«Шепот старых окон»

Глава 5. Тот, кто остался за рамой Прошло три недели с тех пор, как Джеймс Спенсер впервые за девять лет вдохнул воздух Нью-Йорка не через стекло. Казалось бы, история закончилась. Призрак Элинор развеян, зеркало треснуло, влюблённые (почти) воссоединились. Но Мэйбл никак не могла избавиться от странного чувства, что за ней следят. Это началось на четвёртый день после освобождения Джеймса. Сначала она списывала это на нервы. Мало ли что могло померещиться после встречи с настоящим призраком? Но взгляд, тяжёлый и липкий, как паутина, преследовал её повсюду: в ванной, на кухне, даже когда она просто сидела и читала газету. Особенно остро это чувство обострялось у окна. — Джеймс, — сказала она однажды вечером, отрываясь от книги. — Ты ничего странного не замечаешь? Джеймс, который осваивал искусство приготовления яичницы на новой для него газовой плите, обернулся: — Кроме того, что у тебя яйца пригорают быстрее, чем я успеваю их перевернуть? Нет. — Я серьёзно. — Мэйбл поёжилась и запахнула халат плотнее. — Мне кажется, что в окне кто-то есть. Джеймс замер. Его лицо, которое за эти недели начало обретать нормальный цвет, снова побледнело. — Ты видишь её? — спросил он тихо. — Нет. Не вижу. Но… чувствую. Они оба посмотрели на окно. Вечерний Бруклин тонул в сиреневых сумерках. Уличный фонарь зажёгся, отбрасывая на стекло жёлтое пятно. В отражении комнаты всё было как обычно: диван, кресло, мольберт Мэйбл, горшок с геранью на подоконнике. И вдруг герань исчезла из отражения. Мэйбл моргнула. Герань снова была на месте. Но на долю секунды, всего на одно мгновение, в том месте, где должен был быть красный цветок, стоял чей-то тёмный силуэт. — Ты видел? — выдохнула она. Джеймс медленно кивнул. Он подошёл к окну и осторожно, почти боязливо, коснулся стекла кончиками пальцев. Стекло было ледяным. — Этого не может быть, — прошептал он. — Я же вышел. Я вышел. Заклинание разорвано. — Заклинание разорвано, — раздался тихий, скрипучий голос, похожий на царапанье стеклорезом. — Но я осталась. Мэйбл и Джеймс замерли. Голос шёл ниоткуда и ототвсюду одновременно. Он сочился из стен, из пола, из каждой трещинки в старом доме. — Ты думала, что победила, маленькая художница? — Голос Элинор Фрост зазвучал громче, наполняя комнату ледяным эхо. — Ты забрала у меня Джеймса. Ты разрушила мою картину. Но ты забыла кое-что важное. Мэйбл сжала кулаки. Страх отступил, уступая место злости. — И что же я забыла? — Дом, — прошептал Джеймс, понимая раньше, чем Элинор успела ответить. — Этот дом. Он принадлежал ей. — Умница, мой дорогой, — промурлыкал голос. — Я не была просто призраком в зеркале. Я была хозяйкой этого дома. Я вросла в эти стены. Я впиталась в каждую балку, в каждый кирпич. Вы можете разбить зеркало. Вы можете освободить пленника. Но вы не можете вышвырнуть меня из моего собственного дома. По комнате пронёсся ледяной ветер. С мольберта Мэйбл слетели листы бумаги и закружились в воздухе, складываясь в причудливые фигуры. Лампочка под потолком замигала и лопнула. В темноте начали загораться сотни маленьких глаз — глаза Элинор, смотрящие из каждой трещины в обоях, из каждой щели в паркете. Джеймс инстинктивно заслонил Мэйбл собой. — Чего ты хочешь? — крикнул он в пустоту. — Тебя, — ответил голос с тоской, от которой стыла кровь. — Я хочу только тебя, Джейми. Вернись ко мне. Вернись в окно. И я отпущу девчонку. Она уйдёт. Будет жить долго и счастливо, рисовать свои картинки и даже не вспомнит о нас. — Не смей, — прошипела Мэйбл, выскальзывая из-за спины Джеймса. — Не смей торговаться мной. — Мэйбл, замолчи! — рявкнул Джеймс, но было поздно. Глаза в стенах замигали чаще. Ледяной ветер усилился, превращаясь в настоящий ураган. Мэйбл пошатнулась, но устояла. Она вцепилась в край стола и закричала, перекрывая вой ветра: — Ты думаешь, что самая умная, да, Элинор? Думаешь, вросла в дом и теперь непобедима? А кто, по-твоему, рисовал твой портрет все эти годы? Ветер стих так же внезапно, как и начался. — Что? — голос Элинор потерял свою уверенность. Мэйбл выпрямилась. В темноте её рыжие волосы казались языками пламени. — Ты была художницей, Элинор. Ты запечатала Джеймса в стекле магией образа. Но ты забыла, что образы можно не только запечатывать. Их можно перерисовывать. Она подошла к мольберту. На нём, под слоем защитной ткани, всё ещё стоял тот самый портрет Джеймса, который она рисовала в ночь его освобождения. Мэйбл решительным движением сорвала ткань. Портрет изменился. Это был уже не просто Джеймс. Это была вся комната. Мэйбл, Джеймс, окно, стены, даже те самые глаза, горящие в темноте. Мэйбл нарисовала их всех. И в центре картины, на самом видном месте, стояла она — Элинор Фрост. Но не та страшная, безумная Элинор, что выползала из зеркала. А молодая, красивая женщина с печальными глазами, какой она была при жизни. Мэйбл нарисовала её человеком. — Ты хотела быть частью этого дома, — тихо сказала Мэйбл. — Будь. Но не как хозяйка. Как часть семьи. Глаза на стенах моргнули в последний раз и погасли. Ледяной ветер прекратился. Лампочка под потолком зажглась снова, залив комнату тёплым жёлтым светом. А на подоконнике, там, где раньше стояла герань, теперь лежала старая, пожелтевшая от времени фотография. На ней были двое: молодой Джеймс Спенсер в форме аврора и красивая девушка с печальной улыбкой, Элинор Фрост. Они стояли на фоне этого самого дома и улыбались в объектив. Джеймс подошёл, взял фотографию дрожащими руками. — Это наш первый снимок, — прошептал он. — За день до того, как всё случилось. Мэйбл подошла к нему и положила голову ему на плечо. — Она не злая, — сказала она. — Она просто очень боялась остаться одной. Так боялась, что решила запереть тебя навечно, лишь бы не потерять. — Я знаю, — Джеймс вздохнул. — Я всегда знал. Поэтому и не смог по-настоящему возненавидеть её. Он повернулся к окну. В стекле, которое больше не было ледяным, отражались они двое и комнатный цветок. Но на долю секунды Мэйбл показалось, что за их спинами, чуть поодаль, стоит ещё один силуэт — женский, с мягкой улыбкой на губах. Силуэт поднял руку, словно прощаясь, и растаял в отражении уличных огней. — Кажется, она ушла, — тихо сказала Мэйбл. Джеймс обнял её крепче. — Кажется, мы наконец-то остались одни. За окном Нью-Йорк шумел, жил, дышал. А в маленькой квартирке на Батлер-стрит, 77, двое людей смотрели на своё отражение и впервые за долгое время чувствовали себя по-настоящему дома. Конец пятой главы.