Я для тебя останусь светом...

***

      В плотном, молочном тумане, словно призрак из морских легенд, по шоссе скользил чёрный Mercedes. Его обтекаемый корпус, отполированный до зеркального блеска, рассекал серую пелену, как лезвие, а приглушённый рокот двигателя послушно урчал.       На переднем сидении, утопая в бархатистой коже, сидел тоненький Чимин с задумчивым взглядом. Его пальцы невесомо скользили по отполированным поверхностям, будто пытаясь уловить пульс этого стального исполина. Он, со всей своей юной непосредственностью, восхищённо наблюдал за игрой света на дисплеях бортового компьютера, где цифры и графики сплетались в завораживающий танец. За тонированными стёклами неутомимые дворники методично сметали капли редкого дождя, создавая причудливый рисунок на лобовом стекле. Автомобиль для омежки был не просто средством передвижения, или временным убежищем от всего мира, а капсулой, в которой время текло по своим законам, а реальность за окнами казалась призрачной.       Чонгук задумчиво и с улыбкой наблюдал за своим юным спутником, не в силах скрыть удивление – это ж какая отвага у омеги сесть в машину, притом к чужому человеку! Они знакомы всего лишь несколько часов, хотя это трудно было назвать лёгким знакомством – но Чимин оказался настолько бесстрашным, что это не только восхищало мужчину, но и пугало. От этой внезапной мысли по спине альфы пробежал холодок: а что, если он действительно, не дай бог, конечно, но оказался бы не тем, за кого себя выдаёт?! И такая непонятная тоска напала на него, когда он смотрел на это беззащитное дитя – а вдруг его кто-то может и обидеть, что тогда..? Кто спасёт, кто пожалеет?!       И тут другая мысль заставила его внутренне вздрогнуть: а как же его опекуны – что они скажут, когда узнают о его поступке? Как омежка сможет объяснить им своё участие в этой истории с поездкой, тем более в обществе взрослого альфы? Чонгук мысленно отвесил себе подзатыльник, обозвав бестолковым чурбаном, ругая за такую беспечность, но что сделано – то сделано.       Он перевёл взгляд на часы – стрелки показывали послеобеденное время, и в этот момент в животе мальчонки громко заурчал желудок, напоминая о том, что последний приём пищи был давным-давно...       — Ты, наверное, проголодался, да? — Чон нарушил неловкое молчание, и омежка, до этого момента молчавший, робко кивнул головой и покраснел, когда желудок повторно напомнил о себе, и в его глазах промелькнула благодарность за проявленную заботу.       Проехав ещё несколько минут, Чонгук свернул к огромной автостоянке, следуя по указателям к современному торгово-развлекательному комплексу. Мокрый от дождя асфальт блестел светом неоновых огней, создавая особое настроение. Чимин, как и предполагал альфа, отказался идти в кафе, и настоял на том, чтобы поесть возле машины, но Чонгук предложил лучший вариант – поесть прям в салоне, и мальчик не стал возражать, а наоборот обрадовался.       Вскоре перед ними красовались аппетитные сэндвичи, бутылки с колой, горячим шоколадом, свежевыжатым соком и огромным количеством снеков и конфет. Мужчина наблюдал за тем, как омежка рассматривал эти яства – его глазки мерцали восхищением и он несколько раз посмотрел на альфу, молчаливо спрашивая, мол: — Это всё мне..?       А потом он поглощал еду – его движения были торопливыми, почти жадными, и что-то острое кольнуло в сердце альфы – неужели он ничего не ел за весь день? Неужели самые обычные продукты вызывают в нём такой восторг? Эти вопросы не давали ему покоя, словно заноза, застрявшая в сознании. Чонгук и сам не мог понять, почему этот маленький мальчишка в бесформенном плаще вдруг стал так важен для него. Его история, его судьба – всё это было загадкой для Чона, но почему-то ему казалось, что какая-то невидимая нить связала их в это дождливое утро, соединив взрослого мужчину и потерявшегося омежку в этом жестоком мире. И сам собою напрашивался вопрос:

А что если их встреча не была случайностью?

