Цена покоя

Солнце светило прямо в окно, когда Гарри проснулся во второй раз. На этот раз – по-настоящему. Не тот тяжёлый, липкий сон, из которого он выползал как из болота. Просто открыл глаза – и всё. Спина почти не болела. Он осторожно повёл плечами. Ничего. Чуть-чуть заныло, но так слабо, что он даже не понял: то ли боль, то просто мышцы затекли с непривычки. Гарри сел на кровати и сам удивился – получилось легко. Он даже потрогал спину рукой – повязки на месте, но не жмут. И дышать можно глубоко. Рядом никого не было. Кресло пустовало, но одеяло на нём было смято, и подушка лежала на сиденье – значит, Снейп всё-таки спал, просто ушёл раньше. Гарри вдруг стало немножко стыдно. А вдруг он храпел? Или говорил во сне? Или просился на ручки, как маленький? Ему стало жарко, и он зачем-то спрятал лицо в одеяло. – Доброе утро, – раздался голос от двери. Гарри дёрнулся и покраснел. Снейп стоял на пороге, уже одетый в чёрную мантию, с палочкой в руке. Под глазами всё ещё темнели круги, но лицо было спокойным, даже чуть-чуть довольным – насколько вообще могло быть довольным лицо Снейпа. – Как спина? – спросил он, подходя ближе. – Не болит! – Гарри заулыбался, но тут же смутился и уставился в одеяло. – Совсем почти. Я пошевелил плечами – и ничего. Северус наложил диагностирующие чары на ребёнка. – Костерост сработал как надо, – Снейп кивнул. Он не улыбался, но уголки губ чуть дрогнули. – Микротрещины срослись, рёбра в порядке. Но повязки пока сниму только вечером. Свежие полосы ещё не зажили полностью. Он сел в кресло и щелчком пальцев призвал с тумбочки пузырьки. Гарри смотрел на этот фокус с открытым ртом – и тут же закрыл его, потому что вспомнил: вчера он тоже так делал. Но всё равно здорово. – А теперь – утренние зелья. – Снейп выстроил пузырьки в ряд. – Виггенвельд, Диттани, Кровевосстанавливающее, Настойка Муртлапа. Костероста больше не нужно. Гарри посмотрел на четыре пузырька и вздохнул. Горько, конечно, но он уже понял: спорить бесполезно. Он взял первый, зажмурился и выпил. Диттани обожгла язык, он поморщился, но промолчал. Кровевосстанавливающее пахло железом, как старые гвозди в сарае. Настойка Муртлапа щипала нёбо, и Гарри чуть не чихнул. Снейп молча подавал пузырьки один за другим, и Гарри послушно пил. Ему хотелось показать, что он большой и терпеливый. Что он не ноет. Что Снейп не пожалеет, что оставил его. Когда последний пузырёк опустел, Снейп протянул стакан с водой. – Молодец, – сказал он, и это прозвучало почти как похвала. Гарри покраснел снова и уткнулся в стакан. – А теперь одевайся, – Снейп встал. – Я покажу тебе дом. Ты уже достаточно окреп, чтобы ходить, а сидеть в четырёх стенах целый день – скучно. Гарри округлил глаза. Показать дом? Весь дом? Он вылез из-под одеяла и понял, что на нём всё та же зелёная пижама. Мягкая, тёплая, своя. – А… а в чём я пойду? – спросил он. Снейп усмехнулся – едва заметно, уголком рта. – Пижама подойдёт. Здесь нет посторонних. Идём.

***

Гарри спустил ноги с кровати и на мгновение замер – пол показался ледяным, хотя на вид был просто старым тёмным деревом. Он пошевелил пальцами босых ног, потом осторожно встал. Пол не качнулся, ноги держали. Только в коленях появилась какая-то странная лёгкость, будто он стал ниже ростом или сбросил тяжёлый рюкзак, который нёс целую вечность. Снейп ждал у двери, скрестив руки на груди. Не подгонял, не помогал – просто смотрел, и в этом спокойном ожидании было больше доверия, чем в любых ободряющих словах. Гарри сделал первый шаг. Потом второй. Босиком по холодному полу, в зелёной пижаме, с непривычно прямой спиной. Он ожидал, что сейчас выйдет в тёмный сырой коридор, каким ему всегда казался подземелья Снейпа, но ошибся. За дверью оказалась не широкая, но светлая галерея. Слева тянулись высокие стрельчатые окна с мутноватыми стёклами, сквозь которые солнце падало на каменный пол золотистыми прямоугольниками. Пылинки танцевали в лучах, как в Большом зале Хогвартса, только здесь было тише – так тихо, что слышно было, как где-то далеко, возможно, на кухне, тикают старые часы. Стены здесь не были голыми. Гарри заметил несколько тёмных портретов – они притворялись спящими, но один, с остроконечной бородой, приоткрыл глаз, когда они проходили мимо. Гарри покосился на Снейпа, но тот даже не обернулся. – Не обращай внимания, – сказал он негромко. – Они просто любопытны. Галерея вывела на лестничную площадку. Каменные ступени плавно уходили вниз, и оттуда пахло деревом, пыльными книгами и чем-то травяным – как от тех мешочков с сушёными цветами, которые миссис Уизли вешала в бельевом шкафу. Гарри положил руку на перила. Дерево было тёплым, гладким от времени. Он чувствовал себя крошечным в этом доме, но почему-то не страшно, а спокойно. Как будто эти стены видели много детей и ни одного не раздавили своей тяжестью. Снейп остановился на верхней ступени