Прямое попадание

꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚

Сознание возвращалось медленно, как сквозь толщу ледяной воды. Первым ощущением было тепло — чужое, живое, обволакивающее. Чья-то рука лежала на его талии, тяжелая и знакомая. Грудь, к которой он был прижат спиной, мерно вздымалась и опускалась. Эйс почувствовал, как напряжение, сковавшее его тело, начало отпускать. Это был всего лишь сон. Кошмарный, жестокий, невозможный сон. Он облегченно вздохнул, глубоко, всем телом, и прижался к Шону сильнее. Его губы сами нашли теплую кожу шеи, и он поцеловал её — нежно, с благодарностью за то, что все это было не взаправду. Шон зашевелился, его рука на талии Эйса сжалась, потом медленно поднялась и легла ему на голову, пальцы мягко перебирали спутанные белые волосы. — Проснулся? — голос Шона был хриплым со сна, низким и бархатным, как всегда по утрам. Эйс кивнул, не размыкая объятий. Его голос все еще был сонным, вязким. — Мне приснился такой ужасный сон... — пробормотал он, зарываясь лицом в плечо Шона. — Будто ты меня пытал. Бил. Выстрелил мне в колени... Я думал, я умру. Рука Шона, все еще лежавшая на его голове, на мгновение замерла. А потом раздался тихий, горький смех. Смех, в котором не было ни капли веселья. — Это был не сон, Эйс. Эйс замер. Его тело, только что расслабленное и согретое, окаменело. Где-то глубоко в сознании память начала выныривать из темноты, обжигая своими осколками. Вспышка боли в колене. Хруст собственных пальцев. Металлический привкус крови на языке. Холодный, ледяной голос, произносящий его имя. Он резко дернулся, пытаясь отстраниться, сесть, оказаться как можно дальше от этого человека, если его можно было назвать человеком. Боль вспыхнула в его теле с новой силой — в сломанных пальцах, в вывихнутой ноге, в простреленных коленях, которые мгновенно напомнили о себе жгучей, пульсирующей агонией. Сдавленный стон вырвался из его груди, и он бессильно рухнул обратно на подушки, его тело пронзила дрожь. Шон вздохнул. Этот вздох был тяжелым, усталым. Он молча поднялся с кровати, и Эйс услышал, как его босые ступни зашаркали по паркету, а затем открылась дверца шкафчика в ванной. Через минуту он вернулся, держа в одной руке стакан воды, а в другой — две белые таблетки. — На, выпей. Обезболивающее. Тебе сейчас нужно. Эйс смотрел на его руку, протягивающую таблетки, и в его глазах кипела буря. Он взял их — нехотя, будто делая одолжение, — сухо проглотил и запил водой. А затем, с выражением полного отвращения на лице, он схватил край одеяла и завернулся в него в комочек, демонстративно отвернувшись к стене. Его спина была напряжена, плечи подняты, и во всей его позе читалось одно: «Не прикасайся.» Шон постоял мгновение, глядя на этот белый, сжавшийся комок на своей кровати, и снова вздохнул. Он лег рядом, на самый край, оставляя между ними пространство, но всё же достаточно близко, чтобы говорить. — Не дуйся, — сказал он, и в его голосе не было раскаяния. — Ты наоборот должен быть мне благодарен. Я мог бы тебя убить. Эйс фыркнул. Звук получился резким, злым. — Oh, really? Thank you so much, you fucking saint, — слова сочились ядом. — Ты сломал мне руки, ноги, выстрелил в колени, выбил пол-лица, а я должен целовать тебе руки? Fuck you. У тебя был шанс меня прикончить. Ты им не воспользовался. Теперь живи с этим. — Ты тоже мог бы не пытаться меня убить, — возразил Шон, его голос стал жестче. — Но я, так и быть, прощаю тебя. Потому что, сука, все еще тебя люблю. Эйс резко развернулся, насколько позволяли его раны. Его лицо, бледное, в синяках и ссадинах, исказилось в гримасе бешеной ярости. — Прощаешь?! Ты меня ПРОЩАЕШЬ?! — его голос сорвался на крик. — Ты, сука, пытал меня в подвале, как какую-то грязную собаку, а потом говоришь мне, что прощаешь?! Ты хотел, чтобы я перестал притворяться влюблённым? Что ж, прекрасно. Подавись теперь. Ты своего добился. Никакой любви. Никакого притворства. Получил, что хотел? — Язык попридержи, — голос Шона стал низким и опасным. — А то что? — Эйс не испугался. Его глаза горели лихорадочным огнем, в них не было страха, только ярость и боль. — Что ты сделаешь? Пристрелишь меня? Выбросишь из окна? Или просто вырубишь, как мешок с дерьмом, потому что тебе не нравится, что я говорю? Давай! Долей меня! Come on! Мне уже нечего терять. Шон молчал. Его лицо было неподвижно, но в глазах кипела тёмная, сдерживаемая буря. Он слушал эту брань, этот поток грязи, и каждый удар словами впивался в него, как осколки той самой бутылки, которую он разбил