Прямое попадание

꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚

Шон постоял еще мгновение, сжав кулаки, потом повернулся к Эйсу, стал его разглядывать. Белоснежные волосы, которые сейчас были запачканы кровью, в которые он частенько любил уткнуться, пока они обнимались. Вот, капелька крови, что стекала по его подбородку, упала на пол. И, внезапно, Шона пронзил ужас. Он действительно всё это сделал?.. Шон поспешно шагнул к привязанному стулу телу. Он осмотрел его: разбитая бровь, сломанные пальцы, вывернутая нога... Ничего смертельного, но зрелище было ужасающим. Полностью расшибленный лоб... Шон вздохнул. Он почти, почти пожалел его, но в голову снова пришло воспоминание о том, что Эйс хотел убить его. О дуле пистолета, дрожащем в его руке. О предательстве, которое жгло изнутри ядовитым огнем. Глаза Шона снова сузились. Жалости не осталось и следа. Осталась только холодная, расчетливая ярость. Он не мог его просто так отпустить. Он не мог позволить ему когда-нибудь снова встать на ноги и либо прикончить его, либо сбежать. Он достал свой пистолет. Без колебаний, почти механически, он прицелился и выстрелил Эйсу в правое колено. Глухой хлопок, рвущий плоть и кость, прозвучал в подвале оглушительно громко. Безжизненное тело дёрнулось даже без сознания. Затем — второй выстрел. В левое колено. Теперь путь был отрезан навсегда. Даже если он выживет, он никогда не будет прежним. Никогда не сможет бежать. Никогда не сможет снова стоять на ногах так же уверенно. Шон убрал оружие. В его взгляде мелькнула жалость. Он молча подошёл, перерезал веревки, и с глухим стоном усилия закинул бесчувственное тело Эйса на плечо. Он вышел из подвала, не оглядываясь на кровавую лужу и осколки бутылки. Он нёс свою ношу по тёмным коридорам, его лицо было каменной маской.

꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚

Он привез его в свою квартиру. Бронедверь закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир. Внутри пахло чистотой, кожей и одиночеством — его мир, в который он теперь принес хаос и предательство. Шон отнес Эйса в гостиную и усадил в широкое кожаное кресло. Тело бессильно обвисло. Только сейчас, при ярком свете, Шон в полной мере осознал масштабы содеянного. Он стоял над ним и думал. Что теперь? Эйс, если придет в себя, наверняка подумает, что Шон уже доложил все боссу «Укуса Змеи». Но это была ложь. Шон действовал в одиночку, повинуясь слепой ярости и личной мести. Он никому не звонил. Ничего не сообщал. Если босс узнает... Узнает о предательстве Эйса, о его связи с «Shatterpoint», и о том, что Шон утаил это, устроив самосуд... Их обоих ждала бы незавидная участь. Быстрая и без лишних вопросов. Вызвать скорую? Невозможно. Слишком много вопросов. Слишком много внимания. История о двух агентах, один из которых жестоко избил и покалечил другого, мгновенно стала бы достоянием руководства. Это был бы конец. Значит, выход был только один. Разбираться самому. Шон сжал челюсти. Он подошел к шкафу с медикаментами, который каждый уважающий себя оперативник держит наготове. Аптечка была серьёзной — не только бинты и пластыри, но и шовные наборы, кровоостанавливающие, обезболивающие (которыми он сейчас пользоваться не собирался), антибиотики. Он принялся за работу с холодным профессионализмом, но теперь в его движениях проскальзывала иная нота — острая, почти болезненная жалость. Сначала он тщательно вымыл руки, затем надел стерильные перчатки. Он очистил и перевязал рану на голове, и его пальцы на мгновение задержались на бледной коже, вспоминая, как эти волосы перебирал в моменты нежности. Выправил сломанные пальцы на руке, наложил шины, и сердце сжалось при мысли, что эти пальцы больше не будут касаться его с любовью. Вправил вывихнутую ногу, зафиксировав ее, с горьким осознанием, что часть этой жестокости — его рук дело. Но вот главная проблема — простреленные колени. Пули нужно было извлекать. И немедленно. Шон снова прошелся по квартире, собирая необходимое. Он нашел длинный хирургический пинцет, тщательно протер его спиртом. Он переместил Эйса на пол, подстелив под него чистое полотенце. Встал на колени рядом с его правой ногой. Рана была ужасной. Шон глубоко вздохнул, заставляя себя сконцентрироваться. Он вставил пинцет в рану. Эйс, даже без сознания, застонал, его тело напряглось. Шон, стиснув зубы, продолжил. — Прости, — прошептал он, не зная, говорит ли он это Эйсу или самому себе. Он работал осторожно, стараясь не порвать связки и мышцы ещё сильнее. Он нащупал пулю. Медленно, миллиметр за миллиметром, он начал извлекать её. Кровь хлестала ему на перчатки. Наконец, с мягким щелчком, деформированная пуля вышла наружу. Шон быстро наложил давящую повязку, остановив кровь, и перевязал ногу. Одна готова. Он перешел к левой ноге. Повторил процедуру. Очистил рану, ввел пинцет. И вот, когда пинцет уже коснулся пули, Эйс застонал громче. Его веки затрепетали. — Н-нет... — слабый, полный боли звук вырвался из его губ. — Терпи, малыш, почти всё, — сказал Шон, и его голос прозвучал непривычно мягко. Он продолжал вытаскивать пулю, но Эйс начал приходить в себя. Его тело дёргалось, он пытался инстинктивно отодвинуть ногу. Боль была слишком сильной. Эйс закричал. Тихий, надрывный, полный абсолютного страдания крик. Сердце Шона сжалось. Он не мог заставить его терпеть эту пытку. Шон резко разжал пинцет, оставив его в ране, и тем же отработанным движением нанес Эйсу короткий, оглушающий удар в челюсть. — Спи, — прошептал он, глядя на снова обмякшее тело. — Не мучайся больше. Крик оборвался. Теперь, когда ему ничто не мешало, он быстро и аккуратно извлек вторую пулю. Остановил кровь. Перевязал. Всё. Он сделал все, что мог. Он был покрыт потом и кровью, его руки дрожали от напряжения и переполнявших его чувств. Он поднял Эйса — теперь уже осторожно, бережно, и отнес его в спальню. Уложил на свою кровать, накрыл одеялом. Эйс лежал неподвижно, бледный, как смерть, его лицо было испещрено синяками и ссадинами. Шон смотрел на него. Гнев ушел, оставив после себя бесконечную усталость, горечь и щемящую жалость. Он разделся, смыл с себя чужую кровь в душе, и лег в кровать рядом. И тогда, отбросив все сомнения, он осторожно, чтобы не задеть раны, притянул бесчувственное тело Эйса к себе. Обнял его, прижал к своей груди, чувствуя под повязками тепло его кожи и хрупкость сломанных костей. «Вот только если бы ты додумался спокойно поговорить...» Он лежал, глядя в потолок, слушая его неровное дыхание, и гладил его уцелевшие волосы. Они были вместе. Связанные болью, предательством, жестокостью и этой странной, неумирающей связью, которую не смогли разрушить ни пули, ни ложь. И в этом тёмном, тихом пространстве их постели, Шон держал его как самое ценное, что у него когда-либо было, и как самое тяжелое бремя, которое ему предстояло нести.

Продолжение следует...~