и посмотрел на Гарри сверху вниз, но не насмешливо, а выжидающе. – Не спеши, – сказал он. – Твоё тело ещё не привыкло ходить без боли. Если закружится голова – сразу говори. Гарри кивнул и шагнул на первую ступень. Дом принял его вес – камень даже не скрипнул. И почему-то именно в этот момент – посреди чужой лестницы, в пижаме, босиком, с заспанным лицом – он впервые за долгое время почувствовал себя не гостем, которого терпят, и не обузой. А просто – тем, кто идёт завтракать. Они спустились на полпролёта, когда Гарри заметил. С портрета на стене – того самого, с остроконечной бородой – теперь смотрели оба глаза. Мало того: персонаж нахально потянулся, зевнул и приподнял шляпу. – О, новый жилец? – сиплым голосом осведомился портрет. – Северус, ты бы предупреждал. А то мы уж думали, ты окончательно одичал в своей башне. Гарри замер как вкопанный. Он резко обернулся к другим картинам – те, что дальше по галерее, тоже зашевелились. Какая-то дама в чепце поправила причёску, а мужчина в камзоле с кислым лицом отвернулся и демонстративно закрыл глаза. – Они… они двигаются, – выдохнул Гарри и уставился на Снейпа круглыми глазами. Снейп неторопливо повернулся к нему. На лице не было ни раздражения, ни терпеливого учительского вздоха – только спокойствие. – Хороший вопрос, – сказал он. – И заслуживающий развёрнутого ответа. Но не на голодный желудок. Гарри открыл было рот, чтобы возразить – очень уж хотелось узнать прямо сейчас, – но Снейп поднял палец. – После завтрака. Я тебе всё объясню. Обещаю. «Обещаю» прозвучало так неожиданно твёрдо и просто, что Гарри сразу замолчал. Взрослые редко давали ему обещания. А если давали – то обычно забывали. Но Снейп… Снейп, кажется, не забывал ничего. И тут Гарри понял, что его босые ступени занемели. Пол внизу, ближе к первому этажу, оказался ещё холоднее, чем наверху. Он поёжился и невольно поджал пальцы ног, переступая с ноги на ногу. Это получилось само собой – как будто пятки хотели спрятаться обратно под одеяло. – Замёрз? – тихо спросил Снейп. Он смотрел не на лицо Гарри, а вниз – на его посиневшие пальцы. Гарри хотел сказать «нет», как обычно, но дрожь в голосе его выдала: – Немножечко. Снейп вынул палочку – быстрым, почти незаметным движением – и направил на ноги Гарри. Никаких ярких вспышек, только лёгкое серебристое дуновение, как ветерок, пробежавший по полу. Тепло разлилось от пяток к щиколоткам, потом поднялось выше, до колен. Ноги больше не мёрзли – они словно оказались в мягких пушистых тапках-невидимках. Гарри удивлённо посмотрел вниз: никаких следов магии, а пальцы уже розовые и тёплые. – Согревающие чары, – пояснил Снейп, убирая палочку. – Держатся около часа. Если снова станет холодно – скажи. Пол в доме старый, магия не везде сохранила тепло. Надо будет обновить чары. Он кивнул в сторону лестницы. – Идём. Боюсь, если мы простоим здесь ещё минуту, портретная дама начнёт читать нам лекцию о воспитании детей. С той картины донёсся возмущённый «Фу!». Гарри хихикнул и бодро, хотя всё ещё осторожно, зашагал вниз по тёплым ступеням.

***

Экскурсия началась с коридора второго этажа. Пол здесь был тёмным, из старого дуба, и при каждом шаге тихо поскрипывал. Вдоль стен висели мрачные портреты – несколько человек в старинных одеждах спали или равнодушно смотрели в сторону. Гарри то и дело ловил на себе их взгляды и ёжился. Снейп шёл медленно, даже чуть замедляя свой обычный шаг, чтобы Гарри не пришлось напрягать спину, и указывал на двери. Коридор освещали редкие магические светильники, похожие на стеклянные слёзы. – Моя спальня, – Снейп кивнул на первую дверь из морёного дуба с бронзовой ручкой в форме змеи. – Туда тебе незачем. Они прошли дальше. У второй двери, более массивной, украшенной резными рунами, профессор остановился: – Кабинет. Тоже без меня не заходи. Особенно не прикасайся ни к чему на нижней полке стеллажа. Там артефакты, которые лучше не трогать тем, кто не умеет читать предупреждения. Гарри поспешно кивнул, хотя не очень понял, что такое «артефакты». Звучало древно и опасно. Лучше не трогать вообще ничего. – А это библиотека, – Снейп толкнул массивную дверь, и та со старинным скрипом отворилась. Гарри заглянул внутрь и замер. Влажный, чуть сладковатый запах старой кожи, чернил и пыли ударил в нос. Стеллажи уходили под самый потолок – до такой высоты, что для книг на верхних ярусах были приставлены лестницы на колёсиках. Ряды корешков: чёрные, тёмно-зелёные, вишнёвые, с золотым и серебряным тиснением. В глубине комнаты, в огромном кресле с высокой спинкой, лежала раскрытая книга, и рядом с ней – одинокая свеча в подсвечнике, которая горела ровным жёлтым пламенем без малейшего колебания. – Это… всё книги? – выдохнул Гарри. Он никогда в жизни не видел столько книг сразу. Даже в школьной библиотеке Дадсли было штук двадцать, не больше. – Всё, – подтвердил Снейп, не без скрытой