Один взгляд назад

Вечерело. Кабинет, погруженный в сосредоточенное молчание, вдруг вздрогнул от внезапной трели рабочего телефона. Звонили из морга: первичная экспертиза проведена и готово заключение, а потому товарищам следователям требовалось явиться, дабы выслушать результаты вскрытия и прочие замечания. До Елены доносились только обрывки фраз с того конца провода, но суть дела она поняла предельно ясно, направляясь следом за остальными. Всю свиту вела за собой Райкина, которой нетерпелось по-быстрому все разузнать и в ближайшие пару дней уже закрыть дело, а замыкал Володя Живой, тот самый долговязый очкарик, с лицом зеленоватого оттенка, что заставляло Метельскую усмехаться про себя: не выглядит он, как живой. Скорее полумертвый.

***

Сдернув с тела легкое покрывало, судмедэксперт сделал шаг назад и прокашлялся, давая прибывшим сотрудникам проанализировать увиденное. Каждый из следователей смотрел на труп со свойственным безразличием, и только у Живого слишком явно расширились глаза и вытянулось лицо. Ее глаза были умиротворенно закрыты и лицо, такое гладкое, болезненного оттенка, расслаблено: синюшные, все еще пухлые, губы, запавшие скулы, едва заметные веснушки на щеках. Такая спокойная картина, если бы кровь в ее венах не начала гнить, проступив на коже зеленоватой сетью... Светлые волосы, что были некогда собраны в неаккуратную косу — сбриты; заместо них лысый череп теперь украшал след от трепанации и все еще заметный след от удара, который бросился в глаза Лене сразу после того, как эксперт снял простыню. Отрубленные конечности возвращены на свои законные места — некрасивые швы охватывали руки и ноги какими-то браслетами, превратив тело в подобие тряпичной куклы, сшитой где-то в пыльном подвальчике, а вдоль груди и живота растянулся длинный, грубый шов, стягивающий края разреза. Из крупных дырок, оставленных иглой, раз за разом выныривала толстая нить, белая-белая, что особенно выделялось на мертвенном теле. — ну что ж, буду краток, — начал эксперт, почесывая седую бороду, — женщина скончалась от тупой травмы головы. Удар был настолько сильным, что проломил височную кость, что и привело к смерти. Осколки кости повредили мозг. — он аккуратно повернул голову трупа и пальцем, едва касаясь, обвел место травмы, вокруг которого расползлась буро-коричневая гематома и округлый след с вмятиной, оставленной, видимо, бойко́м молотка. — Конечности были отрублены уже после смерти, скорее всего топором. Остальные внешние и внутренние повреждения отсутствуют. Вскрытие мы провели, органы отправили на экспертизу, но это чистая формальность. — а что по поводу личности убитой? Установили? — не выдержала Лена, задавая вопрос, который мучил ее все эти минуты. — да, мы провели все анализы, подняли личное дело Светланы Кондратенко. Группа крови и отпечатки совпали, так что можете вызывать родственников на опознание. Надежда Семеновна, сейчас принесу заключение, одну минуту... — судмедэксперт исчез за углом, а Метельская, прикусив нижнюю губу, привычно погрузилась в размышления. «Значит, старик точно о чем-то знал...» Василий Васильевич почти сразу указал на предполагаемую личность погибшей и тут же стал чересчур активно пытаться навести оперов на мужа Светланы Кондратенко, рассказывая ненужные истории и оправдываясь тем, что никто его тут не жалует, включая самого Василия. И пока они шли до деревни, он не затыкался, и все его печальное настроение волшебным образом улетучилось, стоило ему получить деньжат на водку — да даже раньше. Каждый рассказ дядь Васи сводился к несчастному наркоману. Виталий же, тот самый "муж", вызывал у Елены гораздо меньше подозрений. Пусть тот и был настроен не самым приветливым образом и внушал некую