До этого виделись лишь раз

I adore you, can't you see you're meant for me? Lana del rey — Salvatore Первые дни в Хогвартсе для Селин прошли под знаком внимательных взглядов и приглушённых разговоров за спиной. Новость разошлась слишком  быстро, для школы, где любая деталь мгновенно становилась частью общей истории. Фамилия, совпадение факультета, схожесть во внешности  — всё складывалось в одну цепочку, которую было невозможно не заметить. Сначала это были лишь шёпоты в коридорах, осторожные взгляды за столом Слизерина, полувопросы, которые не решались задать прямо. Но Селин держалась так, будто ничего не происходило. Она слушала на уроках, записывала, отвечала, и в её спокойствии было что-то, что постепенно заставляло окружающих отступить.      Почти всех, кроме одного: мальчика из Гриффиндора, третьекурсника, который оказался из тех, кто компенсирует собственную неуверенность чужими слабостями. На уроках Защиты от тёмных искусств он отвечал плохо, путался в простейших заклинаниях и, очевидно, уже не раз становился объектом раздражения профессора Снейпа. И довольно быстро нашёл более удобную цель.    — Эй, Снейп! А оценки тебе ставят или просто спрашивают: «дома обсудим»?   Его дружки весело прыснули, стоило ему отпустить очередную колкость в адрес слизеринки. Самоуверенный, высокий, он был охотником гриффиндорской команды по квиддичу — одним из лучших на поле — и потому держался так, будто ему позволено всё.    Первый урок Защиты от тёмных искусств стал для неё испытанием не потому, что она не была готова, а потому что весь класс ждал реакции и подтверждения слухов. Когда Северус вошёл в кабинет, разговоры оборвались почти мгновенно. Он не задержал на ней взгляд дольше, чем на остальных. Не сделал паузы. Не изменил ни интонации, ни привычной холодной чёткости. Урок начался так, будто ничего не изменилось. Селин сидела ровно, не пытаясь ни спрятаться, ни выделиться. И только один раз, когда она ответила на вопрос — спокойно, точно, без лишних слов, — в классе повисла короткая тишина. Не из-за ответа. Из-за того, как он кивнул. Так же, как кивнул бы любому другому. И именно это стало самым очевидным подтверждением для всех.       С каждым днём напряжение вокруг неё  постепенно ослабевало, но не исчезало совсем, потому что тут гриффиндорец не желал сдаваться. Он пытался поддеть уже не осторожничая. Другие же задавали вопросы с улыбкой, в которой было больше любопытства, чем насмешек. Кто-то, наоборот, начинал держаться ближе — не из симпатии, а из расчёта, как будто близость к ней могла дать что-то большее. Селин быстро научилась различать это и не подпускала никого слишком близко. В этом она была похожа на него — сдержанная, наблюдательная, не склонная к лишним словам.    Вечерами она оставалась в общей гостиной Слизерина, делала домашнее задания, иногда перечитывала эссе, и постепенно вокруг неё формировался свой круг — не шумный, не показной, но устойчивый. Те, кто оставался рядом, делали это не из-за фамилии, а потому что с ней было спокойно. Она не стремилась доказать что-то, не искала внимания, и именно это делало её присутствие заметным. Быть его дочерью не означало получать преимущества.    Однажды девочка опоздала на урок и он спокойно вычел очки со Слизерина. Почти все в Хогвартсе постепенно приняли её — не как чью-то дочь, а как Селин Снейп. Со своим характером, своей сдержанностью, своим местом.        Гермиону это тревожило сильнее, чем она позволяла себе признать вслух. Не распределение, не фамилия, не шёпоты — а то, что Селин уехала в Хогвартс, оставив за собой дом, который так и не стал по-настоящему целым. Мысль о том, что их дочь теперь видит их раздельно, воспринимает это как норму, как данность, — возвращалась снова и снова, особенно в те моменты, когда становилось слишком тихо.    