гордости бросив взгляд вдоль рядов. – Когда научишься читать – будешь брать. Своевременно и на время. Они спустились на первый этаж по широкой каменной лестнице. Перила были холодными, и Гарри старался держаться за них покрепче – у него немного кружилась голова от всех новых запахов и звуков. В прихожей, где на полу лежал выцветший ковёр с длинным ворсом, Гарри заметил двух маленьких существ с большими ушами, похожими на листья лопуха. Те были в тёмно-зелёных форменных туниках и стояли по стойке смирно. Увидев Гарри, они низко поклонились – так, что их длинные носы едва не коснулись пола. – Домовики, – сказал Снейп, заметив, что Гарри от неожиданности сделал шаг назад. – Крип и Тик. Они не кусаются. По крайней мере, гостей. – Молодой хозяин поправился? – пропищал один из них, с чуть более тёмной кожей и морщинками вокруг больших влажных глаз. – Крип рад. Крип каждое утро смотрел в камин – нет ли весточки. – И Тик рад, – подхватил второй, помоложе, с более короткими ушами. – Тик завтрак приготовил. Кашу манную с ягодами. И сок. И булочки с корицей. Если молодой хозяин любит булочки. Гарри покраснел – он всё ещё не привык, чтобы с ним разговаривали так... заботливо. Он пробормотал, глядя то на носки своих слишком больших ботинок, то на домовиков: – Спа-спасибо… Я тоже рад позна… познамиться. Существа довольно кивнули, заулыбались щербатыми ртами и одновременно исчезли с тихим хлопком, напоминающим открывание банки с вареньем. Гарри охнул и обернулся – никого. – Аппарировали, – объяснил Снейп, и на секунду Гарри почудилось, что в голосе профессора мелькнуло что-то вроде терпеливого урока. – Магическое перемещение в пространстве. Не пугайся, привыкнешь. Идём дальше. Они прошли на кухню – просторное помещение с массивным каменным очагом, над которым висели медные кастрюли и пучки засушенных трав. В углу гудело нечто, похожее на старый холодильник, но с шевелящимися латунными ножками. Вдоль одной стены тянулся длинный стол для гостей – Гарри насчитал двенадцать стульев с высокими резными спинками. Однако Снейп даже не взглянул в ту сторону, а сразу свернул к маленькому столику у окна, накрытому на двоих. За окном виднелся затянутый паутиной сад, но солнечный свет падал на стол приятно, и скатерть была чистой, выглаженной. Перед тем как сесть, Гарри заметил в углу узкую низкую дверь под лестницей. Из-за неё тянуло чем-то странным – резким, кисловатым, как уксус, и в то же время сладко-травяным. – А туда? – спросил Гарри, кивнув на дверь. Снейп посмотрел на него долгим взглядом и стал очень серьёзным. Его голос понизился почти до шёпота, и это был самый пугающий тон за сегодняшнее утро. – Лаборатория. Туда нельзя. Никогда. Без меня – тем более. Там ядовитые зелья в открытых котлах, взрывоопасные ингредиенты – например, сушёные жабьи лапки в смеси с порохом вейлы. Если зайдёшь, – Снейп сделал паузу, давая каждому слову опуститься в сознание Гарри, – можешь умереть или остаться без рук. Или без лица. Я не шучу. Гарри отшатнулся так резко, что ударился локтем о косяк, и тут же спрятал руки за спину, словно они уже были в опасности. – Я не пойду! Честно-честно! – выпалил он. – Даже близко не подойду! – Постарайся запомнить, – Снейп слегка смягчился и указал на стул. – А теперь – завтрак. Садись, пока каша не остыла. И не капай локтями на скатерть.

***

Они сели за маленький столик у окна. Солнце уже поднялось выше и золотило льняную скатерть, на которой были вышиты крошечные змейки – Гарри заметил их только сейчас, когда сел. Стул с высокой спинкой оказался удивительно удобным – спина сама выпрямилась, и Гарри не пришлось ни на что опираться. На тарелке перед ним дымилась овсяная каша с мёдом – густая, янтарная, с маленькими крупинками корицы. Рядом лежали два пышных тоста с маслом, румяное яблоко и стояла кружка тёплого молока с пенкой. Пар поднимался над кружкой тонким белым стеблем. Гарри забыл моргнуть. В чулане на Тисовой улице он обычно завтракал тем, что оставалось после Дадли – холодными хлопьями с водой или куском чёрствого тоста. А тут – всё горячее, свежее, пахнет мёдом и корицей. – Ух ты! Это всё мне? – вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Глаза сами собой расширились, на лице расцвела широкая, почти неловкая улыбка. – Всё тебе, – Снейп сидел напротив, перед ним стояла только чашка чёрного кофе и маленькое блюдце с каким-то диетическим тостом. Он не притронулся к еде, наблюдая за Гарри с тем же спокойным вниманием, что и раньше. Гарри взял ложку. Ложка была тяжёлая, серебряная, с гравировкой на ручке – какой-то герб или вензель. Он зачерпнул кашу, подул и отправил в рот. И тут же зажмурился от удовольствия. Каша оказалась не просто горячей и сладкой – она была нежной, таяла на языке. Мёд не перебивал вкус овсянки, а дополнял её, и корица добавляла что-то тёплое, домашнее, от чего в груди разливалось приятное