      — Чимин-и, а твои родители..? — вопрос вырвался сам собой, хотя Чонгук тут же мысленно отругал себя за навязчивость, а в голове эхом отдавались другие вопросы:

Опекуны знают, где ты?

Почему ты не в школе?

Почему ты так одет?

      Он пытался убедить себя, что это всего лишь попытка отвлечься от собственных мыслей, а не проявление неуместного любопытства, но что-то в этом хрупком омежке вызывало у него необъяснимую тревогу.       Чимин отложил еду и устремил взгляд в окно.       Его маленькие пальцы нервно сжимали стакан с соком, и несколько долгих секунд он молчал, собираясь с мыслями, а Чонгук тысячу раз уже успел обозвать себя идиотом.       — Папа уехал семь лет назад на заработки, — его голос дрогнул, но он как-то взял себя в руки, — И больше я его не видел, а отца я вообще не знаю.       Чонгук почувствовал, как в горле образовался ком. Он захлопал глазами, не зная что и сказать, и молча кивнул, не решаясь нарушить чужую откровенность.       — Я живу у дяди, двоюродного папиного брата, но у него трое своих детей, а дом такой маленький, — он запнулся, пряча покрасневшие глаза, — Поэтому я люблю быть на улице. Тут места больше... — на последних словах его щёки окрасились румянцем, и он смущённо опустил взгляд и тихо добавил, — А ещё снаружи мир кажется лучше и интереснее, чем там.       В салоне автомобиля повисла тяжёлая тишина, нарушаемая громкой жизнью за окном. Чонгук не знал, что и сказать, и в этот момент он понял, что за внешней независимостью омежки скрывается глубокая рана одиночества.       Он мысленно оказался в своём просторном доме, окутанным дороговизной, где солнечные лучи рисуют причудливые узоры на дорогом паркете и мраморных плитах веранды, где плещется вода в лазурном бассейне, где под навесом стоит кофейный столик с коваными ножками и большой вазой, полной даров с их сада... И это роскошное одиночество казалось ему особенно горьким в момент осознания, когда за порогом бедности жил юный омега, находящий радость в простоте вещей и случайном обеде.       Они сидели рядом и молчали, и Чонгук неотрывно смотрел, как Чимин сосредоточенно собирал крошки с потертых джинсов, не стесняясь облизывать испачканные пальцы. И слова вырвались прежде, чем альфа успел их обдумать:       — А ты хотел бы жить у меня? — и снова Чонгук мысленно выругался – ну что за нелепый вопрос?       Как должен воспринять подобное предложение ребёнок, живущий чуть ли не на улице? И он торопливо добавил, пытаясь исправить неловкое положение дел: — Понимаешь, если я найду своего Тэхёна, то тебе больше не придётся работать в транспорте – ты должен учиться.       Краем глаза он заметил, как на милом личике расцвела улыбка – искренняя и до боли доверчивая. И от этого простого жеста мужское сердце наполнилось странным теплом. Ему было приятно видеть, как омежьи глаза наполняются радостью, и Чонгук вспомнил слова из какой-то давно забытой поэмы, словно это было сказано на века:

Цените то время, когда можно прятаться за спины родителей, ведь потом придётся жить на сквозняках – а это страшно и больно...

      И в этот момент он понял, что его одинокий дом нуждается в этом солнечном лучике не меньше, чем сам омежка в надёжном приюте.

