До этого виделись лишь раз

Всё казалось нереальным после такого нестандартного начала утра, да ещё и в компании Снейпа. Будто она вышла из чужой жизни и теперь снова пыталась вернуться в свою — привычную, понятную, даже местами правильную, но такую осточертевшую. Одевшись в свою одежду, она поблагодарила за рубашку, которая теперь лежала где-то на его кровати. Пора было попрощаться с Северусом, но слова застряли в горле. Ей стало так тесно в своей кофте и джинсах, будто это была чужая одежда и она ей не по размеру. Но она не имела права более пренебрегать гостеприимством. — До свидания, сэр. Спасибо за помощь и за кофе. Это было необычное утро, — тихо сказала Гермиона, всё ещё стоя у двери, будто не решаясь окончательно уйти. Снейп наконец поднял глаза. Его тёмный взгляд скользнул по ней внимательнее, чем ей хотелось бы. — Неужели? Мне казалось, вы относитесь к тем редким людям, которые способны найти рациональное объяснение даже самым неуместным обстоятельствам, — сухо произнёс он. Гермиона покраснела. — Обычно да, но не сегодня, — покачала головой она. Снейп медленно наклонил голову набок, переплетя длинные пальцы. — Любопытно. Весьма нетривиально для вас.          Гермиона на это нервно поправила прядь волос за ухо. Сейчас она чувствовала себя так, будто ей снова двенадцать и она забыла добавить корень асфоделя в котел. Как быстро ее бывший профессор из страстного любовника превратился опять в закрытого и безэмоциональнго Снейпа.            — Мир не рухнет из-за одного неловкого утра, мисс, но постарайтесь не распространяться о нем.     Гермиона смущено улыбнулась, кивнув в знак понимания и согласия.  Девушка вышла, аккуратно прикрыв за собой входную дверь, а Снейп ещё несколько секунд смотрел на пустое место, где она только что стояла о чем-то задумавшись.    У неё никак не укладывалось в голове, что Снейп действительно принёс её к себе, уложил спать и не оставил одну в пабе. Не бросил, хотя именно этого она бы от него и ожидала. По крайней мере, так ей казалось. Если бы кто-то просто рассказал ей эту историю как задачу: условия, а потом финал — Гермиона бы ни за что не поверила в такой исход, и ко всему прочему еще бы поставила галеон на совсем другой вариант.      Гермиона вернулась к Рону. За окном во всю светило тепло майское солнце, щедро заливая землю золотистым светом и напоминая о настоящем приходе весны. Мир вокруг жил легко и уверенно, трава была ярче, воздух мягче, даже ветер казался почти ласковым.     И всё же внутри у неё было странная пустота.            Нора встретила её так же, как всегда: привычным бедламом, шумом посуды, запахом жареного хлеба и голосом миссис Уизли, доносящимся из кухни через открытое окно. Дом жил своей обычной жизнью, тёплой и беспокойной. Гермиона чувствовала себя в нём чужой. Она на мгновение задержалась перед дверью, оглянувшись на кур, бродящих рядом во дворе, в груди неприятно сжалось сердце.      Ей хотелось с кем то поговорить, обсудить, но с Джинни произошла ссора, а других претендентов она не находила.       Оказавшись внутри она услышала как на на лестнице грохнули шаги, на втором этаже скрипнула дверь и послышался смех. Дом жил своей привычной жизнью шумной, оживленной немного беспорядочной, но удивительно неповторимой.         Первой к ней подбежала миссис Уизли, вытирая руки об фартук. От нее пахло мукой и чем то сладкий.       — Рон наверху, дорогая, он с самого утра ворчит, — сказала Молли.      Гермиона неловко улыбнулась и направилась к лестнице, ведущей в их комнату. Каждая ступень была знакомой и каждый звук. И всё же её мысли были совсем не здесь.      В голове  всплыл Снейп. Его тяжелое, прерывистое дыхание, глухо звучавшее в тишине. Ее собственные стоны, срывавшиеся с губ. От воспоминания щёки Гермионы вспыхнули жаром, и она почти сердито отвела взгляд, будто кто-то мог увидеть эти мысли.       — Где ты была? — спросил Рон, нахмурившись, как только она вошла в комнату. Гермиона остановилась зайдя внутрь и прикрыв дверь за собой. Слова вырвались быстрее, чем она успела их обдумать:      — Я изменила тебе.    Тишина ударила в стены. Рон проморгался, будто все это лишь мираж и он должен исчезнуть.           — С Гарри?!     