чувство. Он проглотил первую ложку, потом вторую – и только тогда сообразил, что Снейп молчит и смотрит. Во рту осталась каша, Гарри торопливо прожевал, проглотил и спросил, стараясь говорить с набитым ртом как можно меньше (тётя Петунья ругалась за это смертельно, кричала, что за столом ведут себя как люди, а не как животные): – Мистер Снейп, а откуда у вас пижама моего размера? Такая маленькая и зелёная? Вы что, заранее знали, что я приду? Он поднял на Снейпа любопытные глаза. Правда, откуда? У дяди Вернона не было таких маленьких вещей, у Дадли – тем более: пижама Дадли была размером с палатку, в ней можно было споткнуться и задохнуться. А у Снейпа, такого большого и серьёзного, вдруг нашлась детская пижама. Прямо по нему. Как будто ждала. Гарри даже ложку отложил. Вопрос казался важным. Снейп отставил чашку. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на смущение – или нет, Гарри не разобрал. Снейп всегда казался ему человеком, который вообще не умеет смущаться. Но сейчас профессор чуть дольше обычного посмотрел в сторону. Потом ответил, чётко разделяя слова: – Это не готовая пижама. Я сделал её из своей. С помощью магии. Гарри моргнул. Переварил услышанное. – Из вашей? – Да. У меня был новый комплект домашней одежды – пижама, мягкая ткань. Я взял её, применил трансфигурацию и уменьшил до твоего размера. Вывернул швы, чтобы они не натирали спину. Поменял цвет и некоторые детали. Гарри медленно опустил взгляд на свой рукав. Мягкая, чуть ворсистая ткань, зелёная, как молодая трава. Пахнет лавандой – не резко, а едва-едва, как будто пижама лежала на полке с сушёными цветами. Так это… это была пижама Снейпа. Снейп взял свою вещь – и сделал из неё для него, Гарри. Специально. Не купил где-то, не попросил домовиков найти – сам колдовал. Уменьшал, перекрашивал, выворачивал швы. – Так это… это ваша пижама была? – выдохнул Гарри. Голос получился тонким, каким-то не своим. – Была. Теперь твоя. Гарри почувствовал, как к щекам приливает жар. Тепло разлилось по груди, поднялось к ушам. Снейп взял свою вещь и отдал ему. Как будто… как будто не просто дал одолжить, а поделился чем-то своим, личным. Взрослые обычно не делятся с маленькими мальчиками своими пижамами. Взрослые вообще редко чем делятся. – А как это слово… тра-трас-… – он нахмурился, пытаясь поймать сложное название. Язык заплетался. – Транс-ги-га-ра-ция? Я правильно сказал? – Почти. Трансфигурация, – мягко поправил Снейп. – Транс-фи-гу-ра-ци-я. По слогам. – Транс-фи-гу-ра-ция, – старательно повторил Гарри, краснея от того, что запнулся на простом слове. – Сложное такое слово. Я таких никогда раньше не слышал. – В школе волшебников таких слов будет много. Привыкнешь. Чем больше практикуешься, тем легче они запоминаются. Гарри снова посмотрел на пижаму, провёл пальцем по пуговице – круглой, деревянной, гладкой. Ему стало так тепло и радостно, что он даже не знал, как это выразить. Слова «спасибо» казалось недостаточно, но других он не знал. – Спасибо, – выдохнул он, стараясь вложить в это короткое слово всё, что чувствовал. – Огромное спасибо. Вы… вы самый лучший. Он тут же испугался, что ляпнул лишнее. Взрослые не любят, когда им говорят, что они лучшие. Тётя Петунья сразу начинала шипеть, что он «льстит» и «подлизывается». Дядя Вернон просто краснел и командовал: «Закрой рот и ешь». Но Снейп ничего такого не сказал. – Ешь давай, – голос его звучал чуть хрипловато, будто в горле застрял комок. Гарри улыбнулся – облегчённо, благодарно – и снова принялся за кашу. Тёплое молоко оказалось сладким, с ванилью, а яблоко хрустело так вкусно, что сок брызнул на подбородок. Он вытерся рукавом, потом вспомнил, где он, и быстро глянул на Снейпа. Но профессор пил кофе и, кажется, ничего не заметил. Через пару минут ложка замерла у рта. Гарри отложил её, поднял глаза. Вопрос, который вертелся в голове с того самого момента, как он понял, что такое «волшебство», наконец созрел. – Мистер Снейп, – спросил он тихо, почти шёпотом. – А почему у меня вообще… ну, магия эта? Она у всех есть? У дяди Вернона нет, я знаю. Он злится, когда что-то случается. Говорит, это «штучки». А у меня – есть. Я стекло в зоопарке сломал. Нечаянно. И волосы один раз выросли за ночь. И ножницы сломались. И один раз я оказался на крыше школы, когда дядя Вернон меня ловил. Это всё из-за магии? Снейп отставил чашку. Теперь он смотрел на Гарри внимательно, как учитель на ученика, который задал самый главный вопрос урока. Он отодвинул блюдце, сложил руки на столе и ответил не торопясь, подбирая слова: – Да, это всё магия. У каждого волшебника внутри есть… – он задумался на секунду, потом поднял руку и сжал пальцы, будто держал что-то крошечное, – маленький огонёк. Его называют магическим ядром. Представь, что у тебя в груди живёт искорка. Когда ты родился, она была совсем маленькой-маленькой, как светлячок в