***

      Багряное солнце золотило воды залива Канхваман, окрашивая небо в причудливую палитру оттенков – от нежно-розового до глубокого пурпурного. Последние капли моросящего дождя, словно бриллианты, повисли на паутинах вокруг стропил, а пронзительный ветер, сменивший дождь, играл с паромом в догонялки. Морской воздух смешивался с запахом соляры и копчёной рыбы, создавая особую атмосферу.       Паромщик – молчаливый и худой альфа с внешностью морского волка, не отрывался от своей курительной трубки, хотя оттуда уже ничего и не дымило. Его немного длинноватые волосы развевались на ветру, а взгляд, словно у древнего пирата, был устремлён вдаль. На вопрос Чонгука о возвращении обратно, тот лишь кивнул, не нарушая молчания, но и ничего по поясняя, коротко кивнул головой в сторону, где висела табличка с расписанием. Чонгук понял, что лучше сфотографировать график, чем стоять болваном и пытаться выудить хоть слово.       Уже через час два человека с парома сошли на пирс, а потом и на берег. Это место казалось настоящим творением природы и человеческой фантазии: дома́, словно гнёзда горных птиц, были построены прямо на отвесных скалы, бросая вызов законам природы, доказывая, что человеческая изобретательность не знает границ и полна риска и бесстрашия. Воздух здесь был пропитан морским ароматом – смесью запахов рыбы, водорослей и селитры.       Чонгук, не медля ни секунды, освободился от галстука – здесь, среди первозданной природы, этот элемент одежды казался ему весьма неуместным, и даже глупым. Чимин, как уже бывалый здесь, направился первым, показывая дорогу, и Чонгуку это показалось невероятно милым – он смотрел вслед мальчонке, как тот важно шёл вперёд, по-деловому так, и альфа улыбнулся его лихачеству.       Они отправились по острову, шагая по извилистым тропам. Под их ногами скрипели шаткие мостики, а вокруг громоздились перевёрнутые рыбацкие лодки, на которых свои собрания проводили толпы прожорливых и крикливых чаек.       — Мы почти пришли, — перекрикивая ветер сказал Чимин, показывая рукой вдаль, и Чонгук почувствовал, как сердце забилось в груди, словно пойманная птица, отстукивая неровный ритм тревоги и предвкушения.       В самом конце острова Токчок стоял дом, и хотя омежка в своём рассказе именовал его хижиной, это определение никак не подходило строению. Перед ними возвышался крепкий дом из серого шлакоблока – надёжный, основательный, с большими окнами, в которых горел свет и отражалось солнце. Из высокой трубы, устремлённой в небо, вился дым, придавая месту особую, домашнюю атмосферу. Всё здесь дышало уютом и силой, словно это место было создано как последнее убежище для тех, кто ищет покоя на старости лет.       Под навесом, на просторной веранде, сидел хозяин этого необычного пристанища – мужчина лет шестидесяти, явно потрёпанный ветрами и морской водой. Его мощная фигура, словно высеченная из камня, излучала спокойную силу, а проницательный взгляд, казалось, видел каждого насквозь, прежде чем тот успевал что-либо сказать. Под стеной дома на огромной лежанке спал пёс, золотой ретривер.       Море лениво накатывало волнами на берег, рисуя на песке причудливые узоры. Два незнакомца застыли в нескольких метрах от одинокого дома, словно две тени на фоне неба – высокий мужчина с напряжённой позой и хрупкий омежка, прижавшийся к альфе, – они казались такими неуместными вкраплениями в эту идиллическую картину.       Сердце Чона колотилось так бешено, что, казалось, его гулкие удары способны заглушить даже рокот прибоя. Кровь пульсировала в висках, а ладони стали влажными от волнения. Он чувствовал, как напряжение волнами исходит от сидящего человека. Тот, поглощённый своим занятием, сосредоточенно обрабатывал кусок древесины грубой наждачной бумагой. Его движения были точными, выверенными, и вдруг его руки замерли в воздухе, а тело напряглось, словно струна, и он медленно повернулся к незваным гостям...       