Я для тебя останусь светом...

***

      Остров встречал альфу криками расстревоженных чаек, а море билось о берег с какой-то особенной яростью, буйно рассыпаясь по камням мокрыми осколками. Ветер подстёгивал укутаться потеплее и казался ледяным прикосновением тревоги.       Каждый его шаг, словно налитый свинцом, отдавался в теле тяжёлой пульсацией, каждый поворот знакомой дороги отзывался в сердце глухим эхом. Он помнил каждый изгиб пути, помнил, как скрипели старые доски мостика, помнил запах застарелой прели, водорослей и рыбы. И теперь Чон знал наверняка, куда ведёт эта дорога, вот только кто ждёт его в конце – тот, кто когда-то был для него всем, или тот, кто стал ему чужим? От такого осознания мысли становились почти невыносимым бременем.       Время изменило всё, оставив лишь тень былого, и теперь возвращение превратилось в испытание, где каждый шаг приближал не только ко встрече, но и к неизбежному столкновению с прошлым.       Ещё и на работе царил полный хаос.       График, который он выстраивал после трагедии, рассыпа́лся на его глазах, как карточный домик. Он старался не пропускать важных совещаний и заканчивал срочные проекты, латая все прорехи умело и вовремя, словно это было его первоочередной задачей, и это выбивало его из привычной колеи, словно корабль, попавший в шторм. Его верный помощник, господин Ли, был на подхвате и не задавал лишних вопросов, хотя и не совсем понимал, что происходило с его боссом и откуда вдруг появилось такое рвение закончить всё побыстрее.       Чонгуку всё время чудилось, будто весь мир знает о его внутреннем надрыве – в каждом взгляде коллег он читал немой вопрос, в каждой неосторожной улыбке видел сочувствие, а шепотки́ за спиной становились всё громче, превращаясь в назойливый хор пересудов. Шорох бумаг в кабинете казался предвестником грядущих волнений, а тишина между словами тяжёлым одеялом, под которым задыхалось его самообладание.       Подойдя к дому на утёсе он ещё долго стоял перед дверью, то прислушиваясь к звукам, то отходя обратно, не решаясь постучать в дверь, и так замер на пороге, чувствуя, как колотится сердце. Он беззвучно шевелил губами и жестикулировал руками, подыскивая нужные слова, всенепременно снова именуя себя идиотом, и перебирал в памяти варианты приветствия, но ничего путного в голове не находилось, кроме делового общения, больше всего ему привычного.       Он постучал в дверь, и внутри дома раздался густой лай пса, а потом и мягкие шаги, и Чонгук почувствовал, как по спине потёк пот, а после дверь распахнулась перед ним. В воздухе между двумя людьми повисла тяжёлая, звенящая тишина, какая бывает перед раскатом грома, когда природа замирает в ожидании неизбежного.       Чонгук встретился с удивлённым взглядом – Тэхён стоял перед ним в простом домашнем костюме, и эта незамысловатая картина показалась ему невероятно трогательной. Чонгук в нескольких секундах успел всё рассмотреть – лицо и тонкие пальцы были перепачканы красками, за ушком торчал карандаш, в поясе домашних штанов повисло полотенце, а на новом холсте, прислонённом к стене, уже расцветали первые мазки – яркие и живые, словно пойманные в момент рождения.       Альфа невольно замялся и улыбнулся, хотя внутри него росла неуверенность, и он остро почувствовал себя незваным гостем – человеком, который, возможно, нарушил тихий вечер и творческий полёт, ворвавшись без приглашения в чужой мир.       — Простите... Я, наверное, невовремя...       Слова прозвучали тише, чем он ожидал, словно боясь нарушить эту хрупкую атмосферу, да и Тэхён замешкался, глядя куда-то вглубь дома, а после омега почувствовал, как его ресницы затрепетали, медленно опускаясь под тяжестью нахлынувших ощущений. Жар разлился по телу, окутывая его изнутри и снаружи, а пьянящий мужской аромат наполнил лёгкие, затуманивая разум.       Чонгук смотрел на Тэхёна, но видел лишь размытые очертания, словно мир погрузился в молочную дымку. Белый туман застилал глаза, стирая границы реальности, и казалось, что сама комната исчезла в этом мареве. Стены словно растворились в воздухе, оставив их один на один в этом наваждении.       