банке. А потом ты рос – и она росла вместе с тобой. Сейчас она у тебя размером примерно с… с грецкий орех. Но будет становиться всё больше. Гарри прижал ладонь к груди, прямо туда, где под рёбрами билось сердце. Ладонь чувствовала тепло собственного тела. А огонёк? Неужели там внутри правда что-то живёт? – Она там? Прямо сейчас? – Прямо сейчас – да. Но обычно ты её не чувствуешь. Магическое ядро просыпается, когда ты сильно чего-то хочешь, или боишься, или злишься, или тебе больно. Тогда огонёк вырывается наружу – и делает то, что ты хочешь. Даже если ты сам этого не понимаешь и специально не колдуешь. – Как в зоопарке? – уточнил Гарри. – Я сильно испугался за Шиару. Эту змею. И очень захотел, чтобы стекло пропало и никто не дразнил её. И стекло пропало. И дядюшка Вернон чуть не упал. – Именно. Ты испугался, захотел защитить змею – твоя магия вырвалась наружу, и стекло исчезло. Это называется магический выброс. У маленьких волшебников это происходит постоянно, пока они не учатся контролировать свою силу. Гарри задумался. Каша остывала, но он не замечал – он перебирал в голове все странные случаи, которые с ним происходили. – А волосы? Когда тётя Петунья меня стригла, я не хотел. Я очень-очень сильно не хотел. И она стригла, стригла, а они всё отрастали. А потом ножницы сломались. – Тоже выброс. Ты не хотел, чтобы тебя стригли – и твоя магия защитила тебя. Сломала ножницы и вернула волосам прежний вид. Это была защитная реакция. Гарри хихикнул, вспомнив крик тёти Петуньи: «Это твои штучки, ненормальный!» Она тогда побледнела, выронила ножницы и уставилась на его волосы, как на привидение. Потом схватила его за ухо и потащила в чулан. – Она сказала, что я ненормальный. И посадила меня под лестницу. А я не специально. Огонёк сам вырвался. – Маленькие волшебники не умеют контролировать свою магию, – терпеливо повторил Снейп. – Огонёк вырывается сам, когда эмоции сильные. Поэтому у детей-волшебников постоянно случаются странные вещи: то молоко убежит, то игрушка сама прилетит, то волосы вырастут за ночь. Это не ненормально. Для нас – нормально. Гарри поднял голову. – А у Дадли такое бывает? Он мой кузен. Толстый такой. Он иногда делает очень странные вещи, но не магические. Он просто глупый, – поспешно добавил Гарри, боясь, что его осудят за плохие слова о родственнике. Но Снейп не осудил. – Нет. Дадли – маггл. У него нет магического ядра. И у твоей тёти Петуньи тоже нет. Они не волшебники. – А у вас есть? – Гарри посмотрел на Снейпа с огромным любопытством. – У вас внутри тоже огонёк? – Есть. Я волшебник. И огонёк у меня очень большой – я его много лет тренировал и растил. – А у мамы? У папы? – Гарри замер, боясь услышать ответ. Он почти не задавал вопросов о родителях – тётя Петунья сразу начинала шипеть «заткнись» или просто уходила из комнаты. Снейп помолчал. Очень долгую секунду. Его лицо стало чуть мягче, хотя он по-прежнему выглядел серьёзным – даже немного грустным, если присмотреться. – Да. Твои родители были волшебниками. Очень сильными. Твоя мать, Лили, была одной из самых талантливых ведьм своего поколения. А твой отец, Джеймс, – храбрым и могущественным волшебником. “Идиот, – мысленно добавил Снейп, но вслух, разумеется, ничего не сказал. – Самонадеянный, задиристый идиот, который ходил по школе, как павлин, и превращал жизнь окружающих в ад. И мою в том числе. Он поморщился, вспоминая годы унижений: летающие ноги, шипящее заклинание насморка, толпа смеющихся мародёров, и Сириус Блэк, который сбивал его с ног, просто потому что было весело. – Но он был храбрым, чёрт возьми. И Лили… Лили его любила. А он умер, защищая их обоих.” Снейп оборвал себя. Не сейчас. Не при ребёнке. Гарри смотрел на Снейпа, не замечая его внутренней борьбы. Он слушал, затаив дыхание. – А они тоже… у них тоже был огонёк? – Был. И очень сильный. Поэтому ты такой, Гарри. У тебя в крови магия древнего рода. Твои родители передали тебе свой дар по наследству. Магия часто передаётся от родителей к детям. Гарри опустил глаза на тарелку. Каша почти остыла, но он её не чувствовал. Грудь сжалась – не от боли, а от чего-то тёплого и горького одновременно. Словно кто-то зажёг внутри маленькую свечку, и она грела, но и щипала глаза. – Я их почти не помню, – прошептал он. – Совсем почти. Только сны. Иногда. Я вижу зелёный свет, и мамин крик, и… и всё. – Это нормально, – сказал Снейп тихо. Так тихо, что Гарри пришлось наклониться вперёд. – Ты был очень маленьким, когда они умерли. Но они любили тебя. И твоя магия – это часть их. Они живут в тебе. Гарри кивнул, шмыгнув носом. Слёзы не текли – он уже научился не плакать за едой и вообще не плакать по пустякам. Но внутри было щекотно и тепло. Как будто мама где-то рядом, хотя её нет. – А вы научите меня, чтобы огонёк не вырывался, когда я не хочу? Чтобы я сам решал – когда стекло исчезает, а когда нет? И чтобы волосы