тревогу — он ведь наркоман, брать с него особо нечего, и девушка не спешила спускать всех собак, попусту не имея предвзятого отношения к людям, выбравшим неверный жизненный путь. Да, он какой-то дерганый и несобранный, странноватый, совершенно непонятный, но что-что, так следов паники на его лице Метельская точно не заметила. А сынишка у него такой перепуганный, потому что папа в нетрезвом состоянии едва ли может соображать, и родители вздорили частенько... Дети чувствительны к такому и быстро приспосабливаются, стараясь лишний раз не попадаться на глаза и боясь навлечь на себя праведный гнев родителей. Все, как на ладони, а сажать наркоманов — дело явно не Ленино, не любила она пачкать руки о такие пустяки. Свои подозрения старший лейтенант высказывать не спешила, буравя взглядом трещину в настенной плитке и едва ли вспоминая о том, что ей нужно моргать и шевелиться, а не стоять, как статуя. Очнуться заставила Райкина, что похлопала ее по плечу, сказав одно единственное "Не спать, Лена". Она только кивнула. Иван Злобин, до этого стоявший совсем тихо, вдруг закопошился — полез за блокнотом и стал торопливо шуршать страницами, а после, обратив взор на тело, обогнул секционный стол и встал над женщиной. Лена помнила, что взгляд его всегда был наивным, с задорной искоркой и едва заметной ноткой обиды, но сейчас, увидев его, занятого активной умственной деятельностью, ее мнение резко переменилось. Он был серьезен: напряженные скулы, играющие на лице желваки и холодные, сосредоточенные, немигающие глаза. Вдруг, густые брови лейтенанта резко свелись к переносице. Ваня вновь обратился к своим записям — страницы были почерканы, исписаны едва ли разборчиво, но зрачки его все бегали и бегали по строкам, пока не остановились на том, о чем он так внезапно вспомнил. Приложив к абзацу большой палец, он шагнул в сторону Райкиной и протянул ей блокнот. «Я видела, как ночью, перед тем, как Света пропала, Васька наш как-то подозрительно по хутору расхаживал. И собаки с ним не было, он будто ждал чего-то. А потом ушел. Я в окошко не смотрела больше, но муж курил потом, к утру ближе, и, говорит, видел, как кто-то с чемоданом уходил. Окликнул — молчит. Силуэт, говорит, длинный такой, похож был на Ваську, и мы подумали, что он уезжать засобирался. А утром смотрим — Васька в деревне, и Витька тоже в деревне, никто таки не уехал.» Метельская тут же оказалась рядом и взглянула на запись диалога, который вела она же с местной бабушкой. И как она могла забыть? То, за что она все это время хотела зацепиться, нашел Злобин, даже не сговариваясь. Ваня будто бы ее мысли прочитал, не иначе. — так ты думаешь, что это Василий Васильевич, что-ли? — спросила Райкина, выгнув бровь. В ее голове явно что-то не сходилось, но копаться в этом желания не было ровным счетом никакого. — не то, чтобы думаю... — ответил Иван, почесывая кончик носа, — Но все равно, вам не кажется это подозрительным? Что грибник мог ночью на улице забыть? — знаешь, Вань, я именно об этом сейчас и думала. Меня тоже насторожила эта деталь, хотя старики могли ошибаться... Силуэт и силуэт, мало ли таких в округе, длинных? — Лена появилась за его спиной, глядя через мужское плечо прямо в страницы блокнота. Иван, хмыкнув, промолчал. Бородатый мужчина вернулся, держа в руках легенькую папку с заключением. Ее он вручил начальнице, не спеша выгонять сотрудников из морга. — пожалуй, объясню все, как присядем. Товарищ судмедэксперт, у вас есть... — Елену вновь перебили на полуслове, только в этот раз добродушно: — давайте без "товарищей". Николай Федорович. — Николай Федорович, у вас есть, что еще нам сказать? — судмедэксперт помотал головой. — в таком случае, мы пойдем. Спасибо за помощь.