Мысли путались, превращаясь в хаотичный вихрь.       По спине альфы пробежала волна мурашек, сменяясь липким по́том, а тело предавало его, реагируя на что-то необъяснимое, что происходило внутри. Тишину разорвали тяжёлые шаги, и сквозь пелену сознания донёсся голос Нама – холодный и настороженный, лишённый привычной теплоты, и и омега вздрогнул, когда тёплые и знакомые руки опустилось на его плечи, возвращая того к реальности.       — У нас гости? — голос Намджуна звучал напряжённо, и как успел Чонгук заметить – не очень гостеприимно, — Ну проходи, — тем не менее произнёс он, как одолжение, и Чонгук шагнул в комнату, принося с собой новую волну напряжения.       Тиканье старинных часов наполняло пространство размеренным ритмом, создавая фон для этой необычной сцены, где каждый был погружён в свои мысли, но связан незримой нитью общего напряжения. Рука дрожала, когда Чонгук протягивал коробку, завёрнутую в крафтовую бумагу, и в этот момент казалось, что воздух наполнился напряжением до предела.       Ким смотрел на альфу так пронзительно и испепеляюще, что Чонгук ощущал, как каждая клеточка его тела сжимается от волнения – мыслимо ли ему себя так чувствовать?! Взгляд холодных глаз старшего проникал в самую душу, выискивая малейшие признаки лжи или неискренности гостя.       Пальцы, до этого державшие подарок, вспотели, и Чонгук едва заметно вытер их о край брюк, боясь сделать резкое движение. И он, как юный салага, копался в памяти, на всякий случай припоминая ошибки прошлого, возможные промахи и недостойные поступки, за которые, казалось бы, сейчас ему влетит и придётся отвечать по-полной. Он чувствовал себя маленьким щенком перед грозным вожаком стаи – одним неосторожным жестом можно было вызвать гнев и навсегда потерять доверие.       Подарок стал тяжелее, но Чонгук продолжал стоять, держа его на вытянутой руке, с трудом выдерживая взгляд альфы, надеясь, что его искренность будет оценена правильно, пока маффины, забытые им, покоились под мышкой альфы, так сказать, для удобства, только не для их удобства...       — Я вот... — неловко сказал Чонгук, указывая взглядом на большую коробку в руке, и в этот момент время потекло медленнее, превратив обычную сцену вручения подарка в настоящий спектакль чувств и эмоций, где каждый персонаж играл свою роль, не зная, каким будет финал этой истории.       Волна эйфории накрыла Тэхёна с головой – его глаза блеснули, как и прежде, и он бы и хотел броситься к подарку, обнять дарителя, возможно и прижать к груди, но смущение сковывало движения. Его счастье казалось слишком громким в этой напряжённой тишине, и омега не знал, как правильно выразить свои чувства под этими изучающими взглядами.       В комнате царила особенная атмосфера ожидания чуда – Тэхён, словно прикасаясь к чему-то священному, медленно разворачивал обёртку подарка. Его тонкие пальцы подрагивали от волнения, а Чонгук не мог отвести взгляда от этих рук – рук, которые когда-то дарили ему тепло объятий, которые он так любил целовать, которые казались ему совершенным творением природы.       И вот перед омегой предстал тот самый набор для творчества, совсем не подстать его нынешнему – устаревшему, чего греха таить, и с пятнами краски по всему периметру. Его глаза сияли от счастья, но радость притуплялась под пристальным взглядом Кима.       Намджун сидел в своём кресле, словно строгий судья, нахмурив брови и наблюдая за реакцией омеги, как тот не мог скрыть своей эйфории от подарка. Он посмотрел на Чона, читая в его глазах, мол, «Видал? То ли ещё будет!», и перевёл взгляд на старый мольберт, сделанный его руками, между прочим! Он бы и мог сказать, что подарок оказался достойным, но как же ему признать-то своё поражение?! И внутри строгого мужчины всё трепетало от невысказанных слов, а он бы и сказал, ох, как бы он сказал, если бы не Мичиру!       В уютной комнате царила особая атмосфера.       Джай устроился у печи и, погрузившись в дремоту, и изредка подёргивал лапами, словно гонял во сне невидимых призраков. Его морда то и дело смешно морщилась, а глаза под закрытыми веками беспокойно метались.