не росли сами? – Именно этому учат в школе волшебников, – сказал Снейп. Он отодвинул свою пустую чашку и сцепил пальцы в замок. – Контролю магии. Заклинаниям. Превращениям. И я тоже могу тебя кое-чему научить. Не всему – для этого нужна школа, – но самым основам. Как почувствовать свой огонёк. Как его успокаивать. Как не бояться своей силы. – Прямо здесь? – Гарри аж подпрыгнул на стуле. – Прямо сейчас? – Не сейчас. И не здесь. Сначала ты должен поправиться. Твоя спина ещё не до конца зажила, и сильные магические выбросы могут замедлить восстановление. Наберёшься сил – тогда начнём. Может быть, через несколько дней. Гарри вздохнул, но кивнул. Он уже понял: Снейп если что-то запрещает – значит, так надо. Но от этого было не обидно, а наоборот – спокойно. Потому что Снейп всегда объяснял, почему нельзя. И не кричал. Не обзывался. Не говорил, что он «глупый» или «ненормальный». – А вы… вы тоже маленьким были? – спросил Гарри, доедая кашу. Ложка скребла по дну тарелки, собирая остатки мёда. – У вас тоже волосы росли сами и ножницы ломались? Снейп усмехнулся – на этот раз чуть заметнее. Уголки губ приподнялись, и в глазах мелькнуло что-то далёкое, почти тёплое. – Было дело. Однажды я так разозлился на своего отца, что вся кухня покрылась льдом. Кастрюли на полу, чашки примерзли к столу, вода в чайнике превратилась в ледышку. С тех пор он меня не трогал. Гарри представил себе эту картину – маленький мальчик, похожий на Снейпа, стоит посреди кухни, а вокруг всё белое и ледяное. И лысый дядя – нет, отец – пятится к двери. Он хихикнул. Потом засмеялся громче и прикрыл рот ладошкой. – Ничего себе! А я могу так – льдом? – Всему своё время. Сначала научимся зажигать свечу, потом – передвигать лёгкие предметы. Замораживать воду – для старших курсов. А целую кухню – для очень сильных волшебников. Но у тебя есть потенциал. – Я буду стараться, – серьёзно сказал Гарри. Он выпрямился на стуле, положил ладони на колени. – Честно-честно. Я буду самым старательным учеником. Вы не пожалеете. – Верю, – сказал Снейп и кивнул на тарелку. – Доедай. Твой огонёк уже проснулся и требует энергии. Магия – это как мышцы: чтобы стать сильным, нужно хорошо есть. Гарри послушно отправил в рот последнюю ложку каши. Потом взял яблоко, надкусил – сладко, сочно, лучше, чем у тёти Петуньи. Допив тёплое молоко до дна, он отодвинул кружку и вытер рот рукавом – и тут же покраснел, потому что Снейп на это посмотрел. Не сердито, но внимательно. – В следующий раз пользуйся салфеткой, – сказал Снейп. Голос был ровным, без упрёка. – Хорошо, – прошептал Гарри, разглядывая лавандового цвета рукав. Ничего, не испачкал. Просто крошки. Он улыбнулся сам себе, потом поднял глаза на Снейпа. – А можно ещё молока? – спросил он робко. – Немножечко? Снейп щёлкнул пальцами, и пустая кружка снова наполнилась – тёплым, парящим молоком с тонкой пенкой. – Пей. Гарри взял кружку обеими руками, сделал глоток и зажмурился. Впервые в жизни он не хотел, чтобы завтрак заканчивался.

***

После завтрака Гарри допил вторую кружку молока и поставил её на стол с тихим, довольным вздохом. Внутри было тепло и сытно, словно кто-то зажёг маленькую печку прямо в животе. Он откинулся на спинку стула – спина почти не ныла, только чуть-чуть тянуло, да и то приятно, как после долгого, хорошего сна. Снейп встал из-за стола, щелчком пальцев отправил посуду на мойку. Тарелки и кружки аккуратно сложились в раковине, и оттуда донёсся тихий звон – домовики, наверное, уже принимались за уборку. – Идём, – сказал профессор и направился к выходу из кухни. Гарри поспешно соскочил со стула и пошёл за ним. Босые ступни в согревающих чарах ступали по камню мягко и бесшумно. Они миновали прихожую, где из воздуха возникли и тут же исчезли два домовика с низкими поклонами, и снова поднялись по лестнице на второй этаж. Когда они дошли до галереи с портретами, Гарри вдруг остановился. – Мистер Снейп! – воскликнул он и дёрнул профессора за край мантии. – Вы же обещали! После завтрака – про портреты. Ну, которые двигаются. Я ведь ещё утром спросил, а вы сказали, что ответите, когда поедим. А мы уже поели! – Я помню, – Снейп обернулся. В голосе не было раздражения – скорее лёгкая насмешка, как будто он ждал этого вопроса с самого первого глотка каши. – Терпение, Поттер. Я и не собирался нарушать обещание. Мы как раз пришли. Он указал палочкой на ближайший портрет – тот самый, с остроконечной бородой. Старик на картине, который раньше притворялся спящим, теперь сидел прямо, скрестив ноги по-турецки, и с любопытством разглядывал Гарри поверх очков. – Это Эдмунд Кроули, – сказал Снейп. – Он жил очень-очень давно, когда ещё не было машин и телевизоров. Был волшебником-алхимиком. А после смерти его сделали таким… волшебным портретом. Он не живой, но умеет разговаривать и двигаться. – Как так? – прошептал Гарри, глядя на старика во все