Гермиона уставилась на него, опешив. — Что? Причём тут Гарри? — она даже растерялась. — Нет, конечно. Она вдруг ясно почувствовала, насколько по-детски это прозвучало. Насколько недальновидно. Хотя чему тут удивляться? Это же Рон. До сих пор вешающий плакаты «Пушки Педдл» на стену и обиженно, по-детски поджимающий губы. Самоуверенный, но не там, где надо. Неочевидный и местами глупый, но тот, с кем она привыкла быть, чьи недостатки привыкла прощать. Тот самый, который когда-то привлёк её ещё в Хогвартсе и с которым она хотела строить будущее, думая, что юношеская влюблённость — это навсегда. Рон не спросил больше ничего. Не стал выяснять, не стал требовать объяснений, не пытался понять. Его лицо просто медленно закрылось, словно дверь, за которой гаснет свет. И Гермиона вдруг поняла: он уже решил. Он просто будет ждать. Ждать, пока она сама уйдёт. Потому что для него всё уже закончилось. И, возможно, для неё тоже. Их отношения прошли точку невозврата, и исправить их уже было нельзя. Она не ушла сразу. Не могла после стольких лет вместе, пускай всё и начиналось с дружбы. Было тяжело, потому что она привыкла и привязалась, так же как и он. Как-то Гермиона сидела на крыльце, подтянув колени к груди и обняв их. Вечерний ветер ласкал её волосы. Она упрямо смотрела на потемневший сад, пытаясь сдержать эмоции, но слёзы всё равно катились по щекам. Девушка долго держала всё в себе, пока чувства не накалились до такой степени, что терпеть больше не было сил. Шаги за спиной она услышала не сразу. — Гермиона, миссис Уизли зовёт тебя на ужин. Эм, что случилось? — тихо спросил Гарри, присаживаясь рядом. Доски крыльца чуть скрипнули под его весом. Гермиона быстро вытерла щёку ладонью и отвернулась. — Всё в порядке. Я сейчас подойду. Ступай без меня.    Гарри посмотрел на неё сбоку. Он слишком хорошо её знал, чтобы поверить. Конечно Поттер никогда не лез в их отношения, но поддержать лучшую подругу, ставшую за столько лет родной,  он должен.            — Не похоже на «все в порядке», — мягко сказал он, аккуратно приобнимая девушку за плечи. Несколько секунд они молчали. Гарри не давил и не задавал вопросов, а просто сидел рядом. В этом был весь он. Умел успокаивать просто своим присутствием. Гермиона вдруг тихо усмехнулась сквозь слёзы и быстро провела пальцами под глазами, но слёзы всё равно оставили влажные дорожки на щеках.              — Я все испортила, Гарри. Я была с другим.  И это не случайность. Я хотела этого.       Слова прозвучали тихо, но в них было столько усталости, что он сразу повернул голову. Гарри нахмурился — не сердито, а скорее встревоженно.      Парень, конечно, замечал, что у Рона и Гермиона не все сладко, как раньше. Но как-то так выходило, что между обсуждением предстоящего матча по квиддичу с ирландцами, спорами о том какая команда возьмет кубок Лиги и бесконечными разговорами о том, стоит ли снова попытаться починить старую метлу Рона, у них ни разу не нашлось минуты поговорить о действительно важных делах.      Впрочем, дело было не только в занятости. Некоторые темы мужчины просто обходят стороной и не потому что не понимают, а потому что не знают, с чего начать. О своих отношениях с Джинни он тоже никому не рассказывает. Все держит в себе.         — Гарри, я всегда думала, что смогу всё просчитать. Найти правильное решение и сделать как лучше. Никогда не думала, что с Роном дойдет до такого, — она посмотрела на друга, словно надеялась найти в нем какой-нибудь ответ, но он молчал. На Гарри застыла сложная эмоция. Смесь понимая, огорчения и беспокойства.     — Оказывается, я могу всё испортить так же легко, как любой другой человек, хотя раньше мне казалось, что у меня все под контролем, в отношениях уж точно,— сказала она.          Гарри всегда считал, что она была самой уверенной из них троих. Той, у кого всегда находился план, решение, объяснение или хотя бы очень длинная лекция о том, почему всё идёт не так.                — Гермиона, ты же понимаешь, что ошибки делают все, — сказал одобряющие Гарри и посмотрел на неё чуть мягче добавил, — Даже ты, тем более, если ты хотела этого, значит это не было ошибкой.       Несколько минут они сидели молча. Ночной воздух стал прохладнее, и из окон норы тянуло тёплым светом и запахом ужина, на которой так активно созывала Молли.        — Послушай меня. Мы прошли через столько трудностей. Ты знаешь, сколько раз я сам всё портил? Больше, чем готов признать. Знай, чтобы не произошло, я не отвернусь от тебя. Вы с Роном мои лучшие друзья. Я буду с вами, даже если вместе у вас не получится. Люди расходятся и живут дальше. Это не делает нас хуже. Это делает нас людьми с разными эмоциями и взглядами на жизнь.              