Я для тебя останусь светом...

***

      Как только Чонгук переступил порог дома, его окутало неповторимое тепло, исходящее от большой каменной печи – тот особый домашний уют, согретый живым огнём. В большой комнате было пусто, и он на какое-то мгновение почувствовал облегчение – на несколько секунд он закрыл глаза, глубоко вдыхая и собираясь с мыслями. Он осматривался и прислушивался, вдыхая в себя запахи чужого дома, в которых не мог определить жасмина, и это пугало сильнее всего.       Нежное кружево тюлевых занавесок колыхалось от лёгкого сквозняка через приоткрытое окно. По деревянным полам стелились длинные дорожки с геометрическим орнаментом, подобные тем, что альфа видел в доме своего дедушки. На стенах, выкрашенных в пастельные тона, были установлены полки разных размеров, и каждая из них была занята необычайной коллекцией – небольшими художественными полотнами, на которых в разных техниках и стилях было изображено одно и то же: море.       Холсты пестрели оттенками от глубокого синего до жемчужно-серого, местами разбавляемые белоснежными мазками. Море представало во всём своём многообразии: где-то оно раскинулось безмятежно и спокойно, словно шерсть гигантского кота, а где-то бушевало в яростном шторме, поднимая пенные волны к самому небу.       Здесь также присутствовал особенный аромат – такая причудливая симфония запахов, слившихся воедино: масляные краски, древесная стружка, запах йода и нового холста. Всё это создавало неповторимую атмосферу творческого уюта, где каждая деталь дышала искусством и вдохновением. В самом укромном углу просторной комнаты, отделённой таким же тонким тюлем, как и на окнах, гордо возвышался мольберт ручной работы – верный спутник творческих порывов. Его деревянная конструкция, пусть и немного косая-кривая, слегка тронутая временем, хранила следы бесчисленных шедевров, рожденных в этих стенах.       Тут же рядом был и небольшой рабочий столик, словно палитра художника, расцвеченный множеством тюбиков с красками, где тоже царил творческий беспорядок, как настоящий калейдоскоп разных оттенков: от глубоких, насыщенных тонов, до нежных пастельных полутонов. Разнокалиберные кисти в банках ждали своего часа, а на полу и столешнице небрежно валялись старые тряпки и губки для посуды, как молчаливые свидетели творческого процесса. Рядом стояло пластмассовое ведро с водой, в которой отражался отблеск света от лампы. В нескольких шагах от рабочего места приютилось потертое кресло, и Чонгук невольно представил, как бы в нём сидел его Тэхён...       Он бы сидел, поджав под себя ноги, внимательно изучая свои картины, вглядываясь в каждую из них. Его взгляд бы скользил по холсту, замечая малейшие несовершенства. И он бы вставал легко, и быстрым движением кисти, или лёгким прикосновением пальца, вносил бы последние коррективы в свои творения, превращая обычные краски в ожившие истории...       Чонгук застыл, почувствовав яркий всплеск адреналина, когда из другой комнаты послышалась какая-то возня, потом и укоряюший шёпот и милое рычание, и он мог бы и руку дать на отсечение, что эти звуки он не спутает ни с чем...       И в этот миг время словно остановилось – это было и ожидаемо и неожиданно...       Его мальчик, не замечая гостя, вошёл в комнату, и Чонгук, пытаясь сглотнуть огромный ком в горле, почувствовал, как умирает заново... Будто из его лёгких мощным ударом выбили весь воздух, когда он смотрел на восставший из мёртвых призрак его омеги, материализовавшийся в этой реальности.       Тэхён держал перед собой девственно чистый холст, обрамлённый тонкой рамой, и его взгляд был устремлён именно туда, в самую середину, будто там, в этой белой пустоте, уже рождался новый мир его фантазий.       