глаза. Он даже шагнул назад, на всякий случай. – Он что, взаправду здесь сидит? Внутри стены? – Нет, это краски. Волшебные краски, – терпеливо сказал Снейп. – Художник-волшебник пишет портрет специальными зельями и заклинаниями. И тогда картина запоминает, как выглядел человек, как он говорил, какие у него были привычки. Портрет ведёт себя так, как вёл бы себя настоящий дядюшка Кроули, если бы был жив. – А откуда художник знал, как он вёл себя? – спросил Гарри, нахмурившись. Пять лет – достаточный возраст для таких вопросов. – Пока человек жив, за ним наблюдают. Или он сам позирует художнику и рассказывает о себе. Иногда волшебники сами зачаровывают свои портреты – тогда те получаются ещё точнее. Старик на портрете вдруг подмигнул Гарри и скрестил руки на груди. – Ну здравствуй, мальчик, – сказал он скрипучим голосом. – Я слышал, ты у Северуса теперь живёшь. Дом у нас старый, но хороший. Мы тебя не обидим. Гарри аж подпрыгнул на месте – портрет заговорил! Сам! – Он… он меня слышит? – спросил Гарри шёпотом, обращаясь к Снейпу, но не сводя глаз с Кроули. – Слышит и видит, – подтвердил Снейп. – Портреты видят и слышат всё, что происходит в комнате, где они висят. Но ходить по дому они не могут, только если в других комнатах есть их копии. В этом доме копий нет, так что Кроули живёт здесь, в своей раме. – А почему он сразу не заговорил утром? – спросил Гарри. – Я же шёл мимо, а он молчал. Только глазами сверкал. – Потому что ты чужой, – ответил Снейп. – Портреты осторожны. Они не доверяют незнакомцам, пока не поймут, что тот не опасен. Они слушали, смотрели, как ты себя ведёшь. А теперь, когда я сказал, что ты остаёшься и ты под моей защитой, – они согласились с тобой разговаривать. – Я не опасный! – обиженно сказал Гарри портрету. – Я вообще маленький. И палкой не машу. – Палкой? – переспросил Кроули и расхохотался. – Ах ты забавный. Волшебники пользуются не палками, а волшебными палочками. У Северуса вон какая хорошая. И у тебя когда-нибудь будет. Гарри покраснел – ему стало немного стыдно за «палку». Он уже видел, как Снейп колдует палочкой, но не знал, как правильно называть. – А можно я с ним иногда разговаривать буду? – спросил Гарри, поворачиваясь к Снейпу. – Если скучно станет? Он же… он же почти как живой человек. Только плоский. – Можно, – разрешил Снейп. – Только не верь всему, что он говорит. Кроули любит придумывать небылицы. – Я не придумываю, я приукрашиваю для выразительности! – возмутился портрет, но Гарри уже не слушал – он смотрел на другие картины в галерее. Там, дальше, висели ещё портреты: женщина в старомодном чепце, мужчина с ружьём, девочка с книжкой. Они все тоже зашевелились – кто-то зевнул, кто-то поправил одежду, кто-то притворно отвернулся. – Они все… – Гарри открыл рот. – Все волшебные? – Все, – сказал Снейп. – Этот дом старый и волшебный. Здесь почти каждая вещь хранит память о прежних хозяевах. Но к портретам ты привыкнешь быстро. Они больше любят смотреть и слушать, чем мешать. Гарри перевёл взгляд на Кроули. Тот поднёс к губам воображаемую трубку и выпустил колечко дыма – хотя на самом деле дыма не было, старик просто изобразил. – Ну что, мальчик, – спросил портрет. – Будешь моим соседом? – Буду, – серьёзно ответил Гарри. – Меня Гарри зовут. – А меня ты уже знаешь. Эдмунд Кроули. Рад знакомству. А теперь идите, Северус вас наверняка дальше поведёт показывать дом. У нас тут ещё гостиная, и камин, и всякие интересные штуки. Гарри снова потянул Снейпа за рукав. – Мистер Снейп, а портреты могут… ну, например, сказки рассказывать? Чтобы я слушал, когда спать лягу? Снейп чуть приподнял бровь. – Некоторые могут. Кроули – да. Только его сказки больше похожи на охотничьи байки. Но если хочешь – попроси его. – А вы? – спросил Гарри. – Вы мне почитаете на ночь? Ну… немножечко? – Мы это ещё обсудим, – негромко сказал Снейп, избегая смотреть на Кроули, который уже откровенно хихикал в своей раме. – Ну а теперь – гостиная, – Снейп решительно повернулся к лестнице. – Я покажу тебе камин. Это очень важно. Там есть особый порошок – летучая пудра. С её помощью волшебники путешествуют из одного камина в другой. Но тебе пока трогать её нельзя, только смотреть. Гарри бросил последний взгляд на Эдмунда Кроули. Тот приложил палец к губам и заговорщицки подмигнул. – Приходи ещё, – прошептал портрет одними губами. – Приду, – прошептал в ответ ребенок. Гарри бросил прощальный взгляд на Кроули. Тот подмигнул ему и уселся обратно, подперев голову рукой. – Приходи ещё, мальчик. Расскажу, как я дракона победил. – Вы не побеждали дракона! – крикнул Снейп уже с лестницы. – А вот и побеждал! В смысле, приручал. В переносном… Гарри засмеялся и побежал догонять профессора, чувствуя, как тёплые невидимые тапки глушат шаги на каменных ступенях. Теперь он знал: в этом доме даже стены могут разговаривать. И это было совсем не страшно.