🤭🤭

За столом сидели трое.

      Воздух был настолько пропитан неловкостью, что его можно было намазать на бутерброд, и возможно, он получился бы веселее, чем текущий разговор, только разговор, как в немом кино – с закадровой фортепианной увертюрой. Атмосфера была такой напряжённой, что, казалось, ещё минута, и включится красная сирена, оповещающая о кризисе отцовства. Зрелый бородач, с видом человека, который всё ещё ищет соску под подушкой для своего омежки, никак не мог смириться с тем, что его очей очарование, отрада лет его пенсионных, уже вполне себе взрослая личность – ну, по крайней мере, так говорит отражение в зеркале. Молодой и импозантный альфа, нервно теребя салфетку и чувствуя себя миротворцем на минном поле, многократно обрывался в попытке открыть рот, пытаясь деликатно донести мысль до старшего, дескать,

      «Знаете ли, дети вырастают...

И рано или поздно, они покидают отчий дом и у них наступает своя жизнь... Увы...»

      Отец театрально вздохнул, прикладывая белоснежный платок к глазам, как будто его заставили отдать в «добрые руки» любимую коллекцию марок, ну или предложили выгнать ребёнка в тайгу на выживание, тем более без шапки и рукавичек на резинках. В его глазах прям так и читалось:

«Своя жизнь?

У моей Бубочки?

Да вы, что ли, с ума тут все посходили?»

      В его голове уже рисовались картины апокалипсиса: пустая комната омеги, тишина в доме и полное отсутствие того, у кого‑то можно было спросить:

«Ты выпил своё какао с пенкой?».

      Для мужчины это была не просто тёмная перспектива – это была трагедия вселенского масштаба, чуть ли не конец света по версии «Отца, который не готов отпустить.» Альфа, несмотря на возраст ребёнка, который уже, кстати, умел варить кофе и спорить о политике, всё ещё видел в омеге малыша, который прятал плюшевого мишку под кроватью и купал пупсиков в пластмассовой ванночке в воде из-под пузырька, пахнущим корвалолом...

🤭🤭

      Ну, а если серьёзно...

      За обеденным столом расположились трое. В свете потолочной лампы Тэхён казался призраком, застывшим меж двух миров. Его тонкие пальцы нервно теребили край скатерти, а сердце билось так громко, что казалось, вот-вот и пробьёт каркас из рёбер. Краем глаза он видел, как раскрасневшийся, от неловкости, Чонгук, шумно прихлёбывал свой кофе, и его ложка, торчащая из большой кружки, звонко цверенькала о края чашки, словно молоточки по мозгам.       Альфа подносил к губам горячий кофе, но вместо привычного наслаждения вкусом он ощущал, как будто глотал что-то вязкое и тяжёлое, словно расплавленный свинец. Его пальцы крепко стискивали кружку, выдавая внутреннее напряжение, а по вискам катились капли пота.       С другой стороны восседал Намджун – прямой, словно кол проглотивший, с тяжёлым взглядом, от которого по спине пробегал холодок. Он казался воплощением спокойствия – размеренно попыхивал папироской, выпуская в воздух кольца дыма, и время от времени делал малюсенькие глоточки зелёного чая с успокаивающей настойкой. Его движения были показательно неторопливыми, словно он пытался своим мнимым спокойствием уравновесить тревожную атмосферу комнаты, хотя до спокойствия там было, как до Пхеньяна ра́чки ползти.       В центре стола, как в эпицентре событий, словно древний артефакт в храме гурманов, ну или талисман на удачу, возвышалось коронное блюдо с черничными маффинами, только само блюдо, как предмет у́твари, отсутствовало, а была лишь коробка, в которой их и принесли сюда. Когда-то и они были идеальными, но жизнь оставила на них свои следы (или Чонгук примял их своей подмышкой), – поломанные, с раскрошенными бочками, гордо несущие свою неидеальную красоту. Они были, как ветераны кулинарных сражений – красивые и непокорённые. И наверное так было задумано, но они исполняли почётную роль такого вот оберега от голода – смотреть можно, руками трогать нельзя.       Тэхён поглядывал на них с тоской, Намджун с философским спокойствием, а Чонгук с подозрением, будто ждал, что маффины, вот‑вот, и заговорят вместо них. Но никто так и не решился нарушить их сакральную неприкосновенность – никто не позарился их съесть, ибо им уже была уготована другая судьба...       И в этой напряжённой атмосфере только Джай чувствовал себя комфортно – раскинув лапы и выставив всё своё хозяйство напоказ, он изредка похрапывал, абсолютно не замечая сгустившихся над столом грозовых туч. Его спокойное дыхание казалось единственным островком умиротворения в этом океане напряжения. Тэхён же почти не дышал, превратившись в слух – каждый вздох, каждый шорох и стук ложки отдавался в ушах колокольным набатом. Он чувствовал себя канатоходцем без страховки, балансирующим над пропастью неминуемого разговора, исход которого был непредсказум.       Кстати о судьбе...       Когда двое молодых ушли на улицу, ибо совсем скоро должен прибыть паром, а Намджун ушёл в свою комнату выплёскивать ярость, ломая и круша подушку и стирая челюсть в порошок, маффины остались в своём гордом одиночестве до тех пор, пока не проснулся Джай. Он не стал разбираться в их сакральном смысле, а просто схватил со стола всю коробку целиком, и слопал всё! Дожёвывал он уже на бегу, догоняя своего хозяина. Вот так вот оберег и пал жертвой собственной привлекательности, и кто скажет, что это не знаки судьбы?