Гермиона глубоко вздохнула. В груди всё ещё было тяжело, но узел, который сжимался внутри, будто немного ослаб. Она резко вспомнила, как Рон ушел от них, когда они искали крестражи, и тогда Гарри тоже поддержал ее и они были друг у друга, доказав, что дружба между мужчиной и женщиной существует.         Иногда ей казалось, что после ошибки всё рушится разом — отношения, дружба, доверие, сама её уверенность в том, кем она является. Но сейчас, сидя рядом с Гарри, она вдруг поняла простую вещь: мир не исчез и не разрушился. И даже, если в ее жизни не будет Рона, то Гарри будет всегда, ведь он ее лучший друг.       Он не задавал лишних вопросов, не пытался вытянуть из неё каждую деталь. И Гермиона была почти благодарна за это. Ему вовсе не обязательно знать всё — каждую мысль, каждую подробность того, что произошло. Ей даже не нужно было говорить о Снейпе и о том, что случилось между ними.              Гарри всё равно сидел рядом. И, судя по спокойствию в его голосе и тому, как естественно он остался на этом скрипучем крыльце рядом с ней, он никуда не собирался уходить. Гермиона провела рукой по лицу и тихо выдохнула. Она всё ещё не знала, что будет дальше., но одно она поняла совершенно ясно: она не одна. И с Джинни они тоже рано или поздно помирятся.                    И, как ни странно, именно эта мысль впервые позволила ей почувствовать себя чуть легче.           — Спасибо Гарри, - тихо произнесла она, на что он только скромно отмахнулся, намекая, что это пустяки и она поступила бы точно также.             Толчком, чтобы уйти стало не только ее измена и рухнувшие окончательно отношения. Сначала просто стало невозможно сидеть за завтраком вместе со всеми Уизли. Их голоса, смех, привычные разговоры о мелочах — всё это давило на неё тяжёлой, липкой волной. Джинни тоже вернулась к Гарри и у них все началось, но по-другому. Они учились слушать друг друга и слышать, но с Гермионой все еще не общалась. Редкими фразами, просьбами отнести кружку или забрать сухие, чистые вещи.        За одним из завтраков Гермиона едва успевала выбежать из-за стола. Её тошнило. Сначала она думала, что это нервы. Потом, что это несварение из-за блюд миссис Уизли. Хотя раньше такого никогда не было.       Дни шли, а состояние ухудшалось. Появилось непероносимость запахов. Головокружение и непонятные синяки под глазами, вместе с ужасной усталостью. Сил не было ни на что.       По ночам Рон спал где-то в углу комнаты на той же старой софе. Его храп раздавался глухо и равнодушно, как чужой звук. Гермиона лежала на кровати, глядя в потолок.       Теперь ей казалось, что всё вокруг пропиталось чем-то тяжёлым, затхлым, словно воздух давно перестал обновляться. Пахло чем-то тухлым и прокисшем. И однажды утром, сидя на краю кровати с холодными и дрожащими пальцами, она наконец произнесла это вслух тихо и почти шёпотом:       — Я беременна.         Слова повисли в пустой комнате. Она медленно закрыла глаза.  — И это не ребёнок Рона…       После того утра жизнь словно сорвалась с привычных петель. События больше не шли шаг за шагом, а обрушивались, сталкивались друг с другом, не оставляя времени ни на размышления, ни на передышку. Всё стало быстрее, тяжелее, запутаннее, чем Гермиона когда-либо могла себе представить. Беременность была не просто новостью. Она была тяжелым грузом, который рос внутри нее с каждым днем.        Первое время она ходила как в тумане. Мысли путались, возвращаясь снова и снова к одной и той же точке — тому утру, тихому дому в Паучьем тупике, тем глазам, которые прожигали насквозь и замечали каждую деталь. Иногда ей казалось, что всё это было большой ошибкой и нелепой случайностью.       Мгновением слабости, за которое теперь придётся платить всю жизнь. А иногда, в самые тихие вечера, когда мир вокруг наконец замолкал, она ловила себя на другой мысли, почти опасной.        Что это мгновение было единственным, когда она по-настоящему почувствовала себя живой. И именно из-за него теперь рождается новая жизнь. Эта мысль одновременно согревала и пугала её. Потому что в ней был он, как фрагмент пазла. Человек, которого мир давно похоронил. Человек, о котором она не могла рассказать никому. Его частичка жила внутри нее, словно крестраж.        