***

Гарри догнал профессора на лестнице, и они вместе спустились на первый этаж. В гостиной Снейп показал ему большой камин из чёрного камня – Гарри заглянул внутрь и увидел холодную золу, а на полочке над камином стояла серебряная шкатулка. – Там летучая пудра, – сказал Снейп. – Когда ты подрастёшь, я научу тебя ею пользоваться. А пока – даже не открывай. – А что будет, если открыть? – спросил Гарри из любопытства. – Вдохнёшь пыльцу и начнёшь чихать зелёным огнём, – серьёзно ответил Снейп. – Очень неприятно. Гарри отступил от камина на шаг. Они прошли через всю гостиную – большую, с тёмными деревянными панелями на стенах и низким потолком с балками. В углу стояли кресла, обитые зелёным бархатом, и длинный диван, на котором, кажется, можно было уместиться впятером. Гарри заметил старые часы с маятником – маятник качался, но стрелки стояли на месте. Или двигались так медленно, что он не успел заметить? – А это что за часы? – спросил он, подходя ближе. – Они сломались лет пятьдесят назад, – сказал Снейп. – Но маятник до сих пор ходит. Магия старых вещей. Гарри заворожённо смотрел на мерное качание. Ему вдруг стало зевать. День был такой длинный, а ведь он только проснулся – во второй раз. Столько всего случилось: пижама, завтрак, портреты, камин. Голова чуть-чуть закружилась. Снейп заметил это. – Хватит на сегодня, – сказал он. – Твоя спина ещё не до конца зажила, а впечатлений слишком много. Идём, я провожу тебя в комнату. Они поднялись обратно наверх, в ту самую спальню с тёплым одеялом и окном, где солнечные лучи уже лежали на полу длинными жёлтыми полосами. Гарри забрался на кровать – медленно, осторожно, но спина даже не пискнула. Снейп подошёл к окну и задернул шторы, оставив узкую щель для света. – Поспи ещё час, – сказал он. – Я проверю зелья в лаборатории. Если что-то понадобится – позови. Крип и Тик услышат. Он уже взялся за дверную ручку, когда Гарри окликнул его: – Мистер Снейп! Северус обернулся. – Спасибо, что показали дом. И… и что портреты теперь со мной разговаривают. Здесь очень… – Гарри замялся, подбирая слово. – Здесь хорошо. Тень улыбки скользнула по лицу Снейпа – такая быстрая, что Гарри не был уверен, не почудилось ли ему. – Отдыхай, Поттер. Дверь закрылась без звука. Гарри укутался в одеяло, подтянул колени к животу и уставился на стену, где застыли невидимые согревающие чары, всё ещё обнимавшие его босые ступни. Портрет Эдмунда Кроули висел в другой комнате, и он, наверное, скучал без зрителей. Но Гарри знал: этот дом не молчит. Где-то тикают сломанные часы, домовики бесшумно трут посуду, а в лаборатории Снейп варит зелья в тишине, которую никто не нарушает. – Я буду спать, – прошептал Гарри в одеяло. – А потом ещё посмотрим. Он закрыл глаза и почувствовал, как к нему приходит сон – не липкий и тяжёлый, как раньше, а лёгкий, тёплый, похожий на пушистое облако. Пижама пахла лавандой. Под подушкой было мягко. И нигде не болело. В последний раз, уже проваливаясь в сон, Гарри подумал: «А ведь у меня теперь есть дом». И улыбнулся.

***

Дверь за спиной Снейпа закрылась беззвучно. Но он не ушёл. Секунду, другую он стоял в коридоре, прижавшись лбом к холодному камню косяка. А потом – тихо, чтобы не скрипнули половицы – приоткрыл дверь снова. Просто посмотреть. Гарри уже крутился на кровати, пытаясь плотнее закутаться в большое мягкое одеяло. Оно сползало, мальчик возился, натягивал его на плечи, подтыкал под бок – и никак не мог улечься как следует. Исхудавшее лицо на подушке казалось совсем детским, не по годам бледным. Снейп знал, что под пижамой – на спине, на лопатках – скрываются шрамы. Не те, что от Волан-де-Морта. Другие. Которые не лечат магией. Которые оставляют не враги, а те, кто должен был защищать. «Нужно будет, когда проснётся, намазать заживляющей мазью», – подумал Снейп автоматически. И тут же понял, что в груди поднимается что-то, чему он не давал выхода много лет. Раньше он заливал это зельями, работой, ненавистью к Мародёрам. А теперь – нечем. Он знал, что завтра придётся принимать решения. Что Дурслям этого ребёнка оставлять нельзя – ни дня больше. Что Дамблдор не позволит просто так забрать Гарри, ведь у Снейпа нет никаких прав, ни опекунства, ни бумажки с печатью. Что директор наверняка уже что-то задумал. И как скоро он хватится мальчика у Дурслей? Через день? Через неделю? И тогда – примчится сюда, в этот дом. Потребует поисковое зелье. Или хуже – приведёт с собой авроров. Но сейчас, глядя, как Гарри наконец устроился, прижал колени к животу и выдохнул во сне, Снейп понимал одно: он не отдаст этого ребёнка. Ни Дурслям. Ни Дамблдору. Никому на свете. Он уже пообещал это Лили. Много лет назад, стоя на коленях в развалинах её дома, держа её холодную руку. Он поклялся тогда, без свидетелей, без магии – просто кровью сердца, что если мальчик выживет, он найдёт его и воспитает как своего сына. Всё, что будет в его силах – и даже то, что за пределами сил. Снейп тогда не знал, что выживет. А потом узнал – и ничего не сделал. Год за годом он прятался в подземельях Хогвартса, варил зелья, шпионил, ненавидел и был уверен, что мальчик в безопасности у родной тётки. Что Дурсли – магглы, но они семья. Что они хотя бы кормят его. Он ошибался. Страшно, непростительно ошибался. Но теперь это кончилось. Северус Снейп осторожно, чтобы не скрипнули петли, прикрыл дверь и остался стоять в полутьме коридора. В голове уже крутились планы. Где достать документы. Кому из старых знакомых, кому из тех, кто в долгу перед ним, можно доверять. Как убедить Дамблдора – или как спрятать мальчика от Дамблдора. И главное – как сделать так, чтобы Гарри никогда больше не узнал, что такое голод и холод и чулан под лестницей. Он не знал ответов. Но знал, что найдёт их. Ради Лили. Ради этого тёмноволосого мальчика, который сейчас спал в его бывшей пижаме и впервые за много лет улыбался во сне. «Я не отдам тебя», – мысленно сказал Снейп. И пошёл в лабораторию – варить смягчающее зелье для спины. Завтра будет долгий день.