На нём был мягкий кремовый свитер и голубые домашние брюки, с пятнами краски. Толстые вязаные носочки уютно обхватывали ноги до середины икры, но даже эти бытовые детали не могли скрыть произошедшей с ним перемены. Чонгук заворожённо смотрел на него, не в силах отвести взгляд – альфу всегда привлекали его золотистые кудри, ниспадающие мягкими волнами до линии плеч, но теперь… Теперь их место заняла ультра-короткая мальчишечья стрижка, открывающая тонкое лицо и изящную шею.       А главное – цвет волос...       Серебристо-седые пряди, словно инеем, покрыли его голову, и острая боль сжала сердце Чона колючими жгутами – что же пришлось пережить его омеге, едва перешагнувшему порог двадцатипятилетия, что его волосы побелели от ужаса?... Его фигура казалась почти прозрачной, эфемерной, будто сотканной из лунного света, словно часть его существа осталась там, в тех бескрайних морских просторах, унёсших с собой его память и часть души.       Время будто остановилось, превратившись в тягучую смолу, сковывавшую движения альфы и лишая дара речи. Чонгук жадно впитывал каждую чёрточку его лица, каждый изгиб фигуры, боясь, что это всего лишь игра воображения – вот он моргнёт, и видение исчезнет... Горячие слёзы предательски навернулись на глаза, размывая чёткость образа, в груди разливалась щемящая боль, а сердце билось неровно, то замирая, то срываясь в бешеный галоп.       Всё внутри кричало и рвалось к Тэхёну – хотелось заключить его в объятия, прижать к себе крепко-крепко, впитывая в себя до последнего атома, и рассказать, как эти два бесконечных года он жил памятью о нём, как каждую ночь молился о его благополучии, боясь помыслов о самом страшном, и как бесконечно оплакивал утрату. Но слова́ Намджуна, жёсткие и непреклонные, стеной встали перед ним.       «Не торопись, не спугни его», — звучал в голове предостерегающий голос альфы.       И Чонгук понимал, что сейчас он не имел права поддаваться эмоциям, ведь душа Тэхёна и без того изранена, и он не мог позволить себе стать тем, кто причинит ему новую боль.       — Я прошу прощения, — тихо произнёс Чонгук, чувствуя, как предательски дрогнул его голос.       И в этот миг Тэхён вздрогнул от неожиданности и обернулся, неловко толкая бедром столик, и от удара на пол упала банка растворителя.       — Ради бога, простите... Я вас напугал... — Чонгук поспешил к нему, чтобы поднять бутылку, но омега его опередил, ловко ставя её на место; их взгляды встретились, и время словно замерло, превратившись в застывший кристалл мгновений.       Альфа понимал, что тонул в глубине этих глаз, тех самых, коньячного оттенка, что когда-то свели его с ума. В этих глазах когда-то горел яркий огонь – живой, трепетный, полный надежд и мечтаний. Теперь же они были словно затянуты пеленой, сквозь которую едва ли мог бы пробиться тусклый отблеск былой жизни. Эти глаза смотрели на него иначе – в них всё также была теплота и живое любопытство, только в них не было ни то́лики, ни даже тени узнавания. Их глубина была застывшей, хранящая безмолвие.       Чонгук замер, не в силах отвести взгляд от этих изменившихся глаз, понимая, что сейчас происходит что-то непоправимое, что этот момент изменит всё. И в этой тишине он услышал, как фантомно разбивается вдребезги то, что когда-то было целым.       — Добрый вечер, — произнёс омега, и Чонгук почувствовал, будто его бьёт электрическим разрядом.       Его голос, такой же бархатистый и нежный, как и прежде, разлился по комнате, вызывая трепетную дрожь. Он неспеша поставил холст на мольберт, грациозно отступив на пару шагов, и вновь обратил на альфу свой взгляд, при этом так загадочно приподнял голову, уперев руки в бока, и мило повёл подбородком в сторону, а Чонгук от этого движения готов был ему в ноги упасть... В глазах омеги читалось лёгкое хвастовство, а ещё и любопытство, смешанное с профессиональным интересом художника.       — Если вы к Наму, то он, скорее всего, пошёл к соседу, — его слова лились плавно, словно мелодия. Он помолчал, а затем добавил с едва заметной улыбкой, — Но если у вас другой вопрос, — и быстро поменял вектор мышления, — А может быть, вы хотите приобрести картину..? — Тэхён невольно склонил голову вбок, обнимая себя руками и отступил на шаг назад, пытаясь скрыть своё волнение перед чужаком, и от этого простого движения сердце альфы пропустило удар – в этом жесте было что-то настолько щемящее, трогательное и уязвимое, что он на мгновение потерял дар речи, заворожённый его робостью и естественной красотой.       — Да... — Чонгук опустил голову, пряча дрожащий подбородок в раскрытый ворот рубашки, а потом полез в карман, доставая оттуда портмоне, украдкой при этом наблюдая за омегой, который забыл, кем был два года назад, — Я бы хотел купить у вас картины, — его слова словно пробудили в омеге давно забытое пламя – его взгляд засиял, когда он окинул взором свои творения, украшавшие стены комнаты,— Я бы купил вот эту картину и... вон ту... — альфа замер, любуясь тем, как менялось выражение лица Тэхёна – его глаза перебегали с одного холста на другой, словно пересчитывая собственных детей.       Чонгук указал ещё на две работы, между которыми, казалось, не было особой разницы – оба полотна изображали море, но каждое хранило свой неповторимый характер, затем, развернувшись, Чон заметил, как Тэхён внимательно следил за ним.       — И ещё вот эту хочу, и ту... — в лице омеги зародился немой вопрос, а его прекрасные очи широко распахнулись, встречаясь со взглядом альфы.       — Простите, но... — омега замешкался – видно было, что ему неловко, — Это будет стоить немало, — но разве мог Чонгук ему отказать, и он на выдохе произнёс:       — Деньги не имеют значения, — а потом его понесло на эмоциях, и он сам себе кивнул головой, — Я хочу купить все ваши картины! — он стоял и ждал, и чего ждал – и сам понять не мог, но каждый жест омеги, такой любимый, знакомый и значимый, каждый его взгляд порождал в альфе неистовое желание схватить его и рассказать ему всё о них – через что они прошли, как зарождалась их любовь, как они любили, и как горько всё закончилось...       — Все?! — Тэхён убийственно мило открыл рот, глядя на мужчину и хлопая глазами, а Чонгук вспоминал, как он всегда искренне радовался, получая желаемое, и сейчас он был готов наблюдать, как омега завизжит от счастья.       И в этот момент в комнату вошёл Намджун, орлиным взглядом оценивая ситуацию, а за ним и юный Чимин проскользнул тенью, и сразу подошёл к Чонгуку, как к уже близкому человеку. Омежка смотрел на странную картину, как эти взрослые смотрели друг на друга, а потом, не совладав с эмоциями, Тэхён бросился на шею Наму с радостным визгом:       — Мои картины!! Этот господин покупает их все!! — Чонгук, стоя в стороне, не смог сдержать счастливых слёз, наблюдая за искренней радостью любимого художника...       А затем всё завертелось, как в хаосе – Тэхён метался по комнате, словно невесомая бабочка, собирая все свои работы. Его движения были такими грациозными и лёгкими, и Чонгук не мог оторвать от него взгляда. В его сердце бушевала странная смесь чувств: радость от того, что Тэхён был жив и как прекрасен он был, и щемящая боль от осознания, что он не помнит его, не видит в нём того, кто знает каждую чёрточку его души и тела.       Когда последний холст занял своё место, а их было пятнадцать полотен, взгляд омеги наконец остановился на маленькой фигурке у двери – Чимин сидел на маленькой табуретке, обхватив коленки руками.       — А я тебя помню, — голос Тэхёна чуть изменился, — Ты уже был здесь совсем недавно, верно? — мальчонка втянул голову в плечи, словно желая спрятаться, и быстро глянул на Чона, будто искал в нём защиты и поддержки, а затем снова посмотрел на Тэхёна.       — Да, я собираю здесь ракушки, — его голос прозвучал едва слышно, и что-то неуловимое изменилось в выражении лица Намджуна, когда он глянул на мальца, теперь припоминая, откуда ему было знакомо это лицо, что именно он был тогда здесь, и казалось, что мальчик стал ещё меньше.       — Ты мне хотел что-то отдать, да? — спросил его Тэхён, и в этот момент словно земля ушла из-под ног Чона и в комнате, отчего-то, стало невыносимо тяжело дышать.       Руки альфы дрожали, когда он доставал из кармана тонкий шёлковый платок, хранивший когда-то запах жасмина, — Это не вы обронили случайно? — спросил он, протягивая его вперёд, словно священную реликвию, не замечая, как волнением вспыхнули глаза Намджуна, как его тело чуть подалось вперёд, словно он хотел вернуть себе эту утерянную вещицу, потом и застыло на месте, и по его лицу прошла тень смирения и принятия ситуации...       В воздухе повисла напряжённая тишина, нарушаемая биением сердец троих людей, связанных невидимой нитью памяти и надежды. В свете потолочной лампы платок казался особенно беззащитным, словно маленький кораблик, затерявшийся в океане их забытых отношений.       Тэхён смотрел на вещь с какой-то опаской и странной безысходностью, с какой дикий зверёк взирает на прутья своей клетки – с надеждой остаться в живых и отчаянием выбраться наружу. Чонгук, как самый чуткий прибор, наблюдал за ним, считывая каждую его эмоцию, каждый вдох и веяние ресниц, и с горечью понял, что Тэхён не узнаёт свой платок... Его сердце сжалось от этого, но он не смел нарушить хрупкое молчание.       Нервным движением Тэхён вытер влажные ладони о домашние штаны, словно пытаясь стереть не только следы волнения, но и саму возможность отказа. Каждый его шаг давался с трудом, будто он шёл против течения бурного потока, а потом их взгляды встретились, как два мира, столкнувшиеся в одной точке пространства. Близкие настолько, что можно было почувствовать тепло дыхания друг друга, и одновременно бесконечно далёкие, разделённые невидимой стеной забвения.       В воздухе внезапно разлился тонкий аромат жасминового шлейфа – нежный, едва-едва уловимый, но такой пронзительно знакомый. Он окутывал мужчину невидимой вуалью, кружил голову, проникал в каждую клеточку тела, заставляя сердце биться чаще, а глаза прикрываться в истоме... Чонгук потянул в себя воздух, и этот тонкий аромат превращался в невидимую нить, связывающую их воедино – он был особенным: сладким, но не приторным, томным и чувственным, словно тайное признание в любви.       Когда их пальцы соприкоснулись – омежьи тонкие, трепетные, и альфьи сильные и надёжные, между ними словно проскочила искра, подобная разряду молнии. Словно электрический ток пробежал по их венам, заставляя сердца забиться в унисон, а время будто бы остановилось, замерев в ожидании чего-то бо́льшего...       Тэхён метался взглядом, словно птица в поисках выхода из клетки. Его глаза лихорадочно скользили по узорам ткани, натыкаясь на странное плетение двух калиграфичных букв «Ч» и «Т». Потом он зачем-то рассматривал руки альфы, большие такие руки, красивые, с плетением татуировок и вен, уходящих под манжеты чёрной рубашки. Он жадно рассматривал его лицо и губы, потом и глаза, а после Тэхён посмотрел в сторону и его взор наткнулся на неподвижную фигуру в кресле – Намджун... Его покой, его тихий уют, его родной человек.       Мужчина сидел неподвижно, как статуя, и в его взгляде читалась такая безмолвная нежность, что сердце омеги замерло на мгновение. Это была не просто любовь – это было что-то большее, древнее, почти инстинктивное, как у отца к своему ребёнку. Словно он не нашёл этого омегу два года назад в пучине вод разбитым и покалеченным, и морально и физически, а растил с первых дней жизни, носил на руках, баюкал в минуты тревоги. Его душа разрывалась от боли, наблюдая за терзаниями его нежного Мичиру, за тем, как бережно он касался китайского шёлка, по сути ключа к его забытому прошлому. Намджун мог бы встать, заключить его, такого хрупкого, в свои стальные объятия, спрятать от всего мира, защитить от жестоких воспоминаний. Мог бы удержать его рядом, как держал эти два года, лелея и оберегая, как собственное дитя... Но он лишь молча наблюдал, впитывая каждую смену эмоций на его личике – от растерянности до боли, от надежды и до отчаяния.       