Archive of the Survey Corps

Внешне их жизнь выглядела как сцена из дешевой мелодрамы, которую забыли выключить на ночь. Жан раскладывал продукты по полкам, пока Флок, развалившись на диване, комментировал какую-то дурацкую передачу, а Эрен лежал на рыжем, раскинувшись звездочкой, занимая весе свободное место и почти падая. . Жан привык принимать все. Начиная с постели, где он неизменно оказывался посередине, исполняя роль живого барьера между слишком жадным до прикосновений Флоком и слишком жарким во Эреном. Заканчивая обычными вечерами, которые превращались в поле битвы, когда Эрен в очередной раз срывался с места, чтобы разбить чью-то «тупую рожу» , а Флок, вместо того чтобы остановить его, хватал ключи со словами: «Если он убьется, я тебя никогда не прощу». И Жан шёл за ними. Это был странный компромисс, в котором все были относительно счастливы. Слово «относительно» здесь играло ключевую роль, потому что счастье напоминало состояние хрупкого перемирия: каждый боялся сделать лишний шаг, чтобы не обрушить всю конструкцию. Странность их динамики была в том, что не все в их трио любили друг друга. Это был любовный треугольник, в котором все терпели друг друга ради своего возлюбленного. Жан терпел Эрена из-за любви к Флоку, Флок терпел Жана из-за любви к Эрену, Эрен терпел Флока из-за любви к Жану. В этих отношениях не было ничего здорового, они не любили друг друга, каждый из них любил только одного человека, который в свое время любил другого. Жан давно перестал задаваться вопросом, как они дошли до такой жизни. Вместо этого он научился контролировать всё, что поддавалось контролю: температуру в спальне, порядок вещей на тумбочке, расписание их общих ужинов. Он был тем самым клеем, который скреплял то, что по логике должно было давно разлететься вдребезги. Раздраженный крик, почти визг Эрена, вывел его из мыслей. Он успел только заметить, как Эрен с размаху швыряет пульт от телевизора в стену (прямо в трех сантиметрах от головы Флока, который, зараза, даже не моргнул), Жан чувствовал, как привычная хватка контроля начинает соскальзывать. — Ты совсем рехнулся? — ледяным тоном спросил Жан, хотя внутри у него все кипело. — А ты иди нахуй со своим тоном, — огрызнулся Эрен, сверкая глазами. Его импульсивность была не просто чертой характера, а настоящим стихийным бедствием. — Жан, не лезь, — устало бросил Флок, растирая плечо, как будто готовясь к драке .В его голосе слышалась та странная смесь одержимости, страсти и бесконечного терпения, с которым он относился к выходкам Эрена. Жан сжал челюсть. Вот она, их формула безумия. Он готов был придушить Эрена своими руками за эту выходку, но не сделает этого, потому что после этого расстроится Флок. Флок терпел истерики Эрена, потому что ради этих вспышек безумного огня в зеленых глазах он был готов простить всё. А Эрен… Эрен, казалось, только что разнес полкомнаты только для того, чтобы привлечь внимание Жана, который последние три дня уделял слишком много времени Флоку. Это был абсурд. Иерархия их безумия выстраивалась в идеальный круг, где каждый тянул одеяло на себя, но в итоге все трое замерзали одинаково. Жан медленно выдохнул, заставляя пальцы разжаться. Подошел к стене, подобрал пульт — пластик противно хрустнул, расколовшись на две половинки. Он аккуратно положил их на журнальный столик, будто это был не разбитый бытовой прибор, а осколки чего-то более хрупкого. — Я схожу в магазин за новым, — сказал Жан ровно, не глядя ни на кого. — Вернусь через полчаса. Он почти дошел до прихожей, когда услышал сзади шорох. Флок не двинулся с места — Жан знал эту тактику. Флок всегда ждал, давая Эрену сделать первый шаг, потому что в