***

Зайдя в кабинет, Лена уселась за свое рабочее место и, закинув ногу на ногу, в течение пары секунд вспоминала нужные ей детали, а после начала: — Надежда Семеновна, пока я готова высказать только свои наблюдения. Не считайте это вердиктом. Собственно, Жиляев не мне одной кажется подозрительным человеком, но вы еще не знаете полной картины. Ваня допрашивал его повторно, и именно тогда наш грибник резко вспомнил, что у Кондратенко пропала жена. Сначала это показалось очень полезной информацией, но потом он вызвался проводить нас до деревни и по пути рассказывал тонну историй, в которых Виталий был показан в плохом ключе. "Никто его не любит, да и я тоже. Однажды он, то ли пьяный, то ли под чем-то, драться лез со всеми. Жена его утихомирить пыталась, но он ее оттолкнул, как шавку какую-то. И частенько такое бывает. Ты ему слово — он тебе чуть ли не кулаком по лицу. А, и еще он, а еще...", — Лена примерно пересказала несколько историй, которые запомнила обрывками, показав пальцами кавычки в воздухе. Минут пять она, жестикулируя, проводила не смешное представление, пока остальные терпеливо держали языки за зубами. — В общем, Виталия нашего он топил так активно, как только мог. — твою позицию я поняла, Лена. А что заставляет тебя сомневаться? — где улики? У нас только неточные слова каких-то полуслепых "очевидцев", это явно не аргумент. Это, максимум, мы можем предъявить Жиляеву на допросе. Вызовите его завтра, побеседуем с глазу на глаз в романтической обстановке, а не в лесу. На сегодня закончим, раз ничего нового больше не нашли. Вдруг, гнет обстановки резко рассеялся: в кабинет вошла Варя, держа что-то за спиной и очень загадочно улыбаясь — она смотрела в сторону Метельской и аж сияла от радости, что кардинально отличалось от того, что старший лейтенант видела на ее лице с утра. Остальные же застыли в немом вопросе. — неужто ты домой собралась? — спросила она, все еще пряча за собой то, что принесла среди вечера. — собралась, — подтвердила Елена, что уже думала надевать пальто, но так и осталась стоять с вещью в руках. — нет, ну неправильно это. Я ей, значит, тортик принесла, чтоб хорошенько отметить первый рабочий день, а она сбежать хочет! Нет, ну вы видели? — Варвара поставила небольшой торт на стол. От нее чуть ли не в буквальном смысле исходил свет, такой чистый, что настроение у всех следователем в один миг улучшилось. Даже Надежда Семеновна, не любящая подобные мероприятия, была тронута и одобрительно кивнула, поддерживая, чтоб Лена осталась на чай. А то, получается, так и не познакомились. Один Ваня, прикусив щеку с внутренней стороны, старался сдержать улыбку, чтоб, не дай боже, не показать ни одной своей доброй стороны. — так и быть, уговорили, не могу я устоять перед этим щенячьим взглядом, — Елена тихонько рассмеялась, наблюдая за возникшей суетой. Кто-то ставил чайник, кто-то доставал кружки, а Варя, как организатор сего празднования, с важным видом резала принесенный ей же торт. Саму же Метельскую усадили обратно за стол, приказав подождать пять минут, пока все будет приготовлено — а она и не против, подперла подбородок кулачком и сидит, наслаждаясь приятным теплом, возникшим в ее груди. Все же, в Петербурге ей таких теплых приемов не устраивали: Придя в следственный отдел тогдашнего Ленинграда сразу после окончания университета, Лену едва ли замечали, как это обычно бывает с недавними выпускниками. Она знала об этом и выполняла каждое поручение покорно — привыкла подчиняться воле старших по званию еще во время учебы, так что, фактически, ничего не изменилось. На новичков всегда сбрасывают ту работу, которой самим заниматься уже осточертело — так делали ровно до момента, пока они из желторотиков не превратятся во взрослых птиц и не заимеют собственное мнение и авторитет. В случае Метельской это были самые пыльные и неинтересные дела, настолько заезженные и обыкновенные, что аж тошнило — бытовуха, кражи, угоны, какие-то драки и заявления мамочек-истеричек. На этом чаще всего и строится работа милиции, а действительно громкие дела можно пересчитать на пальцах одной руки, и заниматься этим все равно должны лучшие специалисты, а не вчерашние студенты. Так что, Лена знала, на что шла. Просто в глубине души надеялась, что на ее долю выпадет что-нибудь интересное. Для хорошего следователя она была слишком уж молодой, пусть и пошла в школу в пять (распространенная практика, кстати говоря), поступила в шестнадцать, а выпустилась из университета в двадцать лет. Вот так быстро прошла, казалось бы, самая яркая часть ее жизни. — Леночка, мы очень рады, что ты к нам присоединилась! — Варвара поставила перед девушкой дымящуюся чашку, до краев наполненную чаем, и обняла ее со спины. Лена погладила ее по руке, говоря о том, что это определенно взаимно. — ну, выкладывай, как тебе наш город? Давно приехала?