Несколько долгих секунд он молчал, видимо собираясь с мыслями – его лицо оставалось непроницаемым, и Чонгук никак не мог понять: действительно ли этот человек не испытывает удивления от появления чужаков, или это лишь искусная маска?       В прищуренных глазах пожилого альфы отражались последние лучи солнца, придавая взгляду загадочную глубину. Морской бриз играл прядью его седых волос, выбившихся из-под шапки-ушанки, и воздух между мужчинами словно наэлектризовался от напряжения. Заслышав чужих, пёс проснулся и приподнялся, и пару раз гавкнул, но тут же затих, когда ему сказали вполголоса, — Джай, лежать.       Мужчина медленно встал, бросая предметы на пол веранды, с таким небрежным жестом, будто отбрасывал от себя нечто совершенно незначительное. Уперев руки в бока, и зачем-то глянув в небо, он выдохнул, словно долго держал в себе какую-то тяжесть, и подошёл к краю веранды. Его глаза, словно два рентгена, пронизывали насквозь, не оставляя ни малейшего шанса незнакомцам укрыться от изучающего взгляда.       Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холодок – так смотрит только хищник, оценивающий свою добычу перед решающим прыжком, хотя он никогда не был и не будет добычей, но тут было что-то совсем другое...       Тот же не торопился, то ли наслаждаясь моментом, то ли огорчаясь, что чему-то пришёл конец, только Чонгук чувствовал, как всё-таки странно было быть чьей-то мишенью.       Альфа, сложив руки на груди, методично прощупывал каждую чёрточку их лиц, каждую деталь одежды, словно пытаясь сложить воедино головоломку, которая мучила его последние два года.       Чимин, стоявший рядом с Чонгуком, инстинктивно придвинулся ближе, чувствуя, как под этим тяжёлым взглядом альфы его охватывает паника – он помнил тот день, когда убегал оттуда, как ему кричали вслед, как он задыхался от быстрого бега...       Его голос, прорезавший тишину, был низким и хриплым, словно тот самый наждак:       — Я знал, что этот день когда-нибудь да настанет.       В воздухе повисла тяжёлая пауза, наполненная невысказанными словами и затаённым смыслом, и Чонгук, кажется, понял...       — Где он..? — голос почти не слушался его, словно ему в глотку накидали стекла – горло сжалось от тревоги, а слова застряли где-то в груди тяжёлым комком.       Он стоял, не в силах пошевелиться, и смотрел в окна дома, где тёплым янтарным светом горели огни. Этот свет манил его, обещал уют и покой, но сейчас казался насмешкой судьбы.       Чонгук искал своего Тэхёна повсюду – в шумных городах искал, в тихих переулках и в пучине вод, в своих зыбких мечтах и реальности снов. Он стал его наваждением за это время, одержимостью найти его, его единственной мыслью оставаться на этом свете. Он бредил им, грезил о встрече, представлял, как однажды найдёт своего любимого, заключит в объятия и больше никогда не отпустит. И вот он нашёлся, наверное... Его Тэхён, возможно, здесь, за этими стенами, только руку протяни, открой дверь, войди и забери, что принадлежит тебе по закону и любви...       Но вместо радости Чонгук чувствовал себя потерянным мальчишкой, заблудившимся в собственном счастье, как будто все карты судьбы вдруг перемешались в вихре воронки, и он не знал, куда идти дальше, что говорить, как выразить то, что разрывало его сердце в клочья...       В этом свете, льющемся из окон, его ждало счастье, в которое он боялся поверить. Его душа металась между страхом потери и жаждой обретения, между реальностью и мечтой, между прошлым и будущим. И он стоял, застыв в этом мгновении, не в силах ни двинуться вперёд, ни отступить назад...       — Он внутри, рисует свои картины, — слова донеслись до Чонгука словно сквозь толщу воды, искажённые и приглушённые, — Только рисование может усмирить штормы в его голове, — продолжал говорить альфа, и в его голосе прозвучала такая безысходная горечь, что у Чона перехватило дыхание, — И чтобы хоть как-то держать его при желании жить, я продаю его картины, иногда покупаю их сам, — он наклонил голову, пряча и неловкость и улыбку, — Только бы он был счастлив и не возвращался в то страшное время...       