До этого виделись лишь раз

Девочка росла удивительной и умной не по годам. С самого начала в ней чувствовалась какая-то тихая сосредоточенность. Она рано начала внимательно наблюдать за миром вокруг, будто пыталась понять его глубже, чем это делают обычные дети. Селин рано пошла, рано начала говорить. В ней были живая, мягкая энергия и любопытство, заставлявшее её задавать бесконечные вопросы, а также спокойная уверенность, с которой она принимала ответы. Малышка часто оставалась с бабушкой, пока Гермиона была на работе. Пришлось рано выйти из декрета, потому что сидеть дома оказалось слишком сложной задачей. Миссис Грейнджер оставила работу ради своей новой роли — «бабули». Селин была активной, но в меру. Не шумной, не капризной. В садик её отдавать было нельзя, поскольку она могла выдать себя своими магическими способностями, поэтому сидела дома. Она сияла от радости, когда Гермиона возвращалась с работы и приносила что-нибудь вкусненькое. Неслась сломя голову, не глядя под ноги: — Мама пришла, мама! Иногда, глядя на дочь, Гермиона ловила себя на странном чувстве. Будто в её дочери соединились два мира. Свет её собственной жизни и тень человека, о котором она никому и никогда не рассказывала. Очень многое у неё было от Снейпа. Это было видно даже невооружённым глазом. Письма от друзей становились всё реже. Джинни, впрочем, не уставала звать её в гости. Гарри стал аврором, Рон уехал работать вместе с Чарли в Румынию, и казалось, что мир, который когда-то держал их рядом каждый день, тихо разошёлся по разным дорогам.      Давай увидимся. Кафе мадам Паддифут в пятницу, полдень.      Твоя Джини  P. S. Отказы не принимаются, подруга. Гермиона невольно улыбнулась. Почерк Джинни был таким же решительным, как и она сама. Впрочем, через пару недель Гермиона всё же нашла время для встречи с подругой. Кафе мадам Паддифут почти не изменилось. Всё те же кружевные скатерти, фарфоровые чашки с росписью и немного приторный аромат сладостей. Гермиона на мгновение остановилась у входа, словно проверяя, действительно ли она здесь. — Гермиона! — раздался знакомый голос. Джинни уже сидела за столиком у окна и энергично махала рукой. Её рыжие волосы вспыхивали в солнечном свете. — Привет, — Гермиона сняла пальто и села напротив, повесив сумочку на спинку стула. Наконец-то встретившись, подруги болтали обо всём, словно впереди у них была целая вечность. Разговор перескакивал с одной темы на другую, пока постепенно не дошёл до той части, где Гермиона призналась, что у неё есть двухлетняя дочь. — Это же не от моего братца? Я угадала? Ты бы сказала! Тогда от кого? Джинни осеклась и прервала свой словесный поток, увидев растерянность на лице подруги. Этого было достаточно. Уизли слишком хорошо знала Гермиону. Джинни мягко выдохнула и уже спокойнее проговорила: — Всё в порядке. Когда посчитаешь нужным, тогда и расскажешь, договорились? Я понимаю, что ты не просто так скрывала это ото всех. Я не давлю, хорошо? А то если ты снова закроешься в себе, потом тебя не выманишь. Я этого не переживу.    Гермиона на мгновение прикрыла глаза, затем опустила голову на сложенные руки, опершись локтями о стол. Несколько секунд она просто сидела так, собирая мысли воедино. Джинни молча подвинула к ней чашку чая. — Теперь моя очередь тебя удивлять, верно? — лукаво улыбнулась она и, заметив заинтересованность в глазах подруги, добавила: — Мы с Гарри ждём первенца. Я хотела, чтобы именно ты узнала первой. Гермиона замерла от удивления. — Правда? Джинни смущённо улыбнулась и кивнула. — Ещё совсем маленький срок, но почему-то мне кажется, что это будет мальчик. Гермиона посмотрела на неё — на ту самую Джинни, с которой они когда-то сидели в гостиной Гриффиндора, обсуждая экзамены и квиддич, уроки и мальчиков. И вдруг стало ясно: их жизни изменились, стали сложнее и взрослее, но связь между ними никуда не исчезла. — Я уже представила, как они будут носиться вместе, — неожиданно для самой себя сказала Гермиона. Ещё совсем недавно она и подумать не могла, что в её жизни вновь появится что-то, связанное с семьёй Уизли, кроме воспоминаний. Джинни тут же подхватила эту мысль. — Вот видишь! Значит, вам обязательно нужно приезжать в гости. Она наклонилась вперёд и заговорщически понизила голос: — И даже не думай искать отговорки. На тебя никто не обижается. Правда. Мама до сих пор тебя обожает