***

Варя задавала очень, очень много вопросов, в основном, о Петербурге: как там двигается работа, есть ли что-нибудь новое, отличается ли там что-нибудь от Курортного и прочее, прочее, прочее. Изредка подавали голос и остальные, спрашивая о том, что их интересует. В основном, какие-то громкие дела, и то — старые, которые все еще продолжали афишировать спустя годы. Вспомнить хоть того же Евгения Бокова, которого после поимки Фишера затаскали по интервью и прочим отвратительным мероприятиям. Правда, это было в Москве, а в Питер никто пока носу не сунул. Злобин же, потягивая чай, в разговоре не участвовал — только мотал головой вверх-вниз, если на него вдруг обращали взгляд, а потом снова утыкался в свои записи, не выпуская из рук кружку. Неужели ему было настолько скучно, или дело в том, что Метельская пришлась ему не по душе? Кто знает, что там в голове у него творится... Просидев два часа в окружении новых коллег, Елена успела проникнуться к ним теплыми чувствами, но мама, находящаяся дома одна, не позволяла ей больше задерживаться. Сегодня девушка даже не успела заехать в больницу, хотя обещала самой себе заняться вопросом болезни матери в ближайшие дни. Попрощавшись, старший лейтенант покинула отдел — улица встретила ее холодом и мелкой моросью, пахнувшей ей в лицо сразу после того, как она открыла дверь, заставив побыстрее сесть в машину, в салоне которой было еще холоднее, чем снаружи. Зарычал двигатель, ярко вспыхнули фары, наверное, ослепив кого-то, кто проходил мимо. Этот кто-то прикрылся от света ладонью и прошел дальше, ссутулившись и так знакомо, рывком, глубоко засовывая ладони в карманы. Злобин запрыгнул в автомобиль, не оглянувшись. Затем он, видимо, сделал несколько попыток завести машину, но двигатель только пыхтел, плевался — не заводился, хоть убей. Слышно эти потуги было за километр, а Лена только хихикнула, наблюдая со стороны за тем, как лейтенант в гневе ударил ладонью по рулю и вышел, хлопнув дверью и открывая капот. Девушка посигналила и опустила стекло, прикрикнув с толикой насмешки в голосе: — заглох? Иван закатил глаза и продолжил ковырять машину в поисках причины поломки, спрятав нос в петлях бордового шарфа и подняв воротник пальто, чтоб не околеть в ближайшие несколько минут. Потом, чертыхнувшись, он повторил попытку привести двигатель в чувство — снова та же печальная история, на фоне не хватает только грустного оркестра, что играл бы похоронный марш. Метельская все это время наблюдала за ним, решив таки предложить свою помощь, плевав на утренний инцидент. Не оставлять же мальчишку на морозе, правда? — Вань, тебя подвезти, может? Или дальше колупаться будешь, пока не доломаешь? Брюнет призадумался, косясь в ее сторону, в последний раз провернул ключ в замке зажигания и, сдавшись, — разумеется, с какой бы стати машине заводиться именно в этот момент, — оставил сломанную машину, подходя к Елене и заглядывая в окно: — если это не попытка издевательства, то не отказался бы... Девушка заверила его, что все по-серьезному и, попросив указать дорогу, выжала педаль газа. Злобин все пятнадцать минут пути сидел, насупившись, явно не очень довольный фактом, что пришлось пользоваться помощью со стороны Лены. Он даже несколько раз подумал о том, не лучше ли ему было пойти пешком, под дождем, чем с жалким видом садиться