрать слов, но можно было уловить интонации — спокойные, деловитые, без тревоги. Капитан знал эту походку. Он слышал ее много раз за последние месяцы, в разных городах, в разных поселках, в разное время суток. Это была походка людей, которые не боятся быть замеченными, потому что они уверены в своей силе, в своем превосходстве, в том, что те, кто их слышит, предпочтут спрятаться, а не показываться на глаза. — Люди идут, — сказал Капитан, и голос его был спокоен. Он повернулся к Байну и увидел, как тот напрягся, как его глаза, видимые над краем шарфа, расширились, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край куртки. Не успел Байн даже опомниться, как заметил, что у Капитана в правой руке появился пистолет. Откуда он его достал — из сумки, из-за пояса, из рукава — Он не увидел, потому что движение было слишком быстрым и отточенным, будто он проделывал этот жест сотни, тысячи раз. Капитан с силой сжал рукоять, пальцы легли на курок с уверенной, почти механической точностью, которая не оставляла сомнений: этот человек умел обращаться с оружием, умел убивать и кажется был готов сделать это в любую секунду. Он потянулся к корпусу, чтобы перезарядить его, и движения его были резкими, но при этом до странности плавными: большим пальцем он нажал на защелку магазина, тот выскользнул из рукоятки с глухим, металлическим щелчком, и Капитан поймал его левой рукой, одновременно правой передергивая затвор, проверяя, нет ли патрона в патроннике. Свободный, сухой щелчок, значит патрона не было. Он сунул магазин обратно, дослал его ладонью, коротким, хлестким ударом, и передернул затвор снова — на этот раз с особенным звуком, который Байн слышал только в старых фильмах, где оружие было чем-то далеким и почти ненастоящим. Лязг металла, короткое шипение – это патрон вошел в патронник. Все это заняло не больше трех секунд. Байн даже не успел моргнуть, а Капитан уже держал пистолет наготове, опустив ствол вниз, к снегу, но пальцы его оставались на спусковой скобе — не внутри, а снаружи, сбоку, в том положении, которое позволяло выстрелить без лишней задержки. Он стоял, чуть развернув корпус, и его глаза теперь смотрели в ту сторону, откуда доносились шаги