его личной шкале ценностей возможность утешить разъяренного бога перевешивала все остальные инстинкты. — Останься, — голос Эрена прозвучал глухо, с той ноткой, от которой у Жана сводило скулы. Это не было просьбой. Это был приказ, закамуфлированный под мольбу. Жан замер, держась за ручку двери. В отражении темного стекла он видел, как Эрен стоит посреди гостиной, растрепанный, с вцепившимися в бедра кулаками. Видел, как Флок наконец поворачивает голову, переводя взгляд с одного на другого. В этом взгляде читалось то самое выражение, которое Жан ненавидел больше всего: голодная надежда, что сейчас Эрен выберет его. Сделает шаг в его сторону. Скажет что-то, что оправдает годы этого добровольного заточения. Но Эрен смотрел только на Жана. — Полчаса, — повторил Жан, открывая дверь. — И не вздумайте ничего сломать, пока меня нет. В прихожей пахло холодом и свободой. Жан накинул куртку, чувствуя, как тяжесть этого вечера остается где-то за спиной, прилипает к лопаткам липким слоем чужой истерики. Он вышел в подъезд, и дверь за ним захлопнулась с тихим, почти издевательским спокойствием. Внутри было пусто. Или слишком шумно — он уже не мог разобрать. Он спустился пешком, хотя лифт работал исправно. Семь пролетов, каждый шаг — попытка не сорваться на бег. Жан так устал быть тем, кто всегда возвращается. Тем, кто чинит, собирает по кусочкам, заклеивает трещины там, где ничего уже не склеить. На улице моросило. Мелкий противный дождь, который не решается стать настоящим ливнем, так и висит в воздухе взвесью, оседает на липой и волосах. Жан постоял минуту, глядя на освещенные окна их квартиры. Оттуда не доносилось ни звука. Наверное, Флок уже подошел к Эрену. Наверное, сейчас он что-то говорит тем своим тихим, почти вкрадчивым голосом, который включает только для зеленых глаз. А Эрен стоит, сжавшись в пружину, и позволяет себя успокаивать, потому что знает: это единственный способ заставить Флока не лезть, когда Жан уходит. Жан усмехнулся чему-то под нос и свернул не в сторону круглосуточного магазина, а в противоположную. Ноги сами принесли его к знакомой двери. Старая пятиэтажка, облупленная штукатурка, домофон, который помнит код еще с тех времен, когда Жан вводил его дрожащими пальцами, впервые узнав, что случилось с Марко. Он нажал кнопку и услышал трель звонка, а через пару минут хриплое и удивлённое: — Жан? — Открой, — сказал он. И добавил, понимая, что голос звучит глухо: — Можно я зайду? Марко открыл почти сразу. На нем была старая футболка, левая сторона чистая, правая — там, где кожа помнит огонь, — прикрыта мягкой тканью. Его лицо в полумраке коридора выглядело как картина, которую реставратор бросил на полпути: одна половина обычная, вторая — карта шрамов, стянутых и блестящих. Там, где должен быть правый глаз, пустота, прикрытая повязкой. Но левый, темно-карий, смотрел с такой привычной, выворачивающей душу теплотой, что у Жана что-то болезненно сжалось в груди. — Проходи, — Марко отступил в сторону, пропуская его. — Ты мокрый совсем. — Дождь. — Дождь, — повторил Марко, закрывая дверь. В его голосе не было вопроса, только утверждение. Он никогда не спрашивал «что случилось» сразу. Сначала давал время, чтобы гость сам решил, хочет ли говорить. Жан прошел на кухню, сел на табуретку, которая помнила его спину уже сотни раз. Марко поставил чайник, двигаясь плавно, с той особой осторожностью, которую вырабатываешь, когда знаешь: мир может причинить боль в любой момент. Жан смотрел на его руки — левая целая, правая с растекшимися ожогами, пальцы срослись неестественно, но Марко управлялся с кружками ловко, привычно. — Я не пошел в магазин, — сказал Жан в тишину. — Сказал, что