о стену. — Знаешь, — Эйс усмехнулся, и в его усмешке было столько горечи, что она могла бы отравить воздух. — Я думал, ты другой. Я думал, ты сможешь понять. Что ты человек, а не бездушная машина для убийств. А ты... ты обычный псих. Жестокий, мстительный, мелочный псих, которому плевать на всё, кроме своей гордости. — Хватит, — голос Шона прозвучал резко. — Не хватит! — Эйс закашлялся, но продолжил, его голос сорвался на хрип. — Ты хочешь знать, что я чувствую? Мне кажется, будто мне вырвали сердце. Вырвали и растоптали. Я любил тебя. По-настоящему. Не по заданию. Не из-за «Shatterpoint». А ты... ты взял эту любовь и разбил её о бетонный пол в этом ебанном подвале. Знаешь, я бы предпочёл, чтобы ты меня убил. Потому что сейчас... сейчас я не знаю, кто ты. И я не знаю, любил ли ты меня вообще. Или я был для тебя просто игрушкой, которую можно сломать, когда она перестает быть удобной! В спальне повисла тишина. Шон сидел на краю кровати, его лицо было бледным, руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Эйс тяжело дышал, его тело дрожало от напряжения. Слёзы не текли — он запретил им течь. Вместо них в его глазах горела сухая, бешеная ярость, которая была куда больнее любых рыданий. — Ты закончил? — спросил Шон. Его голос был неестественно спокоен. — Да, — выплюнул Эйс. — Ахуеть как закончил. Шон медленно повернулся к нему. На его лице не было гнева, который Эйс ожидал увидеть. Была усталость. И что-то еще — что-то, похожее на сожаление. — Я... — он запнулся. Казалось, каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выдавливал их из себя через силу. — Я был неправ. Я не должен был... — он сжал челюсти. — Не должен был этого делать. Не так. Эйс смотрел на него, и в его взгляде не было облегчения. Не было прощения. — Это всё, что ты можешь сказать? — голос Эйса был ледяным. — "Я был неправ"? Ты чуть не убил меня. Ты сломал меня. Буквально. А ты говоришь "я был неправ", как будто забыл купить молока? — А что ты хочешь, чтобы я сказал? — в голосе Шона наконец-то прорвалось раздражение. — Чтобы я упал на колени и умолял о прощении? Не дождешься. Ты предал меня. Ты хотел меня убить. Да, я перегнул. Да, я был жесток. Но это не отменяет того факта, что ты — шпион, которого внедрили в мою организацию, чтобы уничтожить всё, что мне дорого. — Мне был дорог ТЫ! — выкрикнул Эйс. — Ты, идиот! Мне плевать на ваши проекты, на вашу "змеиную" возню. Я хотел провалить эту миссию с первого дня, как только понял, что чувствую к тебе. Но я не мог! Потому что они бы убили меня. Они бы убили меня, если бы я не делал то, что они говорят. Так же, как ты чуть не убил меня, когда я ослушался тебя. Вы все одинаковые!Все. Шон резко встал с кровати и прошелся по комнате. Его движения были резкими, полными непроявленной энергии. — Не сравнивай меня с ними, — процедил он сквозь зубы. — А чем ты лучше? — Эйс не отводил взгляда. — Они дали мне приказ убить тебя. Я не смог. Я не выстрелил. А ты? Ты выстрелил. Дважды. Без колебаний. Кто из нас предатель, Шон? Кто из нас чудовище? Шон резко остановился и повернулся к нему. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешались гнев, боль и что-то еще — возможно, осознание собственной неправоты. — Я защищал себя, — сказал он, но его голос прозвучал неуверенно. — Ты мстил, — отрезал Эйс. — Ты мстил, потому что тебе было больно. Потому что твоя драгоценная гордость была задета. Потому что тебе не нравится, когда кто-то тебя обманывает. Даже если этот кто-то пытался спасти тебе жизнь, отказавшись выполнить приказ. Даже если этот кто-то любил тебя по-настоящему. Они смотрели друг на друга. В комнате было тихо, только тяжелое дыхание двоих разбитых людей нарушало покой. Шон первым отвел взгляд. Он опустился на край кровати, его плечи поникли. — Я прошу прощения, — произнес он. Слова были четкими, но в них не было обычной "шоновской уверенности". — За то, что сделал. За подвал. За... всё. Я был... не прав. — Слишком поздно, — буркнул Эйс, кутаясь в одеяло. — Ты думаешь, после всего этого я смогу просто взять и простить тебя? Как по волшебству? — Я и не жду, что ты простишь меня, — Шон посмотрел на него, и в его глазах было что-то, напоминающее горечь. — Я тоже держу на тебя обиду, знаешь ли. Ты тоже мне врал. Тоже пытался меня убить. Так что я не до конца простил тебя. Может быть, никогда не прощу. Эйс усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Так чего ты хочешь? Чтобы мы жили вместе, обиженные друг на друга, и делали вид, что всё нормально? Прекрасно. Прекрасно! Просто