Гермиона пыталась представить разговор с Гарри, с Джинни, даже с родителями — и каждый раз слова останавливались где-то на полпути. Она не знала, как рассказать «такое». Это было слишком странно, слишком невероятно, слишком неправильно.  Поэтому она просто молчала. Когда стало ясно, что дальше скрывать всё будет невозможно, она сделала то, что казалось самым разумным и самым болезненным одновременно.      Вернулась все таки к родителям, которые также жили недалеко от Лондона, которым она не стирала память. Хватило ума.  Мистер и Мисссис Грейнджер также работали стоматологами. Признать поражение оказалось труднее, чем она ожидала. Дом её детства в тихом и спокойном Хэмпстеде встретил её знакомыми запахами, мягким светом ламп и той осторожной заботой, которой родители окружали её с самого детства. Они задавали мало вопросов, возможно, видели, что их дочь и так несёт на себе слишком много. Гермиона была благодарна им за это молчание.         С друзьями она всё же поддерживала связь. Совы прилетали довольно часто — иногда от Гарри, иногда от Джинни, пару раз писал даже Рон. Джинни решила, что из-за их недомолвки не стоит портить дружбу, поэтому сама проявила инициативу.           В письмах Гермиона особо подробно не расписывала свою жизнь, зато узнала, что Гарри все таки поступил в корпус Авроров, и они с Джинни собираются съезжаться наконец то.           Джинни писала более живо и тепло, постоянно извиняясь за брата, будто это ее вина, будто это Рон плохой, порой даже шутливо упрекала её за то, что Гермиона «пропала» в магловском мире. Рон же ограничивался короткими сообщениями — неровными, немного неловкими, будто и сам не знал, как теперь с ней говорить. Но у них потихоньку выстраивались те взаимоотношения, которые немногие пары могут сохранить после расставания.      Каждый раз, когда Гермиона брала перо, чтобы ответить, внутри поднималось тяжёлое чувство. Она знала, что скрывает от них нечто важное. Но слова всё равно не находились.       Рано или поздно ей придется рассказать про ребенка, а вот сможет ли она поведать об отце — покажет время.      Беременность становилась всё более реальной, всё ощутимее присутствовала в её жизни — и тем страннее казалось писать друзьям о повседневных мелочах, будто ничего не происходит.     Она подумывала о том, что все такие никто никогда не узнает, чей это ребёнок. Тайна стала частью её самой. Родители, с которыми она жила, приняли ее правду о том, что отец ребенка это «случайная связь». Больше они не знали ничего и не допытывали.       Иногда ей казалось, что она живёт сразу в двух мирах. В одном — спокойные письма, лёгкие разговоры и привычная дружба. В другом — тайна, о которой она пока не могла рассказать никому из них.        Со стороны, наверное, всё выглядело просто: Гермиона Грейнджер на время ушла в мир маглов, отдыхая от всего, что осталось позади после войны. И только она одна знала, насколько это было далеко от правды.       Гермиона носила тайну под сердцем буквально и почти символически с тихим упрямством человека, который уже сделал выбор и теперь просто идёт до конца.          Чтобы не утонуть в мыслях, Гермиона устроилась на административную работу  в местной больнице, рядом с домом. Простая, почти механическая работа неожиданно оказалась спасением. Бумаги, записи, звонки, расписания, всё это требовало внимания, дисциплины, присутствия в настоящем моменте и отвлечения от губительных мыслей, которые просто съедали девушку по вечерам.            По вечерам дом погружался в тихую, уютную тишину. Родители уже расходились по комнатам, в гостиной оставалась только мягкая лампа у окна и тихий скрип старой кресла-качалки, в котором уставшая от суеты Гермиона машинально водила ладонью по животу.         Она до сих пор не верила в происходящее. Иногда она просто смотрела в темноту за окном. Иногда пыталась читать. Но чаще всего мысли всё равно возвращались туда, куда она старалась их не пускать, к нему.       Гермиона начинала прокручивать всё снова и снова — их разговор, то утро, ту близость, после которой мир вдруг стал сложнее, чем раньше. А потом неизбежно приходила другая мысль.     А что, если бы я сказала ему?     Гермиона медленно провела ладонью по животу.       