и будет счастлива увидеть. Да и вообще, ты слишком долго пряталась ото всех. Гермиона невольно улыбнулась. Нора всегда оставалась Норой — шумной, тёплой, полной жизни. И сколько бы времени ни прошло, некоторые двери там по-прежнему оставались для неё открытыми. Северус в это время жил тихо, почти незаметно, словно тень собственной судьбы, не догадываясь ни о чём. После той встречи с Грейнджер жизнь не стала ни проще, ни лучше. Напротив — она снова превратилась в холодный поток рутины и одиночества. Он искал работу, находил её то тут, то там. Иногда консультировал частные лаборатории, где знания в области зельеварения были особенно востребованы, чаще всего варил зелья на заказ. Но ничто не могло по-настоящему заполнить пустоту, которую оставила в нём послевоенная тишина. Гермиона была той, кто подарил ему глоток свежего воздуха. Ворвалась в его жизнь, как вихрь, взбудоражила её и тут же бесследно исчезла, будто ничего и не было, будто всё это оказалось лишь сладким сном. Обосноваться Снейпу помог Малфой-старший. Когда Люциус вышел из Азкабана, он предложил другу и соратнику постоянную работу в частной лаборатории. У Малфоя всегда были связи, а после освобождения они только укрепились. Работа была самой обыкновенной, но Снейпа это устраивало. Он существовал в своём замкнутом мире, без лишних взглядов и вопросов. Здесь было спокойно. Это даже чем-то напоминало подземелья Хогвартса, где он преподавал столько лет. Там он находил странное умиротворение, хотя до конца своим это место так и не считал. Северус чувствовал себя живым, но всё равно одиноким. Иногда даже скучал по прошлым временам, хотя раньше был уверен, что преподавание и толпы несносных недоумков, не способных слушать учителя, лишь раздражают его. Через пару лет он всё-таки не выдержал и вернулся в Паучий тупик. Нашёл похожую работу уже там, в единственном месте, где мог оставаться самим собой, не придумывая масок и не оправдывая чужих ожиданий. И опять ему помог Люциус, устроив всё так, чтобы Северус оказался поближе к его делам. Стены старого дома казались почти родными. Он переставлял книги на полках, готовил чай, читал до поздней ночи, погружаясь в труды по зельеварению, древним рунам и забытым заклинаниям. По выходным мог уйти в чтение с головой, не замечая, как за окнами медленно гаснет день. Жизнь текла своим размеренным, строгим ритмом, и он почти привык к одиночеству, молчанию, собственной компании, редким встречам с четой Малфоев и бесконечным мыслям о прошлом. На одной из таких встреч Снейп оказался и сегодня. Огромные окна гостиной поместья Малфоев были плотно задёрнуты, приглушая холодный зимний свет. В камине лениво потрескивал огонь, отражаясь в хрустальных бокалах и серебряных подставках.      Люциус сидел в высоком кресле, слегка откинувшись назад, и медленно вращал в пальцах бокал с бренди. Его взгляд скользнул к фигуре у окна. Снейп ходил туда сюда, как зверь в клетке, сцепив руки за спиной. Тёмная мантия почти сливалась с полумраком комнаты.    — Северус, найди себе кого-нибудь, кто скрасит твои будни, — произнёс он мягко, но с характерной ноткой светской иронии. Снейп медленно повернул голову. Его взгляд был холодным, но не раздражённым — скорее усталым. — Люциус, успокойся. Я благодарен тебе за заботу, сколь бы неожиданной она ни была, но это не входит в мои планы. Я пришёл отдать тебе очередной заказ для больницы Святого Мунго, а не обсуждать свою личную жизнь. После войны и срока в Азкабане многое пришлось выстраивать заново. Люциус Малфой быстро нашёл себе новое, вполне законное занятие. Он курировал поставки редких ингредиентов и готовых зелий в больницу Святого Мунго и ещё несколько крупных магических учреждений. Его имя по-прежнему открывало нужные двери, а холодный расчёт позволял держать дела под безупречным контролем. Северус никогда не стремился к публичной работе, но в искусстве зельеварения ему всё ещё не было равных. Многие сложные составы требовали точности, терпения и опыта, которыми обладали единицы. Снейп варил их лучше всех. Поэтому значительная часть самых редких и сложных зелий, поступавших в Святой Мунго, на самом деле появлялась в его тихой лаборатории в Паучьем тупике. А вместе с заказами приходилось терпеть и подобные выходки Малфоя-старшего. — Планы? Личная жизнь? — Малфой слегка приподнял бровь. — Ты произносишь эти слова так, будто речь идёт об очередной войне. Не смотри на всё так поверхностно. — Для некоторых людей личная жизнь действительно напоминает военное время. Слишком много переменных, слишком мало дисциплины. — Снейп отвернулся и снова принялся мерить комнату шагами. — И после этого ты называешь меня поверхностным? Люциус тихо рассмеялся и отпил из бокала.   — Какая поразительная формулировка для простого человеческого счастья. А поверхностными я считаю тех, кто любит лишь однажды и больше не позволяет себе выбраться из летаргии привычки.   — Простого? Люди — самый нестабильный из известных мне ингредиентов. Если сравнивать их с зельями, разумеется. Непредсказуемы, склонны к самопроизвольным реакциям и практически не поддаются контролю. Снейп едва заметно изогнул губы, явно довольный собственной метафорой.   — Брось. Ты говоришь так, словно никогда не испытывал ни малейшего интереса к подобным реакциям. Не обманывай хотя бы себя. Твоя затворническая и аскетичная жизнь может плохо закончиться.       Снейп снова отвёл взгляд к окну.       — Интерес — плохая причина для эксперимента, а моя жизнь кончилась уже тогда, в Визжащей хижине. И нет, я не страдаю от сантиментов и несчастной любви. Уже нет.       Люциус поставил бокал на столик и проигнориров последнюю фразу, продолжил диалог:         — И все же ты ведешь себя нерационально и пугаешь меня, Северус.          — Что ты подразумеваешь под этим словом?       — Рациональный? — Малфой чуть наклонился вперёд, вглядываясь в фигуру друга, — Рациональность предполагает выбор из нескольких возможностей. Ты же просто исключил целую область существования, отвергнув тепло. Человеку  нужен человек, Северус.         Снейп медленно повернулся к нему и выдохнув через нос, будто услышав что-то из ряда вон выходящее и произнес:         — Послушай, я уже имел возможность наблюдать её последствия.       На мгновение в комнате снова повисла тишина. Люциус внимательно посмотрел на него уже без насмешки.        — Иногда, — тихо сказал он, — мне кажется, что ты судишь о мире так, словно обжегся тогда в молодости, и теперь тебе чуждо все людское, но и сам ты не готов признать, что тебя все еще это держит.              — Иногда этого вполне достаточно, —холодно ответил Снейп, а Малфой вздохнул и снова взял бокал.       — Признаюсь, я всё же надеялся, что со временем ты станешь менее категоричен и станешь обсуждать не зелья, а детские колыбельные, к примеру. Перестанешь быть такой язвой и превращать свою жизнь в монастырскую келью.       Снейп поднял бровь и посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом.         — Люциус, если такая картина когда-нибудь станет реальностью и судьба доведет меня до подобного, то советую тебе немедленно начать беспокоится о состоянии мира!          — Ты удивительно упрям, Северус. В конце концов никто не обязывает тебя сразу тащить кого-то под венец, мужчины женятся от усталости, женщины от скуки. И тем и другим, брак приносит разочарования, но ты всегда можешь кого-то просто пустить «под бочок», — наконец произнёс Люциус, сдавшись и поняв, что разговор ни к чему не приведет.                   Малфой ещё некоторое время молча наблюдал за огнём в камине, покачивая бокал. В комнате повисла спокойная, почти лениво-тягучая тишина, какая бывает только в старых домах.         — Старайся не исчезать надолго, Северус, а то выходит, что увидеть тебя можно только по рабочим делам,  — заметил он напоследок.       — Я и так появляюсь редко, чтобы кто-то мог считать это исчезновением, не скучай, — сухо ответил Снейп.        На мгновение в уголке губ Малфоя мелькнула тень улыбки.       Через несколько минут чёрная фигура Снейпа уже растворилась в прохладной ночи.      Трансгрессия  вернула его туда, где он чувствовал себя привычнее всего — в узкую, тихую улицу Паучьего тупика. Дом встретил его знакомой темнотой, запахом зелий и глухой тишиной пустых комнат.                  Вечером Снейп решил, что сегодня нужно расслабится и выпить немного. После такого то диалога. Он устроился за барной стойкой, поставив перед собой бокал крепкого огневиски. Искорки свечей со стен мягко отражались в стекле, и на мгновение тишина показалась почти приятной.    Рядом подсела женщина. Шумная, яркая с внимательными глазами и какой то хищной улыбкой. Снейп не поворачивая голову, оценил ее боковым зрением, холодно, беспристрастно, как привык — и к удивлению для себя слегка расслабился.       — Угостишь меня? — Она заговорила первой, чуть наклонившись вперёд. В этом движении не было скромности — только уверенность, юмор и лёгкая наглость.         Снейп молча кивнул, заказав у бармена целую бутылку. Женщина удобно устроилась, наклонившись к нему ближе.           — Ты всегда так молчалив, или я особенный случай? — сказала она, едва заметно дразня его.       — Обычно молчание экономит время, — протянул руку и взяв в нее бутылку. Откупорив её, он неторопливо разлил алкоголь по бокалам. Незнакомка, не колеблясь ни секунды, тут же осушила свой, будто это была простая вода, а не алкоголь. Затем, почти смеясь, выхватила у него бутылку и сделала прямо из горлышка короткий глоток, громко поставив её обратно на стол.        Снейп на мгновение приподнял бровь, все еще не смотря на нее.     В её темных глазах плясал огонь — дерзкий, шумный, совершенно не похожий на его собственную холодную сдержанность.            — Тогда оставим все этапы позади и перейдём сразу к делу, — заявила она с той самой бесшабашной уверенностью.        — Как удивительно прямолинейно, — тихо заметил он, разглядывая свои пальцы. Она лишь пожала плечами, словно в этом не было ничего необычного.       — Жизнь слишком коротка для долгих вступлений.          — И чего же вы хотите сейчас, — На губах Снейпа появилась едва заметная тень усмешки.          — Свалить отсюда поскорее!        Возможно, именно поэтому он и не возражал против её компании этим вечером. Ее смелости и дерзости и какого то безрассудства.      Она играла не по правилам, а значит Северус мог позволить себе отступить от них.             — Тогда не будем терять время, — тихо произнёс он, и в голосе его прозвучала мягкая, почти опасная решимость. Он поднялся из-за барной стойки и пошел к направлению двери, будто уже знал, что она пойдёт за ним. Приглашение, в котором не было ни вежливости.       У нее дома, справившись с бутылкой по пути, они не стали медлить. Срывали с друг друга одежду, как в магловских, бразильский сериалах, одурманенные  алкоголем. Куда то в сторону полетело ее пальто и его мантия.  Посыпались  пуговицы на пол с его сюртука. Завтра он будет жалеть, что поддался внутреннему бесконтрольному чувству.         Женщина, прижатая спиной к стене, едва успевала отвечать на его жадные поцелуи. В них не было нежности — только поспешность, почти грубая настойчивость, будто он пытался заглушить что-то внутри себя.       Его руки вцепились в ее волосы, заставляя запрокинут голову, открыв шею. Зубами, словно вампир вцепился в нежную кожу, оставляя след, затем еще один.         — Полегче, — прошипела наконец незнакомка, но Северус не послушал. Он не мог сдерживаться. Он действовал грубо, быстро и торопливом в этом было больше голода, чем чувств, и этот голод не терпел пауз. Снейп почти не говорил. Лишь спустя несколько мгновений он отстранился, повёл её к кровати и опустился на неё одним коротким движением, подмяв под себя. И тогда, когда женщина оказалась перед ним в мягком свете свечи, Снейп вдруг задержал взгляд. Он впервые взглянул на нее за все это время.             Что-то в её лице показалось знакомым. Пышные каштановые волосы, упавшие на щёку, цвет глаз и форма губ. Даже выражение лица на мгновение напомнило ее.           Грейнджер.     — Не останавливайся, ты чего,— с досадой произнесла незнакомка, притягивая Снейпа за шею к себе и сильнее сжимая ноги на его талии, прося о продолжении.      Прикрыв глаза, не произнеся вслух, а проговорив одними губами ее имя, он набросился на нее, как хищник, голодный, жаждущий плоти.        Мозг упрямо подсовывал ему её — снова и снова. Обманывал почти искусно, накладывая знакомые черты на чужое лицо, заставляя верить, что перед ним не очередная безликая женщина, а именно она.       Спустя больше двух лет она всплыла в самый не подходящий момент, хотя не был предвестников, в голове не отзывалось ничем новым — всё было до боли привычно, как и с десятками других. Те же механические ощущения, та же предсказуемая пустота, растянутая на мгновения близости. Ничего, что могло бы зажечь, всколыхнуть, выбить из равновесия.        Но Снейп сейчас цеплялся не за реальность — за иллюзию.       