Слова повисли в воздухе, словно приговор, от которого невозможно было укрыться. Чонгук сделал первый неуверенный шаг вперёд, затем ещё один, пока его ноги, будто чужие, несли его к веранде. Там, под навесом, и стоял хозяин дома, чей взгляд хранил столько невысказанных тайн.       Они оказались лицом к лицу – два человека, разделённые двумя десятилетиями, но объединённые общей тревогой. Чонгук почувствовал, как сердце колотится где-то в горле, когда спросил:       — С ним кто-то поступил плохо..? — в этом коротком слове «плохо» уместилась целая вселенная ужаса и боли. Его разум рисовал самые страшные картины, и мысли метались, как ополоумевшие, и он бы и спросил, — Его похитили? Может, ради выкупа? — возможно это звучало бы глупо и неправдоподобно, просто Чонгук уже и не знал, что думать, но слова застряли в горле, когда он увидел выражение лица собеседника – мужчина долго смотрел на молодого человека, а затем медленно покачал головой.       — Нет, сынок, — произнёс он наконец, — Никто из людей не сделал ему плохо, если сама стихия не поиздевалась над ним... — в этой простой фразе крылась такая бездна отчаяния, что Чонгук почувствовал, как земля уходила из-под ног, — Я нашёл его два года назад, — голос мужчины звучал приглушённо, словно доносясь из далёкого прошлого, и Чон как-то понял, что тому нужно было выговориться.       Он замер, наблюдая за тем, как альфа устремил взгляд куда-то вдаль, сквозь время и пространство. Перед мысленным взором невольно возникла картина: холодное море, безжалостно швыряющее безвольную фигурку на берег, словно щепку от разбитой жизни...       — Он был без сознания, — говорил мужчина ломаным голосом, вновь переживая те моменты. Он стал перечислять травмы, словно наизусть выучил все симптомы: — Гипотермия, множественные ушибы и огромные синяки, благо, что без серьёзных повреждений, — он помолчал, тяжело вздыхая, словно собираясь с мыслями, — Естественно, никаких документов при нём не оказалось, — в его глазах промелькнуло что-то личное, человеческое и такое болезненное, — Спустя несколько дней, пока он отлёживался, я хотел отвезти его в больницу, на острове с этим туго, и нужно было везти его на пароме, — признался он, — Но у него началась такая истерика... — он покачал головой и закрыл глаза, словно до сих пор не мог забыть тот момент, когда омежка кричал и вопил не своим голосом, прячась в углу дома, как избитый и покалеченный щенок, — В итоге я начал лечить его сам, а после создал ему историю, якобы я его дядя – самый близкий человек, — на его лице появилась лёгкая улыбка, когда он добавил, — Я ветеринар, знаете ли, правда в прошлом, а между лечением животных и людей не так уж много различий. К тому же, у меня есть друг фельдшер, Хосок, который неплохо в этом разбирается.       Повисла пауза, наполненная невысказанными вопросами и историями, ждущими своего часа, и сам Чонгук боялся прервать это, а потом он почувствовал лёгкое прикосновение к себе, к своей руке, и, опустив голову, посмотрел в ясное личико Чимина с такими понимающими глазами... Тишина стала какой-то особенной, тяжёлой, пропитанной невысказанной болью, и даже море стихло, словно понимая, что так надо...       Мужчина медленно прохаживался по веранде, по привычке поглаживая бороду, и его взгляд, то и дело, возвращался к окнам, за которыми скрывалась тайна, ставшая частью его жизни.       — Первые недели после того, как я нашёл его, были похожи на бесконечный лабиринт молчания – это диссоциативная амнезия, психогенный побег, как защитные механизмы разума, пытающегося укрыться от пережитого кошмара... — Чонгук слушал каждое слово, впитывая в себя весь ужас, всё то, что пережил его мальчик, — Этот дом и стал его убежищем, и за два года он ни разу не покидал его, — мужчина внезапно протянул руку, глядя на альфу, — Меня зовут Ким Намджун, — на приветствие Чон кивнул головой, пожимая руку поклоне, а после мужчина продолжил говорить, — А потом он сказал первое слово – «Мичиру» — и я понял, что это японский язык, только он сам не похож на японца, с тех пор я так его и зову... А потом я увидел вас в новостях, и хотел сообщить, но я смалодушничал, уж простите меня великодушно... — он пожал могучими плечами, — Его нервная система была настолько слаба, что это могло бы его просто уничтожить... И я знал, что рано или поздно, но... — он не закончил мысль – этого и не требовалось.       