«Шепот старых окон»

Вот седьмая глава фанфика «Шёпот старых окон». --- Глава 7. Ночной гость Октябрь в том году выдался тёплым и дождливым. Нью-Йорк утопал в золоте листвы и бесконечной мороси, которая начиналась с утра и не прекращалась до глубокой ночи. Мэйбл сидела за мольбертом и заканчивала иллюстрацию к очередной сказке — на этот раз про русалку, которая влюбилась в пожарного. Джеймс, вернувшийся с работы пораньше, валялся на диване с газетой и делал вид, что не подглядывает за Мэйбл поверх новостей о росте цен на магические ингредиенты. — Знаешь, — лениво протянул он, — а ведь у нас скоро будет годовщина. — Какая? — Мэйбл макнула кисть в воду, даже не обернувшись. — Мы вместе всего несколько месяцев. — Я не про нас. Я про то, что ты меня увидела. Первый раз. В окне. Это было в июле. А сейчас октябрь. Три месяца, как я снова дышу воздухом, а не стекольной пылью. Мэйбл наконец обернулась и улыбнулась: — Хочешь отпраздновать? — Хочу сводить тебя в ресторан. В самый дорогой, какой найдём. Чтобы с джазом, с огнями, с этими вашими новомодными коктейлями, которые маскируют под сок. — О, — Мэйбл притворно нахмурилась. — Прямо-таки с коктейлями? А как же сухой закон? — Мэйбл, милая, — Джеймс отложил газету и сел, — я девять лет проторчал в стекле. Думаешь, меня хоть немного волнует сухой закон? Тем более в городе, где каждый второй бар — магический и закрыт от глаз обычных людей. Мэйбл рассмеялась: — Уболтал. Идём. Они выбрали субботу. Джеймс надел свой единственный приличный костюм — тот самый, что висел в шкафу ещё с 1918 года и чудом сохранился. Мэйбл надела тёмно-синее платье с завышенной талией, которое подчёркивало её рыжие волосы, и одолжила у соседки нитку жемчуга. Ресторан назывался «The Gilded Lily» и располагался в подвале старого доходного дома в Гринвич-Виллидж. С улицы вход был неприметным — обычная дверь с облупившейся краской, за которой скрывалась лестница вниз. Но стоило открыть дверь, как воздух наполнялся запахом духов, дыма и джаза. Внутри было шумно, нарядно и очень уютно. Магические светильники мерцали тёплым золотом, на маленькой сцене негритянский оркестр играл что-то быстрее, чем Мэйбл могла уследить за пальцами пианиста. Они сидели за столиком у стены, пили «чай» из фарфоровых чашек (на самом деле виски с мёдом и лимоном) и чувствовали себя почти нормальными. Почти обычными людьми, у которых нет за плечами ни девяти лет заточения, ни битв с призраками. — Знаешь, о чём я мечтал, когда сидел в том окне? — спросил Джеймс, глядя, как на танцполе кружатся пары. — О чём? — О еде. Серьёзно. Я смотрел, как ты ешь бутерброды, и думал: «Господи, если я когда-нибудь выйду, я съем целую лошадь». Мэйбл фыркнула в чашку: — И как? Наелся уже? — Нет. — Джеймс посмотрел на неё с той особенной теплотой, от которой у Мэйбл каждый раз ёкало сердце. — Не наелся. И вряд ли наемся. Она хотела ответить что-то остроумное, но вдруг замерла. Напротив них, за столиком у входа, сидел человек в тёмном пальто и широкополой шляпе, надвинутой на глаза. Он не танцевал, не пил, не разговаривал. Он просто сидел и смотрел прямо на них. Вернее, на Джеймса. Мэйбл тронула Джеймса за рукав: — Тот мужчина. В шляпе. Он на тебя смотрит. Джеймс обернулся. Человек в шляпе медленно поднял голову. Ему было лет пятьдесят, может, больше. Худое, измождённое лицо, глубокие морщины, седая щетина. Но глаза... глаза были молодыми. Ярко-зелёными, почти светящимися в полумраке ресторана. Человек встал и направился к их столику. — Мисс О'Конор? Мистер Спенсер? — спросил он глухим, прокуренным голосом. — Кто вы? — настороженно спросил Джеймс, инстинциально заслоняя Мэйбл плечом. Человек снял шляпу. Под ней оказались жидкие седые волосы и высокий лоб с шрамом, пересекающим левую бровь. — Меня зовут Абрахам Фрост, — сказал он. — Я брат Элинор. --- Они вышли на улицу. Дождь кончился, воздух был сырым и свежим. Абрахам закурил дешёвую сигарету и долго смотрел на мокрую мостовую, прежде чем заговорить. — Я искал вас две недели, — сказал он. — Приехал из