через полчаса вернусь. Марко поставил перед ним кружку с чаем, сам сел напротив. Левый глаз внимательный, спокойный. Ждал. — Эрен разбил пульт. Вмазал в стену. В трех сантиметрах от головы Флока. А тот даже не моргнул. Просто сказал мне не лезть. Сказал, что если Эрен убьется, он меня не простит. Ты представляешь? Он меня не простит. Будто это я держу его за руку, когда он кидается на стены. Жан говорил, и слова лились тяжело, как перегретый металл. Он рассказывал про постель, где всегда оказывается посередине, про вечера, когда он варит суп, а за спиной кто-то уже готов сорваться в драку, про то, как он подбирает осколки и вытирает кровь с чужих костяшек, и про то, что больше всего на свете ему хочется иногда просто выть в подушку, чтобы никто не слышал. — Я не понимаю, — Жан сжал кружку, чувствуя, как тепло обжигает ладони. — Я не понимаю, зачем я там. Я терплю Эрена, потому что... потому что так надо Флоку. А Флок терпит меня, потому что так надо Эрену. А Эрен терпит Флока, потому что так надо мне. Это же... это же цирк, Марко. Бесконечный цирк, в котором я главный клоун, потому что я единственный, кто пытается это все склеить. Марко молчал. Его обожженная рука лежала на столе неподвижно, левая медленно крутила остывшую кружку. В комнате пахло сушеными травами и старыми книгами — запах мира, в который Жан приходил, когда свой собственный начинал душить. — Я думал, если буду достаточно стараться, — голос Жана стал тише, — если буду контролировать все, что можно, если буду достаточно хорош, достаточно терпелив... то, может быть, однажды это начнет работать. По-настоящему. Без кавычек. Без этого «относительно», которое мы прячем за нормальными ужинами и общей постелью. Он поднял глаза на Марко. В левом глазу друга не было жалости. Было что-то другое — что-то, от чего Жану стало и легче, и страшнее одновременно. — Ты знаешь, — Марко заговорил, и голос его был тихим, ровным, как давно устоявшаяся гладь воды, — после того взрыва, когда я очнулся в больнице... Я долго не мог смотреть на свое лицо. Точнее, на то, что от него осталось. Медсестры убирали зеркала, но я все равно находил способ. В отражении чайника, в темном экране телефона. И каждый раз я думал: вот она, цена. За что? Зачем мне теперь жить с этим? Кому я нужен такой? Жан хотел что-то сказать, но Марко покачал головой. — А потом я понял одну вещь, — продолжил он. — Самую простую и самую сложную. Я не обязан быть нужным. Я не обязан быть тем, кто склеивает, собирает, терпит. Я просто живу. С этим лицом, с этими шрамами, с этим глазом, которого нет. И знаешь, что самое смешное? Я даже не знаю, что такое нормальная жизнь. Может, ее вообще не существует. Но я точно знаю, что такое — не нормальная. Та, где ты каждый день просыпаешься и думаешь: а что, если я сегодня не пойду на работу? Что, если не вернусь? Что, если просто сяду на первый автобус и уеду туда, где меня никто не знает? Он замолчал, и в тишине было слышно, как капли дождя барабанят по карнизу. — Ты говоришь, что терпишь их, — Марко посмотрел прямо на Жана, и в его единственном глазу горел ровный, спокойный свет. — А ты пробовал не терпеть? — Я... — Не возвращаться. Не подбирать осколки. Не быть тем, кто всегда посередине. Ты говоришь, что они друг друга не любят. А ты себя любишь, Жан? Вопрос повис в воздухе тяжелым, почти осязаемым комом. Жан открыл рот, но не нашел, что сказать. — Ты приходишь ко мне, когда становится совсем невмоготу, — Марко говорил мягко, но в голосе чувствовалась сталь. — Ты сидишь на этой табуретке, пьешь чай, и я смотрю на тебя и думаю: где тот Жан, который в первый год после выпуска сказал мне, что построит дом. Не квартиру, не