***

      Чайки, словно серебряные стрелы, пронзали небо, оглашая воздух пронзительными криками, и кружили над водой, образуя живой вихрь, а Джай лениво бегал и лаял на них, тщетно пытаясь поймать хотя бы одну из этих неуловимых птиц. Его лапы тонули во влажном песке, а хвост вилял в такт прыжкам. Но его разочарование длилось недолгим, как и игра в догонялки, и пёс нашёл для себя новую забаву – длинную корягу, выброшенную на берег волнами. С торжествующим видом он схватил её зубами и, гордо подняв голову, отправился исследовать берег, оставляя за собой цепочку следов на мокром песке.       Тэхён, наблюдая за псом, не мог сдержать улыбку. Его взгляд был мягким, почти родительским, когда он следил за своим четвероногим другом и охранником, а потом перевёл взгляд, где вдалеке, на самом горизонте, словно призрак, медленно приближался паром. Его габариты чётко выделялись на фоне лёгкого закатного неба, окрашенного в нежные оттенки розового и оранжевого.       — Шуга сегодня опять не в духе, — произнёс он тихо, не отрывая взгляда от парома, — Он не любит пасмурную погоду.       — Его зовут Шуга? — уточнил Чонгук, глядя, как медленно паром шёл по водной глади, — Он когда-нибудь бывает в хорошем настроении? — Тэхён не ответил – он глянул на Джая, как тот, устав от игр, растянулся на песке, подставив лохматый бок ветру.       — Я не знаю, — признался он, — За всё время я ни разу не слышал, чтобы он говорил. Хотя Наму уверял меня, что он совершенно нормальный, – эта мысль показалась им настолько забавной, что оба не смогли сдержать улыбок, наблюдая, как волны лениво накатывают на берег, рисуя причудливые узоры на песке.       Волны снова рьяно бросались на берег, нарушая тишину этого волшебного момента, когда два человека бродили по пустынному пляжу, и Тэхён с любопытством рассматривал Чонгука, когда тот отворачивался. Для него было что-то завораживающее в том, как этот взрослый, серьёзный альфа, словно забыв о своём возрасте, с мальчишеским азартом пускал плоские камушки по воде. Они с характерным звуком разрезали морскую гладь, а голодные чайки, кружившие над водой, каждый раз бросались вниз, в надежде на лёгкую добычу.       Ветер играл с волосами альфы, и Чонгук, запрокинув голову, улыбался этому мгновению. Он повернулся к омеге, и Тэхён, охваченный внезапным смущением, поспешно отвернулся, но предательский румянец залил его щёки. Сердце забилось часто-часто, словно пытаясь вырваться из груди, и Тэхён, чуть придя в себя, решился задать вопрос.       — Я всё хотел спросить вас, — его голос дрогнул, выдавая волнение, — Может, это прозвучит бестактно, но… — что-то странное, почти болезненное, пронзило его грудь, когда сумасшедшее желание быть ближе к этому мужчине боролось с застенчивостью, — Те инициалы… На платке… — омега с тревогой наблюдал, как меняется выражение лица Чона, как серьёзность вытесняет привычную улыбку, — Они что-то значат для вас?       Их глаза встретились, и что-то спрятанное глубоко внутри омеги, начало биться и рваться наружу, словно пытаясь достучаться до его спящего сознания. Чонгук долгие секунды смотрел прям в глаза омеге, а потом уголки его губ дрогнули:       — Это... Это два имени… — Чонгук говорил медленно, взвешивая каждое, — Очень красивые имена… Такие созвучные...       — Какие же? — вопрос сорвался с губ Тэхёна прежде, чем он успел подумать и ощутить ...