И когда Тэхён, равнодушно вернув вещь альфе, шагнул к нему, в душе Кима разверзлась бездна противоречивых чувств – и что ему делать: благодарить ли судьбу за то, что омега не помнит своего прошлого, или скорбеть о том, что их история началась с тайны, с потери памяти, с забытого счастья?       — Уже довольно поздно, — огласил Намджун свою мысль, тем самым разбивая тяжёлое звучание тишины, — Нам пора отдыхать, — и он слегка нахмурил бровь, когда Мичиру посмотрел на него с укором, а потом опустил голову, — Вы можете забрать картины завтра, и если вам негде переночевать, то я могу вас отвести на маяк, так есть довольно неплохая комната, пригодная для жизни.       — Нет, спасибо, — отказался Чонгук, отдавая деньги мужчине за картины, — Мы как-нибудь сами, — и добавил тише, — Мы домой...       Он глянул на Тэхёна, как тот до этого момента не сводил взгляда с мужчины, а потом, когда их взоры встретились, тот резко отвернулся и покраснел, что не ускользнуло от его внимания. Чонгук ещё долго смотрел на альфу, словно между ними был какой-то молчаливый диалог. Он будто спрашивал:       — Можно я ещё приеду? — Намджун не мог не согласиться, не смел отказывать, да и Чонгук бы и сам приехал без приглашения, ведь рано или поздно это должно было случиться, но Ким уже не смотрел в его сторону.

***

      Сумеречный свет мягко окутывал остров, когда Чонгук с Чимином уходили, как брошенные кем-то щенки, понуро глядя под ноги и слушая прибой, и Чонгук знал, что он придёт сюда и не раз.       Море лениво накатывало на берег, словно пытаясь унести с собой остатки дневного шума. Намджун, стоя на веранде, провожал их взглядом, в котором читалось так много невысказанного, а в окне, за тюлем, замер тонкий силуэт, с бешено бьющимся сердечком...       Чонгук крепче сжимал руку омежки, чувствуя, как внутри него разгорается упрямое желание вернуться, и он понимал, что эта встреча не последняя, что это их новое начало, только он не знал, с чего нужно начинать.       Чимин шёл молча, опустив голову. Его юное сердечко пылало от того, что именно он стал проводником для этих двух заблудших людей, и его щёчки всё ещё пылали от смущения после того, как он видел взгляды альфы и омеги друг на друга, будто невидимая нить протянулась через пространство.       Песчаный берег остался позади, когда их уносил обратно паром с тем же молчаливым паромщиком, который казалось, с места не сдвинулся, ну если только трубку держал другой рукой, а впереди их ждали огни города.       Волны продолжали петь свою вечную песню, сражаясь с паромом, а ветер нёс в себе обещание новых встреч. И где-то там, у старого маяка, стоял одинокий омега, обняв себя руками, и не понимал, почему совсем незнакомый человек пробудил в нём такой жгучий интерес. Он не улыбался, его глаза не искрились радостью, как ещё совсем недавно. И ещё совсем недавно они были похожи на замкнутые окна души, где царила вечная осень, где не было ни вызова, ни надежды, а только лишь покорность судьбе и огромный и пустой омут памяти, больше напоминавший воронку. Они были зеркалом потухшей души, где не было места желаниям и страстям, где время застыло, казалось бы, навсегда, где даже фантомные стрелки часов не дрожали, и ничего не предвещало перемен. А сейчас... Сейчас он не понимал своего состояния, он трепетал, он жаждал, только чего – возможно того, чего с ним ещё никогда не случалось.       Очнулся омега от своих мыслей, услышав шаги за спиной, и только обернувшись, сразу попал в объятия Наму.       — Похолодало... — в макушку прошептал Намджун, — Ты не замёрз, мой Мичиру? — альфа хотел было что-то спросить, но вдруг почувствовал запах от омеги – раньше он пах по-другому: лёгким ароматом геля для душа, свежим и чистым, но теперь…       Теперь этот запах словно шептал о переменах, о том, что с его мальчиком происходило нечто особенное, и у мужчины защемило сердце, когда он подумал, что вероятно скоро всё изменится навсегда. Может быть омега действительно почувствовал своё? Может быть, именно поэтому его запах и вернулся, когда он почувствовал своего альфу? Он, закрыв глаза, коснулся губами макушки долгим поцелуем, и почувствовал, как глаза запекли, как в сердце кровь забурлила, и неосознанно крепко-крепко прижал к себе своего мальчика, щекой потираясь о седой ёжик его волос, изо всех сил стараясь унять дрожащий подбородок.       — Пойдём, уже поздно, — не разрывая объятий, они медленно пошли к дому, и уже там Намджун смотрел на мальчика, как тот не пошёл спать, а сел в кресло на веранде. Без слов альфа ушёл за пледом, а потом вернувшись, накрыл им омегу.       — Знаешь, — Киму впервые не хотелось говорить о картинах и о море, ему хотелось пофилософствовать, цитируя Кафку, или кого-то ещё из умных людей, ну а почему бы и нет, — Все говорят, что утро вечера мудренее, только вот многие не учитывают того, что ночь – это самый хороший лекарь, — он кивнул головой, подтверждая свои слова, когда Мичиру с улыбкой смотрел на старшего, — Ночь не спросит где болит, она просто накроет тебя своим тёплым покрывалом и даст время, чтобы душа успела поставить заплатки на все трещинки. Просто доверься этому магическому лечению и ты увидишь, что тебе станет легче, — Намджун снова поцеловал мальчика в макушку и прошептал, — Спокойной ночи... Сладких снов и лёгкого пробуждения... — он ушёл, а омега ещё долго слушал его шаги по дому, как тот кашлял громко, потом Тэхён улыбался, слушая, как Наму говорил сам с собою, и подогнув ноги под себя, он замер, глядя куда-то далеко-далеко вдаль, где линия горизонта стирается, а огромная луна светится на весь небосвод, распуская свои серебряные нити...

***

      Предвечерье окутало город мягким сиреневым светом. Чонгук стоял у панорамного окна, и его силуэт вырисовывался на фоне закатного неба. Седьмой этаж давал удивительную возможность наблюдать за жизнью города, словно за театральной постановкой. Внизу лился поток спешащих людей, и каждый нёс свою историю – кто-то торопился домой, где ждали тепло и уют, другие сворачивали в уютный бар за углом, мечтая спрятаться в алкоголе от суеты.       Чонгук задумчиво отхлебнул виски, наблюдая за миром, а в его душе происходила тихая революция. Он сравнивал себя нынешнего с тем, кем был раньше – потерянным, без цели и смысла. Теперь же всё изменилось, словно кто-то повернул время вспять. Мысли вновь и вновь возвращались к тому дню, к той встрече, которая перевернула его мир. Он наконец увидел его – своего Тэхёна, живым и здоровым, и пусть пока тот и пребывал в своём забытьи, но он был жив! Каждая деталь той встречи отпечаталась в его памяти, словно выгравированная на камне.       Закурив, он стряхнул пепел, и дым кольцами устремился к потолку. Вспоминая каждую мелочь, каждое движение, Чон наконец осознал – он возвращается к жизни. После двух долгих лет внутренней смерти он снова учился дышать полной грудью и надеяться. И в этом медленном ритме воспоминаний он находил силы двигаться дальше. И он улыбнулся, впервые за два года улыбнулся, а ведь он думал, что с ним этого уже и не произойдёт.       Он с щемящей улыбкой вспоминал, как они с Тэхёном поехали за город на безлюдный пляж, и там существовали друг для друга. Они сидели обнявшись, они любили, они слушали тишину и покой, они любовались закатом, обнимаясь на ещё горячем песке... Почему он это вспомнил? Наверное разум требовал эндорфинов, и нашёл это воспоминание, как что-то светлое и хорошее...       