Однажды в коридоре в очередной раз парень решил задеть Селин и та не отмалчалась:    — Эй, мисс «папина гордость» что молчишь или боишься открыть рот без разрешения. Вдруг папочка не одобрит?    Она резко остановилась, прижав учебники ближе, подняла взгляд и в нём не было прежнего спокойствия.      — Закрой рот, — тихо и ядовито сказала она.    — О, наконец то, — усмехнулся третьекурсник подходя ближе к девочке. Он был один в кое то веки, без своих дружков, Селин это придало уверенности.    — Закрой рот, — повторила она, уже жёстче, вставая. — Гриффиндорский кусок дерьма! Ты….    Она не успела закончить, воздух за её спиной будто похолодел.     — Двадцать баллов со Слизерина, — раздался сухой, ледяной голос.      Селин замерла на полуслове и медленно обернулась. Снейп стоял в нескольких шагах от них, и по выражению его лица сразу было понятно — он слышал достаточно.      — За неподобающий тон и оскорбления, — спокойно добавил он, даже не глядя на ученицу дольше секунды. Потом его взгляд переместился на парня. Уголоки губ его скривились в неприятно усмешке.       — И пять баллов с Гриффиндора — за провокацию и пустую болтовню в коридоре после урока, — Тишина ударила сильнее любого крика. Гриффиндорец застыл, явно не ожидая, что пострадают оба.      — Профессор, но она же…     — Ещё слово, — холодно перебил Снейп, — и вы лишитесь ещё баллов за попытку оправдать собственную глупость.     Парень замолчал, а Селин стояла, всё ещё напряжённая, но уже без прежнего взрыва эмоций. Она бросила короткий взгляд на отца — без удивления, скорее с раздражённым признанием факта.      — Идите, — коротко добавил Снейп. Третьекурсник быстро отступил, больше ничего не сказав.   После этого он стал появляться рядом с Селин всё реже. Сначала — осторожно, просто перестал отпускать комментарии, когда видел её в коридоре. Потом — начал обходить стороной вовсе, выбирая другие маршруты. Очень быстро он понял простую вещь: дело было не в том, что Снейп её защищал, а в том, что он не делал исключений. Селин перестала быть интересной целью. И он окончательно отстал — не из уважения, а из чистого инстинкта самосохранения.     — Ты знал, — спросила Селин через пару недель у отца, когда они столкнулись после ужина в коридоре, — что он больше не будет ко мне подходить?     Северус даже не замедлил шаг, в покоях его ждала бутылка бренди, которую ему подарил профессор Слагхорн за помощь в одном сложном зелье.       — Требует уточнения. Знал — что именно?     Она закатила глаза, ускоряя шаг, чтобы идти вровень.      — Тот парень с Гриффиндора. Что он отстанет?      Снейп остановился, медленно повернув к ней голову.    — Он кретин. Если у него сохранились зачатки разума, — сухо произнёс он, — он сделал соответствующие выводы самостоятельно. Ты писала маме?    Селин кивнула, но любопытство на этом не закончилось:       — А если нет? — девочка огляделась, будто за ними мог кто-то наблюдать и подслушивать.   — В противном случае, — холодно добавил он, скрещивая пальцы, — я бы обеспечил ему столь устойчивый интерес к учебному процессу, что на посторонние глупости у него попросту не осталось бы времени.    Она кивнула, будто это звучало вполне логично. И почему-то — вполне справедливо. Северус вскинул брови, будто ожидая еще каких то вопросов, но Селин улыбнувшись, попрощалась с отцом и ускакала прочь.   После этого разговора Северус вернулся в свои покои, закрыл за собой дверь и остался в привычной тишине, которая обычно приносила ему ясность. Но в этот раз мысли не укладывались в стройный порядок — они цеплялись одна за другую, упрямо возвращаясь к одному и тому же.    