ревность. Странное и необъяснимое чувство обожгло его изнутри, и это осознание заставило его покраснеть ещё сильнее – Тэхён опустил глаза, не в силах больше выдерживать такой напряжённый момент.       — Моё имя и... — Чонгук не спускал глаз с омеги, и в этот момент он почувствовал, как затряслись колени; он посмотрел на омегу, в глазах которого застыл вопрос, — Имя моего любимого человека... — наконец-то он смог это сказать, и Тэхён невольно захлопал глазами, а потом он вскинул брови, видимо анализируя услышанное, робко улыбаясь, но улыбка быстро сникла, и на его лице застыла пустота непонимания.       — Простите..? — он не знал, что сказать на это, и Чонгук заметил, как нервно дрожали его пальцы и подбородок, — Но... — он бы и сказал ему: «Тогда зачем вы здесь, а не с любимым человеком?», но в горле застыл какой-то непонятный ком, а внутри расплескался огненный адреналин, и тем не менее любопытство перевесило здравый смысл, — И как его имя..? — и зачем он спросил, ведь сердечко протестовало, билось, как сумасшедшее...       Чонгук ответил не сразу, и Тэхён почувствовал, как настроение, ещё совсем недавно относительно хорошее, стало портиться, и ко всему прочему пошёл мелкий и колючий дождь, а море заметно взбунтовалось. Он бы развернулся и ушёл, но что-то заставляло его стоять на месте, пока промозглый ветер пробирался под тёплую куртку.       — Его зовут Тэхён, — имя обожгло язык альфы, и он впивался глазами в омежье лицо, на котором с огромной скоростью менялись эмоции, — Чонгук и Тэхён, — громче сказал альфа, подходя к омеге ближе, — Это те инициалы... И они для меня очень многое значат, — омега отвернулся, зажимая внезапно трясущиеся губы, и хотел было уйти, но Чонгук развернул его к себе и взял его руки в свои, и Тэхён почувствовал, как всё тело сотрясло дрожью и отчего-то сжалось сердце. И чёрт возьми, альфе бы смолчать, ему бы только не торопить события, но язык оказался быстрее разума. — Ты не помнишь нас..? — он смотрел на своего омегу, как тот ничего не понимал, — Тэхён... — Чонгук протянул руку к его лицу, желая коснуться нежной щеки, но тот резко отпрянул, и Джай, почувствовав, что с хозяином что-то не в порядке, громко зарычал, привлекая внимание, — Неужели ты не помнишь меня?! — Чонгук понимал, что сдерживать себя становилось очень сложно, — Ты совсем ничего не помнишь? — громче спросил он, и омега отшатнулся назад, будто его толкнули, и ещё бы один шаг и он бы споткнулся о корягу, оставленную псом, но Чонгук смог его удержать, хватая за предплечья, тем самым пугая ещё больше.       Тэхён резко вырвался из крепкого захвата, отступая назад, словно загнанный в ловушку зверь, а его глаза наполнились страхом, когда он смотрел на протянутые к нему руки. Джай громче зарычал – его шерсть встала дыбом и он готов был броситься на защиту хозяина в любую секунду.       — Тэхён – это твое имя! — Чонгук напирал, едва ли понимая, что делает только хуже, а Тэхён прижимал ладони к ушам, не желая слушать бред.       — Мичиру..! — загнанно шептал омега, — Меня зовут Мичиру! — он отходил назад, а Джай, чувствуя, что хозяину плохо, залаял на альфу, скаля клыки.       — Послушай меня, пожалуйста... — Чонгук протянул к нему руки, ненавидя себя в этот момент, но отчаяние не отпускало его, и он вспоминал, чем бы доказать, что они друг другу не чужие люди, — У тебя вот здесь, на руке – две родинки, — он хотел было коснуться именно того места на предплечье, но Тэхён дёрнув головой, отошёл назад, — Они похожи на слоников, если их зажать пальцами... — Тэхён вскинул брови и тут же отвернулся, и Чонгук замер, чувствуя, как его мир разбивается вдребезги. Он видел, как в глазах омеги отражается не узнавание, а чистый страх – страх перед ним. — Ты... — память подбрасывала ему новые факты, — Ты не любишь хризантемы! — почти крикнул он, вспомнив за цветы, — Они напоминают тебе о смерти... — но Тэхён не хотел его слушать, плотно прикрыв уши руками, — Но… Но как же так? — шептал Чонгук, не чувствуя, как по лицу потекли слёзы, — Неужели всё это исчезло из твоей памяти?!       Тэхён прижимал к груди дрожащие руки, а Джай не отступал, и его грозный лай эхом разносился по пустынному пляжу.       — Уходите! — крикнул омега, и его голос звучал твёрдо, несмотря на дрожь в теле, — Прошу вас, просто уходите... — он отчаянно пытался спрятать себя в своих же объятиях, — Я не знаю вас, и эти ваши родинки… — он замешкался, пытаясь найти правильные слова, — Они ничего для меня не значат!       Чонгук хотел было сделать шаг вперёд, но всё произошло слишком быстро – резкий прыжок пса, мощные лапы толкнули его назад, и Чонгук, пошатнувшись, сам от себя не ожидая, упал навзничь, не разрывая зрительного контакта с омегой. В его глазах читалась безысходность – он потерял не просто любимого, он только что из-за своей глупости потерял того, кто сейчас смотрел на него с неприкрытым страхом.       Море шумело вдалеке, словно пытаясь заглушить надрывный лай Джая.       Они не видели, как к ним по пляжу бежал Намджун – мокрый от дождя, решительный и злой, готовый на всё ради спокойствия своего Мичиру. Он подбежал, закрывая собой того, кого Чонгук когда-то считал своим, и его голос прозвучал, как приговор:       — Вам лучше уйти, господин Чон! Немедленно! — Джай заходился лаем, пока Намджун крепко держал его за ошейник, а Чонгук смотрел на затравленного страхом Тэхёна, понимая масштаб им содеянной глупости.       Он смотрел в перепуганные глаза в которых когда-то тонул, как в океане нежности и любви, только теперь они были холодны и смотрели так, будто перед ними стоял не когда-то любимый им человек, пусть и забытый, а сам страх воплоти. И это было больнее любой физической раны.       Холодный ветер трепал волосы альфы, смешивая слёзы с дождевыми каплями на щеках. Чонгук стоял неподвижно, словно окаменев от осознания того, что произошло. Его Тэхён был здесь и в то же время его не было. Тот омега, даривший ему улыбки и тепло, растворился в этом страхе, поглотившем его целиком.       — Простите меня… — слова слетали с губ едва слышно, почти молитвенно. Руки поднимались медленно, словно он сдавался не перед человеком, а перед судьбой, — Простите… — сейчас любые слова были бессильны, сейчас он действительно должен был уйти и оставить позади себя не просто человека, а целый мир, который они когда-то создавали вместе, — Я найду способ, — едва слышно прошептал Чон, отступая, — Найду способ вернуть тебя!       С этими словами он повернулся и ушёл, оставив позади себя альфу, растерянного омегу, и разъярённого пса, охраняющего покой. Он шагал прочь под хлещущим дождём к парому, боясь оглянуться, боясь что не сможет уйти, но и понимал, что так надо... И он не видел, как в сильных руках бился от рыданий красивый и седой омега, падая в песок, а взрослый альфа обнимал своего мальчика, глядя в чёрное небо мокрыми глазами...