Чонгук закрыл глаза, пытаясь осмыслить всё это – он мог бы и сорваться на мужчину, что тот знал и молчал столько времени, пока он сам умирал от горя; он мог бы наговорить ему гадостей, оскорбить его, но... Он застыл на месте и его руки безвольно опустились, а в глазах отразилась такая бездна отчаяния и благодарности, что Намджун невольно смутился и отвел взгляд. Альфа готов был упасть на колени перед этим человеком, спасшим его Тэхёна, отдать ему всё, что имел, лишь бы выразить глубину своей признательности. И Намджун, словно понимая, о чём сейчас думает альфа, тихо сказал:       — Я всё понимаю, и вы вправе меня судить, — он сказал это тихим уставшим голосом, что Чону даже стало неловко, — Я несколько раз пытался поговорить с ним об этом, но он каждый раз закрывался от меня и всё приходилось начинать сначала – он уходил в себя, он молчал, а я не мог сделать ему ещё хуже... — он виновато улыбнулся, — Прежняя жизнь для него не существует, вы понимает? — Намджун замолчал, молчали и эти двое, стоящие рядом, будто спаянные между собой. — Я давно уже здесь живу, — между тем говорил альфа, — Я не мог заставить себя вернуться в город. Городская суета напоминает мне о том, что я потерял свою семью в тот роковой день цунами в Японии. И наверное море сжалилось надо мной, посылая мне Мичиру, а ему меня...       — Его зовут Тэхён, — имя, произнесённое Чонгуком шёпотом, повисло в воздухе, словно призрак того времени, и оно добавило ещё одну грань к этой истории, превращая её в мозаику из боли, потерь и попыток найти новый смысл в разрушенной жизни...       — Тэхён... Я знаю... — тихо сказал Намджун, глядя куда-то вдаль, — Красивое имя... Он дал мне смысл просыпаться по утрам, — и он впервые улыбнулся, — Тэхён-Мичиру... — прошептал он, и это имя теперь связывало крепче любых слов, а их обоюдное молчание говорило громче любых речей, пока тишина хранила секреты, которые ещё предстояло раскрыть.       Ким говорил медленно, осторожно подбирая слова, будто боялся ранить не только Чона, но и ту хрупкую реальность, в которой теперь существовал его омега.       — Он помнит лишь огонь и воду, — голос его звучал приглушённо, словно доносясь из-под толщи воды, — Его память, как разбитое зеркало, отражающее осколки прошлого, — он помолчал, наблюдая за тем, как меняется выражение лица молодого человека, как в его глазах читается боль от этих новостей, — Он рисует чаще всего воду. Его картины – это отражение его души, его настроения, — их взгляды снова встретились, и в этом безмолвном диалоге было больше смысла, чем в любых словах,— Прошу тебя, — почти прошептал Намджун, переходя на неформальный стиль общения, — Не пытайся сразу сделать из него того Тэхёна, которого ты знал. Для него теперь есть только это время и его новое имя – Мичиру. Только так он сможет выжить в этом мире, — его голос дрогнул, выдавая глубину переживаний, — Давление разрушит то хрупкое равновесие, которое мне удалось создать. Его разум, как тонкий лёд, а реальность – мыльный пузырь: кажется, что он существует, но сто́ит лишь коснуться его и он исчезнет... Дай ему время, не дави, и я уверен, что у тебя всё получится, только не торопи события...       Чонгук молча кивнул, понимая, что перед ним стоит задача куда сложнее, чем он мог себе представить. Теперь ему предстояло не просто вернуть любимого мужа – ему нужно будет влюбить в себя нового Мичиру, а как это сделать, кто ему подскажет?       — Я должен его увидеть, — прошептал Чонгук, чувствуя на себе взгляд Намджуна, как предупреждение, — Я должен... — он открыл дверь дома и его обдало теплом, а в душе сплетались тугие узлы, замораживая тело...