Он налил себе бренди и смакую, думал о дочери. Когда-нибудь Селин влюбится. Не как абстрактная вероятность — как неизбежность. В какого-то мальчишку. Северус медленно откинулся на спинку кресла, глядя в сторону камина, но не видя огня. Пальцы лениво сжимали стакан.    Каким он будет это не имело значения. И главное — что он будет чувствовать, как отец девочки? Раздражение — это очевидно. Почти гарантировано. Недоверие?     Северус сделал еще глоток. Мысль о том, что кто-то другой станет для неё важным. Что она будет смотреть не только на него с этим внимательным, чуть прищуренным взглядом. Что её голос изменится — станет мягче, тише, предназначенным не для спора, а для кого-то другого. Это было неприятно.     Это осознание, что в какой-то момент он уже не сможет защитить её от всего. Ни от чужих слов, ни от чужих поступков, ни — что хуже всего — от её собственных решений.   Потом, как это всегда случалось не вовремя, в мысли вплелась Гермиона. Он поморщился, отвёл взгляд от огня и сделал ещё глоток. На секунду возникло вполне конкретное желание — допить всё. Просто закрыть этот вечер, заглушить мысли, не разбирать их по частям. Бутылка стояла рядом, вполне доступная, и решение казалось до смешного простым. Северус задержал руку. Завтра занятия, Студенты, а вечером дежурство.    — Непрактично, — тихо произнёс он, скорее констатируя факт, чем убеждая себя. Он провёл пальцами по переносице, устало прикрыв глаза на секунду. Уйти в работу — вариант. Открыть книги, разложить пергаменты, занять разум чем-то точным, предсказуемым. Но он не двинулся. Иногда, как бы это ни раздражало, приходилось просто выдерживать это состояние — без отвлечений, без попытки заглушить. Переждать он это и выбрал.    Сама Гермиона справлялась не лучше, но не позволяла себе даже бокала чего-то крепкого. Не потому что не хотелось — наоборот, иногда мысль об этом казалась слишком заманчивой. Просто она знала: если позволит себе такой способ «разгрузки», остановиться будет сложнее, чем начать. Её панацеей стала подруга.               В один из вечеров Гермиона зашла к Джинни. Та даже не стала спрашивать, зачем — просто впустила её внутрь, на ходу убирая с кресла какие-то вещи, и почти сразу отправилась на кухню. Через минуту перед Гермионой уже стояла чашка чая, а сама Джинни, не присаживаясь толком, продолжала говорить — быстро, живо, с той самой лёгкостью, за которой всегда скрывалась усталость, но и настоящее тепло.           — Нет, ты только представь, — начала она, разливая чай и одновременно поглядывая в сторону лестницы, будто в любой момент кто-то мог спуститься. — Утром Джеймс не хочет вставать, Альбуса постоянно задирают, а Лили утверждает, что домашние дела — это заговор против детей… и это я ещё молчу про Гарри. Как четвертый ребенок.      Она наконец села напротив, но разговор не замедлился ни на секунду.      — В общем, полный комплект, — усмехнулась она. — Ну я уже привыкла, хоть иногда хочется тишины.    — Кстати, мы тут собираемся в норе на выходных. Все приедут — братья, их семьи… будет шумно, как ты любишь. Гермиона тихо хмыкнула.    — То есть совсем не как я люблю, — устало ответила Грейнджер.     — Именно, — довольно кивнула Джинни, — Поэтому ты обязана прийти.  — Обязана? — протянула Гермиона, окидывая взглядом комнату.     — Да, — спокойно подтвердила она. — Во-первых, тебя давно никто не видел. Во-вторых, мама уже спрашивала. В-третьих… — она чуть прищурилась, — тебе это нужно. После того, как вы разбежались с ним, ты сама не своя. Гермиона опустила взгляд в чай.       — Может быть.     — Не «может быть», а точно, — отозвалась Джинни. — Но мы потом ещё об этом поговорим. А сейчас рассказывай про Селин. Как она там? Свыклась? Или он уже довёл её до желания сбежать из Хогвартса?       Гермиона чуть выпрямилась, и в её лице на мгновение появилось что-то более живое.      — Нет. Она справляется. И вообще… она на Слизерине.       Джинни приподняла брови, а потом медленно усмехнулась, будто услышала именно то, чего и ожидала.      — Я почему-то так и знала, — Гермиона удивлённо посмотрела на неё.   — Да брось, — Джинни откинулась на спинку стула и покачала головой. — Ты правда никогда не замечала? Она же маленькая хитрая змейка и никогда не бросается вперёд без нужды. Анализирует, думает и потом делает, да так, что в выигрыше останется именно она.        Гермиона невольно улыбнулась, а Джинни заметила это и кивнула, будто окончательно укрепилась в своём выводе.    — У неё взгляд такой же, как у него, когда он что-то уже понял, но ещё не решил, стоит ли об этом говорить. К тому же она не ломится в дверь, а ждёт, пока та сама откроется. Очень по-слизерински, между прочим. А еще, если ребёнок в одиннадцать лет уже умеет смотреть на тебя так, будто ты уже проиграл спор, даже не начав его…     — Ладно, ладно, — вдруг вскинулась Гермиона, уже улыбаясь во весь рот. — Не надо делать из моей дочери маленького стратегического монстра. Джинни фыркнула, откидываясь на спинку стула.        Внеклассное время Селин всё чаще проводила с отцом — не по расписанию и не по необходимости, а так, будто это требовало что-то внутри. Он учил её заклинаниям без лишних объяснений, коротко, требовательно, поправляя одним взглядом или сухим замечанием, но если она упрямо спорила — а спорила она часто — разговор неожиданно превращался в живую, почти равную дискуссию. Селин никогда не относилась к нему без уважения и всегда знала, когда пора остановится.        Однажды они шли вдоль Чёрного озера, и Селин доказывала, что её вариант заклинания щита эффективнее, чем классический, на что он холодно заметил, что «эффективность без контроля — просто красиво оформленная ошибка». Она резко возразила, Северус не уступил, и их спор, тихий, но напряжённый, тянулся до самого берега, где из воды лениво поднялся гигантский кальмар, будто наблюдая за происходящим с явным безразличием. Снейп на мгновение остановился, глядя на гладь воды, и почти незаметно добавил,        — Я уже проходил здесь также, с твоей матерью. Ты была еще маленькая.      Селин это услышала, но ничего не сказала, лишь чуть прищурилась, словно запоминая, что у этого места есть история, в которой она уже почему-то присутствует.    — Кстати о твоей бранной речи. Все забываю об этом. Мы с твоей мамой при тебе так не выражались!   — Это тетя Джинни, — Селин даже не смутилась.     Снейп едва заметно поморщился, словно мысленно добавляя ещё один пункт в длинный список претензий к рыжей подруге Гермионы.     — Разумеется, — сухо произнёс он. — В таком случае, надеюсь, нет необходимости пояснять, что впредь подобные выражения исключены. В противном случае я буду вынужден ограничить твои визиты к Поттерам. Селин резко повернулась к нему.     — Но профессор! — возмутилась она, мгновенно переходя в спор. — Папа Джеймсу подарит метлу летом, и мы поедем в Нору учиться летать! Снейп остановился.   Снейп медленно остановился.     — Джеймс Поттер будет учиться летать на метле с моей дочерью, — тихо произнёс он, будто проверяя, не ошибся ли в услышанном.  В его голосе прозвучало нечто странное — смесь недоверия и плохо скрываемого раздражения, будто сама мысль об этом противоречила каким-то глубинным законам мира. Селин покосилась на него, не до конца понимая причину такой реакции.      — А ты хочешь летать? — спросил он уже ровнее. Она пожала плечами, снова глядя на воду.      — Честно? Не очень. Но попробовать стоит.    Снейп коротко кивнул, никак не прокомментировав её ответ вслух, но про себя с привычной ясностью отметил, что его отношение к квиддичу за все эти годы нисколько не изменилось — и, судя по всему, уже не изменится.        