Какой была бы его реакция? Он бы обрадовался или побагровев разозлился? Замкнулся в своей холодной, язвительной манере или быть может принял бы эту новость иначе? Я же совсем его не знаю. Мы столько лет думали, что он пожиратель и убийца, а оказалось все совсем не так. Он же умеет любить, всю жизнь пронес чувство к маме Гарри. Может быть он смог любить своего ребенка, даже от меня.        Иногда воображение рисовало совершенно невозможные картины. Снейп, стоящий у окна с ребенком на руках. Его длинные пальцы, осторожно удерживающие крошечную детскую ручку. Странно, но в этих фантазиях он был удивительно спокойным и даже заботливым.     Мысль «каким бы он был отцом» казалась почти смешной и какой то нереальной. И всё же она возвращалась к ней снова и снова.           Гермиона резко выпрямилась в кресле, будто поймала себя на чём-то постыдном и аморальном.     — Никаким! — почти сердито прошептала она в пустую комнату. — Никаким отцом  он бы не был!      Её голос прозвучал слишком резко для тихого дома. Северус Снейп не был человеком для семьи, детей и такой жизни в целом. Она знала это. И всё же, когда её ладонь снова легла на живот, в груди почему-то осталось тихое, упрямое сомнение.       Однажды разразился скандал, когда мистер Грейнджер все таки завел тему об отце ребенка. Он говорил строго, с ноткой раздражения, будто пытался смягчить удар рациональными аргументами, но каждая фраза вырывалась с явной тревогой: «Нужно найти его, сообщить и привлечь к ответственности».            Родитель Гермионы был человеком старой закалки. Для него мир делился на правильное и неправильное, на допустимое и недопустимое. И мысль о том, что его умная, аккуратная дочь оказалась в подобной ситуации, казалась почти невозможной.         — Гермиона, ты ведь понимаешь, что так нельзя!  Ты не можешь просто закрыть глаза на это! — говорил он, не скрывая отчаяния.               Он был сердит, расстроен и растерян. Не мог смириться с тем, что мир, который он старался устроить для своей дочери, вдруг треснул.      Она понимала, что отец действует из заботы, из страха за неё, но именно это делало разговор ещё тяжелее.      С того момента она заставляла себя не думать о прошлом, поставив точку в споре с отцом.              — Больше мы эту тему не поднимаем. Я одна подниму на ноги своего ребенка. Никого искать мы не будем. Пожалуйста не лезь, пап!      На мгновение в комнате повисла тишина. Отец Гермионы посмотрел на неё, тяжело вздохнул и, не говоря ни слова, молча кивнул.            Тогда он оставил попытки лезть в её жизнь, хотя в глазах ещё мелькнула тревога и забота. Гермиона почувствовала странное облегчение — одновременно гордость и тихую грусть. Это был её выбор, её ответственность, и теперь никто не мог навязать ей решения.      И в этом молчаливом согласии между ними была тихая, хрупкая победа Гермионы — первая из многих, которые ей предстояло выдержать ради будущего.           Гермиона работала почти до самого конца срока. Каждое утро приходила вовремя, аккуратно поправляла волосы, садилась за стойку регистрации и спокойно выполняла свои обязанности.         Никто из пациентов и врачей не знал, кем она была когда-то и это почему-то приносило странное облегчение.                         Иногда, когда ребёнок впервые толкался внутри неё, Гермиона на секунду замирала, положив ладонь на живот. В такие моменты в груди поднималась тихая, сложная смесь чувств — страх, нежность, ответственность и ещё что-то едва уловимое, воспоминания.       Она никогда не позволяла себе долго задерживаться на этих мыслях, стараясь отогнать и переключится. Но они всё равно возвращались. Когда пришло время, всё произошло неожиданно. Мама Гермионы оперативно спохватилась и отвезла ее в роддом, она была и всю беременность девушки рядом. Готовила бульоны, заботилась, рассказывала о тонкостях, успокаивала, когда нужно. Для своих родителей мы всегда ведь дети, сколько бы лет нам не было.        Роды оказались долгими, но легкими, естественными и в какой-то момент боль вдруг растворилась в одном единственном звуке — тихом и громком детском плаче.       Медсестра осторожно передала ей маленький тёплый свёрток с младенцем. Гермиона посмотрела на крошечное лицо, сморщенное и серьёзное, и вдруг почувствовала, как внутри неё что-то окончательно встаёт на своё место. Она долго молчала, прежде чем произнести имя.       — Селин, — тихо сказала она. Потом добавила, почти шёпотом:     — Селин Грейнджер!