И они даже успели там и поругаться – только вдумайтесь! И из-за чего – из-за какой-то статьи в журнале для омег! А в чём суть-то? Да просто Тэхён тогда нашёл размышления какого-то псевдо-учёного, который только недавно вылупился из яйца и в переходе купил себе аттестат, а уже и умничать начал! Писал этот писака, якобы, что самый лучший секс – это секс после скандала! И зачем только Чонгук согласился с тем выскочкой – это же равносильно, что подписать себе смертный приговор! Ох, как же разошёлся тогда Тэхён, аки цунами, когда они сидели на перевёрнутой лодке, и остановить же его невозможно было! Орал он тогда, распугивая чаек-хохотунов, типа,       — Знаешь, что я тебе скажу, дорогой мой?! Всё это полная чушь!? — а Чонгук тогда чуть не подавился от смеха, — Ну выплеснули эмоции, ну наорали друг на друга, а потом что – дикий секс на кухонном столе?! — он так смешно возмущался, руками махал, как мельница, а Чонгук уже и пожалел, что затронул такую тонкую грань, — Ну ладно, допустим! — ну типа да, предположим, — Такой секс может быть ярким, но это не про страсть, а про снятие нервного напряжения! — а потом он тыкал в тупенькую бестолковку альфы своим длинным пальцем, пытаясь достучаться до мозгов, — Это как вам, мужикам, выкурить сигарету, а нам съесть тортик ложкой, да хоть удавиться, но хрен поделиться! — Чонгук уже и хохотом заходился, а Тэхён ещё больше распалялся, — Ну вы же этим не решаете проблему, а просто ловите краткосрочный кайф, чтобы на полторы минуты забыть о проблеме! — и как это задело тогда Чона, именно эти полторы минуты, типа чё – серьёзно?! Или Тэхён просто утрирует? — А потом, — не унимался доктор в синих шортиках и панамке, кидая в альфу теорию за теорией, — Люди привыкают к такой схеме: «скандал - секс - перемирие» – это как пакт о ненападении, только он вилами по воде писан! А проблемы не проговариваются, обиды копятся, и единственный способ получить эмоциональную встряску и близость – становится очередной скандал! — он смотрел на альфу, и не понимал – тот его понимает, или делает вид, что понимает,— А это прямой путь к чему? — он подождал и понял, что Чонгук ничего не понял, — Путь к невротичным, токсичным и созависимым отношениям! — и на каждом мудрёном слове он понимал палец всё выше и выше, как самый умный кролик из мультика, — Понятно тебе?! — а Чонгук уже валялся на спине и хохотал, как не в себя, а этого психолога и попёрло наизнанку, — Вот закачу я тебе скандал, вот тогда ты у меня и попляшешь! — и как эпилог, — Закон семейной драматургии каков? — и сам себе отвечал, бо у того ж тямы нету, — Чем больше продуктивных актов – тем меньше закадровых сцен!       Чонгуку тогда и правда пришлось ехать за тортиком, а потом смотреть, как Тэхён его сам ел, ещё и плямкал перед альфой, так ведь и не поделился же! Омеге потом было хреново, но это же было потом!

***

      Через неделю Чонгук уже сам сидел на пароме, вглядываясь в свинцовую гладь воды. Волны с глухим рокотом бились о борт, оставляя на металле серебристые дорожки пены. Он сидел у самого края, подставив лицо солёному ветру, и с тревогой думал о предстоящей встрече. Что ждёт его на этот раз? Какие слова подобрать, как себя вести? Эти вопросы роем кружились в голове, не давая покоя. Он машинально теребил шнуры худи, словно пытаясь найти в этом жесте ответы на свои вопросы.       В голове, до недавнего времени, крутились мысли о подарке – нужно ли что-то приносить? И если да – то что именно? Он перебирал в памяти всевозможные варианты, но так и не смог решить, а потом, проходя по огромному торговому центру его взгляд невольно упал на внушительных размеров мольберт, и решение было принято молниеносно. Тщательно упакованный и перевязанный лентой, подарок казался символом надежды, и Чонгук надеялся, что именно это придётся омеге по душе, что он сможет растопить лёд неловкости.       Он снова улыбнулся, чувствуя себя неловко, глядя на небольшую коробку, полную черничных маффинов – любимое лакомство Тэхёна, и хотя на вид они были просто сказка, Чонгук уже миллион раз отругал себя за самовольство.       Паром мерно покачивался на волнах, унося его всё дальше от привычного мира, в неизвестность, полную тревог, ожиданий и надежд...