на пассажирское сиденье по правую от Метельской руку. Отвернувшись к окну, он подавал признаки жизни только чтобы сказать "направо", "налево", "а сейчас — прямо", и не более, попусту не имея желания заводить диалог и забывать о своем задетом самомнении. Сама Лена не была против такого молчания, лишь изредка посматривая в сторону лейтенанта — мимолетно, едва ли заметно, и частенько ловила его на том же занятии. Взгляды пересекались на долю секунды, и тут же Ваня начинал лениво глядеть на дорогу, пытаясь тщетно скрыть простое человеческое желание подробнее разглядеть нового члена окружения и слыша со стороны тихий девичий смешок. На ее лице играли пятна света и угловатые тени. Мигали светофоры, уличные фонари и автомобильные фары, в свете которых плясали дождевые капли. Ее светлые, почти белые, волосы легко трепал ветерок из приоткрытого на сантиметр окошка "Лады", выдувая тонкие прядки. В салоне пахло сигаретами и ненавязчивым женским парфюмом, но едва уловимые цветочные ноты смешались с мужским, обладавшим терпким запахом табака и кожи. Лена закурила, опустив стекло и высунув левую руку наружу, изящно сжимая меж пальцев дымящуюся "Мальборо" и плавно прокрутила руль, наконец, въезжая в указанный дворик, набитый стоящими впритык друг к другу мрачными пятиэтажками. — спасибо, Лен, — бросил напоследок Злобин и направился к подъезду, дверь которого была облеплена листовками всех возрастов. Его бордовый шарф лентой развевался под порывами ветра, и темный силуэт, наконец, скрылся из виду. Ну хоть поблагодарил, уже хорошо... Дальнейшие события этой поездки Лена запоминала смутно — смотрела за дорожным движением, не думая ровным счетом ни о чем. Из пачки медленно, одна за другой, исчезали сигареты, и терпкий дым исчезал в окне, растворяясь в воздухе. Метельская даже не замечала, как сигареты тлеют до самого фильтра, пока она делает, дай бог, несколько затяжек и тут же выбрасывает окурок, снова чиркая зажигалкой, и так до самого дома. Она лишь ловит себя на внезапной мысли, что ужасно вымоталась, но знает — сейчас она переступит порог и тут же окажется в нежных объятиях матери, которая уже приготовила для нее горячий ужин и поставила чайник. Сейчас она наверняка сидит в ожидании звонка в дверь, и в гостиной тихонько бубнят новости, которые она не любит, но всегда включает. Девушка улыбнулась от осознания, что в жизни она снова обрела того человека, что будет ждать ее всегда, в любое время суток и любить несмотря ни на что. И как же теперь Лена жалела о том, что с момента, как мама переехала, она навещала ее всего дважды — и то, ее пришлось просить взять небольшой отпуск, ведь Валентина Николаевна слишком соскучилась по дочери. А теперь, спустя годы, она наконец поняла ценность всех этих моментов, но, увы, времени осталось не так уж много. Мама уже не в лучшей форме, и болезнь в малые сроки может начать прогрессировать, поэтому Елена собиралась отдать матери по максимуму ту заботу, которую когда-либо получала. Теперь ее очередь оберегать и заботиться. С этими мыслями Лена взбежала вверх по лестнице с непривычной для нее спешкой. Сердце радостно билось о грудную клетку, качая кровь все активнее и активнее. Валентина Николаевна уже ждала на пороге — она увидела в окне дочкину "Ладу" и вышла встречать ее, держа большого полосатого кота на руках. Да, у