комнату, а дом. С садом. Чтобы по утрам пахло хлебом. Где он? — Он... — голос Жана дрогнул. — Он пытается быть хорошим. — Для кого? Жан молчал. Дождь за окном усилился, забарабанил по стеклу, размывая очертания фонарей. — Я не прошу тебя уходить, — Марко накрыл его руку своей, левой, целой, теплой. — Я прошу тебя спросить себя: это твоя жизнь? Или ты просто играешь роль в чужом спектакле, где даже режиссер не понимает, что происходит? Жан смотрел на их сцепленные руки, на шрамы, которые тянулись по запястью Марко, на то, как тот не прячет обожженную сторону лица, сидя напротив, открыто, без стеснения. Марко давно перестал прятаться. Он просто жил. И в этой простоте была такая невозможная, недостижимая для Жана сила, что захотелось заплакать. — Я не знаю, — выдохнул Жан. — Я так долго... я уже не помню, что я чувствую на самом деле, а что просто... что должен чувствовать, чтобы все не развалилось. — Может, — Марко чуть сжал его пальцы, — стоит дать этому развалиться? Жан поднял на него мокрые глаза. — Ты не обязан быть клеем, Жан. Ты не обязан держать то, что держится только на твоем терпении. Если это рушится без тебя, может, оно и не должно было существовать? В комнате снова стало тихо. Жан смотрел на кружку, на свои руки, на то, как дрожат пальцы, и думал о квартире, где его ждут двое. Эрен, наверное, уже успел пожалеть о своей вспышке, но вместо извинений будет молчать и сверлить взглядом стену. Флок, наверное, сидит рядом, не касаясь, но присутствуя, и ждет, ждет, когда Эрен сделает шаг. А они оба ждут, что он, Жан, вернется. С пультом. С улыбкой. С привычным «все в порядке». Но все было не в порядке. И, возможно, никогда не было. — Ты прав, — сказал Жан глухо. — Я не хочу возвращаться. Слова повисли в воздухе, и он сам испугался того, как легко они прозвучали. Марко не сказал «я же говорил». Не улыбнулся победоносно. Просто кивнул, отпустил его руку и подвинул тарелку с печеньем, которую поставил еще до того, как Жан начал говорить. — Оставайся сегодня, — сказал он просто. — Завтра будет новый день. А послезавтра — еще один. Никто не требует от тебя решений прямо сейчас. Просто... побудь здесь. Там, где тебе не надо ничего собирать по осколкам. Жан кивнул, чувствуя, как напряжение начинает отпускать плечи, как разжимается что-то внутри, сжатое в тугой узел годами этого странного, болезненного сосуществования. Телефон в кармане завибрировал. Потом снова. И снова. Он не стал смотреть. — У тебя есть полотенце? — спросил Жан, снимая мокрую куртку. — Я, кажется, совсем промок. Марко встал, направился в коридор, и Жан смотрел ему вслед, на то, как правая рука висит чуть неестественно, на шрамы, которые тянутся по шее и скрываются за воротом футболки. Он думал о том, что Марко прошел через огонь — буквально. И не стал ни клеем, ни цементом, ни чьим-то спасательным кругом. Он просто остался собой. Живым. Сломанным, но не разбитым. Может, и Жану стоило научиться этому. Просто быть. Не ради кого-то. Для себя. — Жан, — окликнул его Марко из коридора, — у меня только одно полотенце, но оно чистое. — Сойдет, — ответил Жан, и в его голосе впервые за этот вечер не было усталости. Было что-то другое. Что-то похожее на начало. Телефон замолчал. А потом зазвонил снова — настойчиво, требовательно. Жан выключил звук, положил его на стол экраном вниз и пошел в ванную, оставляя за спиной чужой хаос, в котором ему больше не хотелось участвовать. Дождь за окном барабанил все сильнее, смывая с улиц остатки этого дня. А в маленькой кухне на старой табуретке остывала кружка с чаем, и где-то в другой квартире, в трех сантиметрах от разбитого пульта, двое ждали того, кто больше не спешил возвращаться.