***

      Вернувшись домой в пустую квартиру, его приветствовал монотонный гул электронного замка и короткий, резкий щелчок захлопнувшейся двери. Тишина обрушилась, словно тяжёлое одеяло, окутав всё вокруг. В воздухе витал слабый запах пыли и забытых вещей, будто дом уже давно устал от одиночества и перестал ждать его возвращения.       Чонгук замер в прихожей, не включая свет, и вслушивался в безмолвие стен, словно надеялся уловить отголоски минувших дней в этой тишине, или найти хоть какой‑то знак, намёк на ответ. Но вокруг царило лишь равнодушное молчание, а за окном тусклый фонарь мигал с перебоями, как угасающая надежда.       Бросив ключи на стол с глухим стуком, Чонгук так и остался стоять в пальто, не решаясь переступить невидимую черту между прошлым и настоящим. На крючке в углу вешалки висела лёгкая куртка Тэхёна – забытая и покрытая тонким слоем пыли. Он на мгновение замер, протянув к ней руку, но так и не коснулся ткани, сжимая воздух в кулак...       Воспоминания нахлынули на него ледяной волной: его запах, едва уловимый аромат жасмина, смешивающийся с тревогой; его голос, дрожащий, срывающийся на крик – пронзительный, ранящий душу, способный разрушить всё, даже не дав начаться.       Чонгук медленно, шаркая ногами по полу, подошёл к зеркалу и вгляделся в своё отражение – в тусклом свете лицо казалось чужим, и каким-то мертвенно-бледным. Черты размывались, растворялись, и он едва узнавал себя. В глазах стояла пустота, в которой всё ещё метались отблески улыбки омеги, его смеха, теперь звучавшего где‑то далеко, как эхо из другой жизни. Его била дрожь: ледяные мурашки бегали по коже всякий раз, когда перед глазами всплывал перепуганный взгляд Тэхёна – его широко распахнутые глаза, в которых читался неподдельный испуг. В ушах эхом отдавался его фантомный голос и мольбы уйти и оставить его в покое, и из груди альфы невольно вырвался глухой стон – он сжал кулаки, пытаясь унять внутреннюю бурю. А потом его глаза уловили маленький снимок в углу зеркала: они вдвоём на берегу моря, смеются, а солнце играет в их волосах.       Время потеряло смысл: секунды сливались в минуты, а он всё так и стоял, застывший, как изваяние. В груди что‑то надломилось – не боль, нет, а пустота, заполняющая каждую клетку, словно он вновь потерял часть себя вместе с ним. Чон готов был разреветься от бессилия, и тело согнулось под тяжёлым бременем, словно на плечи легли все невысказанные слова, все упущенные шансы, все «если бы...» и «надо было бы...».       Альфа, закрыв глаза, опёрся о холодную и равнодушную стену, а потом просто сполз вниз, отпуская свою душу на волю. Он рухнул на пол, подтянув колени к груди, словно пытаясь стать меньше, незаметнее, или вообще исчезнуть... В его глазах блеснули слёзы – горячие и тяжёлые, они катились по щекам, оставляя влажные дорожки, но он даже не пытался их вытереть. В груди что‑то надломилось: не просто боль, а ощущение полной опустошённости, будто из него выкачали весь воздух, всю надежду, оставив лишь гулкую пустоту. Где‑то далеко, в глубине сознания, всё ещё звучал голос Тэхёна – теперь уже не крик, а шёпот, полный усталости и боли.       Он вспомнил, как когда‑то он смеялся, запрокидывая голову назад, как светился изнутри, и этот контраст, между тем образом и нынешним, плетью ударил с новой силой. Чонгук уткнулся лбом в колени, сжимая пальцами ткань пальто так сильно, что побелели костяшки. Тишина квартиры давила, часы на стене отсчитывали секунды с безжалостной точностью, а он сидел, сжавшись в комок, и впервые за долгое время позволил себе просто быть – без оправданий, без планов, без попыток взять себя в руки. Слёзы текли, смешиваясь с горечью, с обидой, с любовью, которая никуда не ушла за эти два года. Но где‑то на самом дне этой бездны, сквозь слёзы и дрожь, всё ещё тлела искорка, та самая, что шептала:

      «Он — твоя жизнь.

Ты не можешь его снова потерять».

      И постепенно, капля за каплей, отчаяние начало отступать перед упрямой решимостью – он снова поднимет голову, он снова встанет, он пойдёт за ним, как и прежде, даже если ему придётся пройти через круги ада. Сквозь хаос эмоций проступило твёрдое решение – оно засело в голове, словно маяк во мгле, яркий и неугасимый – он нашёл его наконец-то, и теперь ни за что не отпустит, чего бы это ни стоило. Ни страх, ни сомнения, ни призраки прошлого не смогут встать на пути. Он пойдёт до конца. Даже если придётся заново научиться дышать. Даже если путь будет через боль. Он вернёт его любыми путями, или хотя бы попытается.