нее есть такой зверь, просто он нелюдим и любит одну только "маму". — а вот и доча приехала, да, Маркиз? — произнесла она, поглаживая кота по пушистой спине. — ма-ам, прости, что задержалась. День сегодня такой насыщенный выдался... Долго ждешь? — Метельская притянула мать к себе, осторожно обнимая, а Маркиз недовольно заурчал, отталкивая ее мягкой лапой. — ты посмотри, не хочет конкуренции! — нет, дочь, все хорошо. Ну, как тебе первый день на новом месте? А! Я же котлет твоих любимых нажарила... Правда, я ждала тебя пораньше и они остыли, но я уже поставила сковородку на плиту, разогрею все тебе.. — спасибо, мамуль, ты всегда знаешь, что мне нужно после работы, — Лена тихо рассмеялась и налила себе стакан воды, опустошая его залпом. — На работе ожидала худшего, если честно. Сама посмотри: я, грязная по колено, вторую половину дня сидела в отделе без возможности хоть что-то сделать с этим ужасом, потому что у меня даже формы нет, ужас просто. А коллектив... Не сказать, что я близко их узнала, но, я думаю, сработаемся. Начальница, конечно, строгая женщина, но она мне нравится. Потом пришла Варя, она экспертизами занимается, чаепитие устроила, и поэтому я, собственно, и задержалась. — а женихи, женихи-то есть? — мам! Опять ты со своими женихами.. Нет там никого, ну или я плохо смотрела. — ну что "мам"? Ты после того, как с Димкой разошлась, совсем ни на кого не смотришь. Уже сколько лет прошло, а ты все одна, — заворчала Валентина Николаевна, но никакой обиды или претензии в ее словах не было. Лишь констатация факта, пока она, повернувшись спиной к дочери, грела котлеты на сковороде. — смотрю, не сомневайся, просто никто не нравится. Пока что, — девушка заговорщицки подмигнула и, переступив через кота, развалившегося поперек дверного проема, ушла переодеваться.

***

Телевизор тихонько проигрывал "Любовь и голуби", среди темноты, в которую была погружена гостиная. Шептали голоса, разворачивалась драма на экране, а напротив, на диване, лежала Елена, подогнув ноги к груди и устроив голову на маминых коленях — мама трепетно поглаживала ее по макушке, и каждое прикосновение отдавалось по телу девушки едва ощутимым приятным импульсом, будто бы умиротворение струилось по каждому сосуду, согревая изнутри. Пальцы перебирали копну светлых волос, заплетали их в аккуратные косы, касались тонкой шеи, нежных ушей, от чего Лене все труднее и труднее становилось держать веки открытыми. На спинке дивана, растянувшись во всю длину, мурлыкал Маркиз — он был слишком крупным для уличного кота, серый, весь в полосках, мягкий, как норковая шуба и с забавными кисточками на ушах. И хвост у него был, как труба, пышный, а глаза яркие-яркие, зеленые, как трава летом. Валентина Николаевна души в нем не чаяла с момента, как подобрала его котенком с улицы, и теперь Маркиз, уже взрослый и статный кот, охранял ее от всех незваных гостей. К Лене он отнесся терпимее, но это наверняка из-за того, что почуял родство с любимой хозяйкой и решил проявить гостеприимство, хотя бы временное. Но сон забрал ее в свои объятия, как маленькое дитя, бережно окутав дымкой спокойствия, не послав ни единого сновидения. Кот мурлыкал на ее подушке, согревая пушистым хвостом шею и напевая ей на ухо свою колыбельную, а настенные часы мерно отстукивали секунды дождливой октябрьской ночи.