И всё же он продолжал этот внутренний обман — почти отчаянно вдалбливаясь, почти жадно беря эту пьяную барышню на ее же кровати  — лишь бы хоть на мгновение приблизиться к тому ощущению, когда рядом была не просто кто-то, а именно Грейнджер.     Гермиона тогда не играла, не старалась быть кем-то. В ней не было ни расчёта, ни заранее выученных жестов. Только смелость быть собой — тёплой, настоящей, немного неуверенной и оттого ещё более притягательной. Тогда он впервые за долгое время почувствовал хоть что-то: как будто внутри вспыхнул огонь, и по телу пробегали мурашки не от прикосновения, а от самого её присутствия, о того, как она бесцеремонно скинула с себя его рубашку и заставила своим присутствии взять ее.          Сейчас же Снейп не заботясь ни о чем, не дает своей партнерше даже минутки прийти в себя. Он входит на всю длину, грубо, быстро. Ритм бешенный, он до боли сжимает в руках ее талию.  Она кричит, стонет, но не отталкивает, смотрит прямо в антрацитовые глаза Снейпа. Слишком откровенно. Он не выдерживает и остранившись переворачивает ее, ставя на колени, лишь бы не видеть медовых глаз и выражения лица.      Войдя резко, Северус опять начал трахать жестко, лишь бы поскорее кончить и завершить эту муку и насилие над его разумом, будто разрядка поможет не чувствовать то, что его переполняло сейчас. Что то неестественное и странное для мужчины.       Северус действовал так, словно спешил поставить точку, оборвать это состояние, не дать ему укорениться. Как будто бы если всё закончится быстро — исчезнет и то странное, тревожное чувство, которое он не мог ни назвать, ни принять.    Он толкается глубоко внутри, затем резко отстраняется и изливается на спину. Все закончилось. Снейп замер на мгновение, тяжело дыша, опустив голову. Рука скользнула по лбу, стирая пот — жест почти раздражённый, как будто он злился на самого себя за эту слабость.       Северус выпрямился, не глядя на неё. Взгляд снова стал привычно отстранённым, закрытым — будто только что ничего не произошло, будто он уже вернул контроль.            Он быстро оделся, без слов и пауз и попытки что-либо объяснить — ни ей, ни себе. И, не оборачиваясь, вышел. Дверь закрылась тихо, но тяжелое ощущение незавершённости осталось.  Не старался объяснить себе, почему именно сейчас его мозг такую подлянку ему организовал. Мужчины не ищут решения проблем в голове, они просто уходят в работу, или пытаются заглушить алкоголем и другими.       После неё были и другие. Одинаковые на первый взгляд — будто тени, повторяющие один и тот же силуэт. Пышные волосы, мягкие черты лица, тёплый оттенок глаз, в котором хотелось видеть знакомое спокойствие или, возможно, упрямство.  Слишком похожие и удобные в своей схожести. Снейп замечал это не сразу — или делал вид, что не замечает. Каждый раз всё начиналось одинаково: короткий взгляд, сухая реплика, почти формальное сближение. Без лишних слов, без обещаний. И всё же иногда, на долю секунды, что-то сбивалось и в этот момент становилось ясно — это не она.       Снейп холодел быстрее, чем дело доходило до постели в эту же ночь. Терял интерес так же внезапно, как находил. Его раздражала эта несостыковка — не в них, а в самом себе. В том, что он вообще допустил сравнение и это было слабостью. А слабости он не прощал — ни другим, ни тем более себе. Поэтому всё заканчивалось одинаково. Коротко. Резко. Без следа. И с каждым разом в нём оставалось всё меньше от попытки забыть — и всё больше от осознания, что повторение не стирает память. Только подчёркивает её. Со временем это перестало работать. Не сразу — Снейп слишком упрям, чтобы признавать подобные вещи быстро. Но повторения больше не приносили даже иллюзии облегчения. Всё стало предсказуемым, почти механическим, как плохо отработанное заклинание, которое даёт лишь слабый отблеск вместо результата. Те самые короткие мгновения после — когда обычно возвращается холодная ясность. Теперь в них что-то оставалось. Не мысль даже, а ощущение. Назойливое, как отзвук, который не гаснет. И оно раздражало. Потому что не поддавалось контролю. И он убедил себя, что ему эта игра надоела. Что это болезнь, вдруг решившая разъесть ему мозг. Что это странная гиперфиксация на утре, на девушке, которая случайно оказалась в его жизни. Потому что вдруг стало ясно: заменить можно внешность, голос, даже привычки. Но не то чувство, которое человек оставляет после себя. А от него, как выяснилось, не существует заклинаний избавления.