Гермиона узнала об этом вечером, когда уже была дома у родителей. На кухне пахло чаем и чем-то сладким — привычный, почти детский запах, который обычно успокаивал, но сейчас только усиливал странное напряжение внутри.    После того, как они со Снейпом разошлись, Грейнджер решила снять просторную, почти гигантскую «евротрешку» в центре: светлую, с высокими потолками и большими окнами.     Там было все каким то чужим и даже неправильным, но как министр магии, она не могла позволить себе жить у родителей, и не хотела — слишком много решений, слишком много ответственности, чтобы снова становиться ребёнком в родительском доме. Она молча положила письмо на стол.      — Она не приедет на Рождество, — сказала Гермиона тихо, будто сама не верила в это, а это вслух казалось убедительнее.       Мистер Грейнджер оторвался от газеты и взглянул на дочь:     — Останется в Хогвартсе?     — Да, — Гермиона кивнула. — Написала, что хочет провести Рождество там… с Северусом.         Миссис Грейнджер молча мыла посуду и не вмешиваясь слушала, а отец нахмурившись, опять сказал:    — Это странно, Гермиона. Ребёнок на Рождество обычно хочет домой.   — Она и есть дома в Хогвартсе, — тихо ответила Гермиона, но тут же сама поморщилась, будто не хотела этого признавать вслух. Мать посмотрела на неё внимательно, оторвавшись от грязных тарелок.      — Или, — осторожно сказала она, — там, где сейчас чувствует себя спокойнее.     Гермиона подняла взгляд на мать.      — Ты думаешь, дело в нём?        Отец отложил наконец газету и ответил за супругу:       — Я думаю, дело в том, что девочка растёт между двумя взрослыми, которые не до конца решили, где теперь их место, — спокойно сказал он. Гермиона на секунду замолчала.      — Я не думала, что она выберет остаться там, — тихо призналась она. — Дети часто выбирают не то, что ожидают родители, — мягко сказала мать. — А то, где меньше пустоты.      Рождество в Хогвартсе всегда было тише, чем обычно. Огромный замок словно выдыхал — меньше шагов, меньше голосов, даже эхо в коридорах звучало мягче. В тот вечер в комнатах было тепло от камина, и редкие гирлянды свечей отражались в окнах, за которыми медленно падал снег.        Селин уснула прямо на диване. Книга из библиотеки Северуса всё ещё была у неё в руках, чуть съехав на колени, а рядом, на пледе, рассыпались конфеты из Сладкого королевства — несколько так и остались нетронутыми. Она, как и всегда, собиралась «ещё немного почитать», но не выдержала.     Северус стоял у стола, перебирая какие-то записи, но время от времени его взгляд возвращался к ней. Неосознанно. Привычно. Он уже собирался подойти, убрать книгу, когда воздух в комнате изменился, но не резко.     И только потом медленно обернулся. У камина, в мягком свете огня, стояла она — Лили. Но не как воспоминание или тень, а почти как настоящая, такой какой он ее помнил.    — Это сон? — глухо спросил он, не отрывая взгляда, затем проморгался, но «видение» не исчезло, — Или очередное… изобретение моего разума?    Лили чуть улыбнулась. — Ни то, ни другое, — мягко ответила она. — И, пожалуй, и то, и другое одновременно.    Лили не дождавшись ответа, перевела взгляд на Селин, спящую на диване, и в её лице появилось что-то тёплое, почти светлое.    — Она чудо, Северус, — тихо сказала девушка и он машинально посмотрел туда же. Селин спала не подозревая ни о чем. Девочка уткнулась щекой в край подушки, книга всё ещё лежала на коленях, пальцы слабо сжимали угол страницы, будто она собиралась перевернуть её и не успела. Рядом рассыпались конфеты, и одна прилипла к обложке. Дыхание было ровным, спокойным — тем самым детским спокойствием, которое невозможно подделать.        