Бостона, как только узнал, что в квартиру Элинор кто-то въехал. Думал, найду там её вещи, может, дневники... А нашёл вас. — Откуда вы узнали про нас? — спросила Мэйбл. — У меня свои источники. Магический архив, почта... Я знаю, что вам отправили её письма. И я знаю, что вы, мистер Спенсер, каким-то чудом оказались живы. Джеймс напрягся: — Вы за этим пришли? Узнать, как я выжил? — Нет. — Абрахам покачал головой. — Я пришёл сказать спасибо. Мэйбл и Джеймс переглянулись. — Когда Элинор была маленькой, я обещал маме, что пригляжу за ней, — продолжил Абрахам, глядя куда-то в пустоту. — Но я уехал. У меня была своя жизнь, своя работа. А она осталась здесь, одна. Влюбилась в парня, который был старше неё, опытнее... и, кажется, немного её боялся. — Он бросил быстрый взгляд на Джеймса. — Простите, если грубо, но это правда. Она была слишком сильной для тебя. Слишком страстной. Ты не справлялся. Джеймс промолчал. Он не мог спорить. — А когда она погибла, я даже на похороны не приехал. — Голос Абрахама дрогнул. — Сказал, что далеко, что дела... А на самом деле просто испугался. Испугался смотреть в глаза её смерти. Он глубоко затянулся и выдохнул дым в сырое небо: — Я думал, она просто умерла. Думал, всё кончено. А потом до меня дошли слухи. Странные слухи. О доме, который шепчет. О женщине в зеркале. О парне, запертом в стекле. Я не верил, пока сам не приехал и не увидел. Не увидел вас, мистер Спенсер, живого и здорового. — Я жив благодаря ей, — Джеймс кивнул на Мэйбл. — Я знаю. — Абрахам перевёл взгляд на Мэйбл. — Вы её освободили. И его, и её. Вы дали ей покой, которого я не мог дать при жизни. Я пришёл поклониться вам в ноги. Он вдруг сделал движение, словно собирался опуститься на колени прямо на мокрый тротуар. Мэйбл ахнула и схватила его за руку: — Что вы! Не надо! Вставайте сейчас же! Абрахам замер, посмотрел на неё с удивлением, а потом неожиданно улыбнулся — устало, но тепло: — Вы добрая, — сказал он. — Я сразу понял. Элинор бы вы понравились. Если бы она была... собой. Он достал из кармана пальто небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой: — Это её детские рисунки. Мама хранила, потом мне отдала. Я хочу, чтобы они были у вас. Вы художница, вы поймёте. А мне... мне уже поздно. Мэйбл взяла свёрток дрожащими руками: — Я... спасибо. Я буду беречь. Абрахам кивнул, надел шляпу и уже собрался уходить, но остановился: — Мистер Спенсер. Можно вас на пару слов? Наедине. Джеймс кивнул Мэйбл — «всё в порядке» — и отошёл с Абрахамом на несколько шагов. — Она любила тебя, — тихо сказал Абрахам. — По-настоящему. До безумия. Ты, наверное, ненавидел её всё это время. — Я пытался, — честно ответил Джеймс. — Не вышло. — Это хорошо. — Абрахам положил руку ему на плечо. — Не ненавидь. Она этого не заслужила. Просто... помни, что она была человеком. Со своими тараканами, со своей болью, но человеком. — Я помню. Абрахам кивнул и, не оборачиваясь, зашагал прочь, растворившись в тумане, который поднимался от мокрой брусчатки. Джеймс вернулся к Мэйбл. Она стояла, прижимая к груди свёрток с рисунками, и смотрела на него с тревогой. — Всё хорошо? — спросила она. — Да. — Джеймс обнял её и поцеловал в макушку. — Кажется, мы только что получили благословение от семьи. — От семьи Элинор? — От её брата. Который всю жизнь чувствовал себя виноватым и наконец-то смог попросить прощения. Мэйбл вздохнула и прижалась к нему крепче: — Странный вечер. — Обычный вечер в Нью-Йорке, — усмехнулся Джеймс. — Пойдём домой? Я, кажется, обещал тебе романтический ужин, а не встречу с родственниками бывшей. — Пойдём. — Мэйбл улыбнулась. — Но сначала зайдём в ту кондитерскую на углу. Я хочу пирожное. — Ты всегда хочешь пирожное. — Потому что я идеальная девушка, а идеальные девушки едят пирожные и не толстеют. — Кто тебе это сказал? — Я сама придумала. Только что. Джеймс рассмеялся и подхватил её под руку. Они пошли домой, в свою квартиру на Батлер-стрит, где на стене висела картина с улыбающейся Элинор, а в окнах горел тёплый свет. Им больше нечего было бояться.