Северус сделал едва заметный шаг ближе. На мгновение задержался, затем коротким движением вытащил палочку и почти лениво направил её в сторону кресла. Плед, лежавший там, плавно скользнул к нему, послушно повинуясь без единого лишнего жеста. Он поймал его на лету и, не наклоняясь слишком близко, аккуратно накрыл Селин, поправив ткань так, чтобы она легла ровно на плечи. Движения были точными, выверенными — и всё же в них чувствовалась непривычная мягкость, будто он делал это осторожнее, чем любое зелье тонкой работы. Палочка опустилась. Он задержал взгляд на ней на секунду дольше, чем требовалось, прежде чем отступить.   — Да, — коротко произнёс он, но в голосе не было прежней сухости. Лили наблюдала за ним, не вмешиваясь.    — Ты изменился, и я не про внешность. Я тут, потому что не хочу чтобы ты сбился с пути сейчас!     — Не отвечай, — перебила она. — Я знаю тебя. Тишина. — Ты снова выберешь тишину, работу, расстояние… — продолжила она. — И будешь называть это необходимостью.     — Это сложнее, чем ты… — Северус сжал пальцы.   — Нет, — мягко, но твёрдо сказала Лили. — Это всегда проще, чем ты думаешь. Ты просто боишься. Не отрицай.    Он резко выдохнул, раздражаясь и отвернувшись, будто впервые не выдержав взгляда. С годами хватка терялась.      — Знаю, что боялся потерять ее, — заговорила она ласково, говоря о Гермионе, — Поэтому предпочел не держать и перестать боятся, продолжив жить.       Он медленно перевёл взгляд обратно, и в нём мелькнуло напряжение.    — Я боюсь за нее каждый день, как и за…. — он осёкся, взглянув на Селин, спящую на диване. Лили проследила за его взглядом.           — Ты любишь её? — вопрос прозвучал тихо и неожиданно, но от него нельзя было уйти. Северус замер, оцепенев от вопроса. Слово будто застряло — непривычное, чужое, почти невозможное для него. Он нахмурился, будто сам себе мешая.        — Это не имеет значения.       — Имеет, — мягко сказала Лили. Он закрыл глаза на мгновение. И всё же произнёс:     — Люблю.     Слово прозвучало неровно и как то  неестественно. Он не привык произносить такое вслух. Лили кивнула, будто этого было достаточно.      — Тогда не теряй её, — сказала она тихо. — Не снова.    Северус медленно открыл глаза. Но её уже не было. Только огонь в камине. Только тишина и Селин, всё так же спящая на диване, с книгой на коленях и конфетами рядом, укрытая пледом. Он стоял ещё несколько секунд. Затем подошёл, аккуратно убрал книгу. И впервые за долгое время не стал откладывать мысль «на потом». Лили пришла, как старый друг.      И, пожалуй, это было её способом вернуть долг за Гарри — за то, что приглядывал, появиться именно тогда, когда ему самому, действительно, требовалась не помощь даже, а простое, почти невозможное для него разрешение не отступить.     Ключевым моментом в этой цепочке стала Селин. Ради неё, как будто вопреки всему, два астероида из разных орбит наконец оказались в одной системе — Гермиона и Северус, столкнувшиеся не по расчёту, не по логике, а по какому-то почти невозможному космическому сбою, который однажды стал их жизнью. Селин ворвалась в его покои поздно ночью без стука.     — Пап!       Северус резко поднялся из-за стола, мгновенно насторожившись.       — Что случилось? — коротко, жёстко. Слишком быстро и знакомо — ночные визиты после отбоя никогда не были хорошими новостями. Он не раз говорил, что после рождественских праздников не позволит оставаться здесь.     Она состроила такую гримасу, что Снейпа передернуло. Он словно в зеркало глядел. Единственный студент, которого он не мог поставить на место, ну точнее не хотел. И если бы она попросилась, он бы оставил ее у себя. Дал бы все книги, мороженое, забыв о том, что должен обращались с ней наравне с другими студентами.      — Мама, она… Северус тут же перебил ее, не желая слушать пока ничего о Гермионе, не на ночь глядя.   — Это что не ждет до утра?   — Пап, она выходит замуж! За брата тети Джинни? — вскрикнула девочка, упираясь.     Он смотрел на дочь, но не видел уже ни её, ни своих покоев. Внутри всё будто разом похолодело, а потом, наоборот, вспыхнуло чем-то тяжёлым, резким, почти болезненным. Удивление. Недоверие. Злость — не на Селин, не на Гермиону даже, а на сам факт, на внезапность, на то, что кто-то посмел принести это в его ночь вот так, без предупреждения. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вообще вдохнуть.   — Не может быть! — наконец выговорил он, и даже собственный голос показался ему чужим. Селин стояла перед ним с таким выражением лица, будто заранее ожидала именно этой реакции, но отступать не собиралась.    Северус медленно выпрямился. На лице — ни движения, но внутри всё уже было совсем не спокойно. Он чувствовал, как привычная выверенность уходит из-под ног, как какая-то тупая, почти унизительная беспомощность подступает к горлу. Несколько раз он открывал рот, чтобы что-то сказать, и каждый раз закрывал его снова.     — Это… — начал он и замолчал. Селин посмотрела на него чуть мягче, словно вдруг поняла, что ударила не только по его спокойствию.     — Пап? — девочка подошла ближе, протягивая к нему руку.  Он коротко, почти незаметно кивнул, будто этим движением можно было вернуть себе контроль.     — Идём, — сказал он ровно. — Тебе пора спать.     Она хотела что-то возразить, но, увидев его лицо, передумала. Лишь чуть нахмурилась, повела плечом и послушно пошла рядом. Северус шёл рядом с ней молча, с таким видом, словно каждое движение требовало от него отдельного усилия. Ни одна из привычных язвительных фраз не шла на язык. Он проводил её до спальни Слизерина, остановился у двери и только там, уже тише, сказал: — Ступай спать.    Селин, прежде чем скрыться за дверью, бросила на него быстрый взгляд — тревожный, но не испуганный.     — Ты только не злись слишком сильно, ладно? Я сама только сегодня получила сову от мамы.    Он ничего не ответил. Просто дождался, пока дверь закроется, и только потом развернулся. До своих покоев он дошёл почти на автомате. Закрыл дверь, сделал ещё два шага — и ударил кулаком в стену так резко, что звук вышел глухим и злым. Не больно. Недостаточно. Он ударил ещё раз, уже сильнее, словно пытался выбить из себя то, что не мог произнести вслух.    — О, это уже интереснее, — раздался ленивый голос сбоку. Северус резко повернул голову.    С портрета, висевшего чуть в стороне, на него с явным любопытством смотрел Финеас Найджелус Блэк, развалившись в кресле с таким видом, будто только этого и ждал.      — Я начинаю подозревать, что современная педагогика в Хогвартсе включает в себя физическое воздействие на архитектуру, — продолжил он с тонкой усмешкой. Снейп ничего не ответил.    — Судя по выражению лица, — добавил Финеас, прищурившись, — дело не в студентах. Значит, женщина.       Северус медленно выпрямился, оскалившись.  — Ах, значит, я угадал, — довольно протянул тот. — Как непредсказуемо. Великий и ужасный Северус Снейп, поверженный обстоятельствами личного характера.    Снейп проигнорировал сделал пару шагов прочь, но остановился услышав:    — Надеюсь вы решили не только бить стену, но и действовать?    Северус ничего не ответив ушел прочь по коридору не медля.     Мужчина так и решил, посетив МакГонагагалл на следующий же день. Снейп вошёл в кабинет спокойно, без лишней поспешности, но в его походке чувствовалась та редкая внутренняя собранность, которая появлялась у него, когда дело касалось не работы, а чего-то более личного, пусть он и не признавал этого вслух.      Минерва Макгонагалл подняла на него взгляд поверх очков, отложив перо. Она не задала вопроса сразу — только внимательно посмотрела, и этого было достаточно, чтобы дать понять: она уже заметила, что что-то не так.     — Северус, — произнесла она ровно, — вы пришли не по расписанию. Это уже само по себе примечательно.      Он остановился у стола, не сдавшись под натиском ее взгляда.   — Мне потребуется день, — сказал он без лишних вступлений.           МакГонагалл слегка склонила голову, и в её взгляде мелькнула короткая, почти незаметная догадка. Это не было произнесено, но мотив повис между ними беззвучно.          — Понимаю, — ответила она спокойно. — И, полагаю, это не тот случай, когда я должна уточнять подробности.      — Думаю, что уточнения будут излишними, директор, — сухо подтвердил он, и женщина кивнула, принимая это без сопротивления.     — В таком случае ваши занятия я перераспределю, — сказала она деловым тоном, уже потянувшись к расписанию. — На один день школа переживёт отсутствие профессора.   Она всё же добавила, чуть мягче, чем обычно:      — Надеюсь, ваши проблемы разрешатся, — Снейп не ответил сразу. Он лишь коротко склонил голову — не благодарность, не согласие, а скорее признание того, что она сказала достаточно.     — Я тоже, — произнёс он наконец тихо. МакГонагалл внимательно посмотрела на него ещё мгновение, затем поднялась из-за стола.      — Тогда не стану вас задерживать, — сказала она уже привычным, сдержанным тоном. — Уверена, вы не просили бы об этом без причины.       Он развернулся, направляясь к выходу, но уже у самой двери она догнала его на полшага.       — Северус, — окликнула она и мужчина обернулся. МакГонагалл ничего не сказала. Лишь на секунду задержала на нём взгляд — внимательный, почти материнский, несмотря на всю строгость — и, выходя из кабинета следом, легко, почти незаметно коснулась его плеча, коротким, ободряющим жестом. И в этом прикосновении было больше понимания, чем в любых словах.       Когда дверь за Макгонагалл закрылась, в кабинете осталась только тишина, да портрет Дамблдора, который уже несколько минут наблюдал за ним с тем тихим, почти насмешливым вниманием, каким обладали только самые терпеливые покойники. Снейп не сразу поднял взгляд, но понял, что нужно задержаться на минуту, а не сразу покидать кабинет.       — Если вы собираетесь что-то сказать, — произнёс он, глядя на стол, — то, по крайней мере, постарайтесь не быть невыносимо довольным собой.     Дамблдор сложил ладони и мягко склонил голову.     — Мой дорогой Северус, — сказал он с той самой безмятежной интонацией, которая всегда делала его одновременно утешительным и раздражающим, — вы, кажется, забываете, что дети имеют неприятную, но довольно стойкую привычку рано или поздно говорить правду. Особенно если эта правда способна лишить взрослых покоя.      Снейп медленно перевёл на него взгляд.      — Если вы полагаете, что мне необходимы ваши загадки, директор, то спешу вас разочаровать.     — Нет, — спокойно ответил портрет. — Я полагаю, что вам, напротив, необходима не загадка, а мужество не отталкивать то, что уже вернулось в вашу жизнь. Снейп сжал челюсть.     — Вы крайне многословны для человека, который давно должен был бы замолчать. И почему все вокруг пытаются мне что-то посоветовать!      Дамблдор улыбнулся с неподражаемым терпением.      — А вы, Северус, крайне упрямы для  человека, который уже однажды упустил слишком многое. Не упустите вторично то, что пришло не для того, чтобы быть потерянным.     Снейп ничего не ответил. Только на миг задержал взгляд на портрете, словно хотел возразить, но не нашёл ни одного слова, достаточно точного и достаточно безопасного. А потом развернулся и вышел из кабинета так же бесшумно, как вошёл, оставив за спиной и Макгонагалл, и Дамблдора, и очень неудобную мысль о том, что некоторые разговоры всё равно приходится вести, даже если они тебе крайне не по нраву.