ахуенно. Я всегда мечтал о таких отношениях. Где мой парень простреливает мне колени, а потом мы смотрим телек и делаем вид, что ничего не случилось. — А у тебя есть выбор? — голос Шона стал жестче, в нем зазвучали стальные нотки. — Ты сейчас не в том положении, чтобы строить из себя оскорбленног принца, Эйс. Я мог бы сдать тебя боссу. Ты знаешь, что с тобой сделают. Мог бы просто вышвырнуть тебя на улицу в таком состоянии. Мог бы прикончить, в конце концов. Я этого не сделал. — О, я должен тебе памятник поставить за то, что ты не убил меня после того, как переломал мне полтела? — язвительно спросил Эйс. — Ты серьёзно? — Я серьёзно говорю о том, что твоя жизнь сейчас в моих руках, — Шон наклонился ближе, его голос стал тихим и опасным. — И если ты продолжишь дерзить, я могу передумать быть таким милосердным. Понял? Эйс сжал челюсти. В его глазах кипела ярость, но он промолчал. Не потому, что испугался — он действительно не боялся Шона в этот момент. Он был слишком зол, чтобы бояться. Но потому, что понял: этот разговор ни к чему не приведет. Шон был прав в одном — у него не было выбора. Он был прикован к этой кровати, к этому человеку, к этой жизни, которую они оба разрушили. — Заебись, — сказал он наконец, отворачиваясь к стене. — Просто заебись.

꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚

Остаток дня прошел в тягостном, напряженном молчании. Шон принёс в спальню ноутбук и включил какой-то фильм — Эйс даже не понял, какой именно. Они сидели на кровати, разделенные расстоянием, которого раньше между ними никогда не было. Шон прислонился к изголовью, Эйс сидел, обложенный подушками, его взгляд был направлен на экран, но он не видел ничего. Фильм шёл своим чередом. На экране что-то происходило — люди говорили, смеялись, жили своей жизнью. Эйс сидел неподвижно, его тело было напряжено, как струна. Каждое движение отдавалось болью в сломанных костях, в простреленных коленях, в разбитом лице. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Его тело предательски вздрагивало. Каждый резкий звук с экрана, каждое неожиданное движение Шона заставляло его внутренне сжиматься, готовиться к удару. Он ненавидел себя за эту реакцию. Он был агентом. Он прошел через многое. Но память тела оказалась сильнее разума. Каждый раз, когда Шон поворачивался к нему, в сознании Эйса вспыхивали картины: монтировка, занесенная для удара; холодный металл дула, приставленный к подбородку; его собственный крик, разрывающий тишину подвала. Он старался не подавать вида. Его лицо было каменным, глаза сухими. Он отключил эмоции, как учили, как умел делать всегда, когда становилось невыносимо. Ярость ушла, оставив после себя пустоту. Холодную, звенящую пустоту, в которой не было места ни боли, ни страху, ни любви. Он знал, что должен думать о будущем. «Shatterpoint» будут ждать. Они будут ждать, когда он свяжется, когда передаст информацию, когда выполнит приказ. Но что, если они потеряют терпение? Что, если они решат, что он провалился, и сольют всю информацию об агенте-шпионе «Укусу Змеи»? Тогда его судьба будет решена. Босс «Укуса» не будет таким милосердным, как Шон. Он просто исчезнет. Навсегда. А если не сделают? Если будут ждать? Тогда он останется здесь. Прикованный к кровати, к человеку, который сломал его. К человеку, которого он любил. Который, возможно, любил его. Но что значит любовь, когда в ней больше боли, чем нежности? Когда в ней больше выстрелов, чем поцелуев? Он поймал себя на мысли, что почти надеется, что «Shatterpoint» сольют его. По крайней мере, это будет конец. Конец этой пытки. Конец этим бесконечным дням, когда он будет видеть лицо Шона и не знать, хочет ли он прижаться к нему или ударить. Конец этой пустоте, в которую превратилось его сердце. Но надежда была слабой. Он знал, что «Shatterpoint» не торопятся. Они будут ждать. А он будет ждать вместе с ними. Прикованный. Беспомощный. Запертый в клетке, которую сам для себя построил. Эйс смотрел на экран, где люди смеялись, и чувствовал, как ледяная волна отчаяния поднимается из глубины. Он был жив. Он был цел — насколько это было возможно. Но он чувствовал себя мертвецом. Ходячим, дышащим, но мертвым внутри. Любовь, которую он носил в себе так долго, была вырвана с корнем, раздавлена в том подвале, пробита пулями, которые до сих пор жгли его колени. Он вспомнил свои слова, сказанные Шону: "Мне кажется, будто мне вырвали сердце". Это было правдой. Только сердце не вырвали. Его разбили. На миллион осколков. И каждый осколок впивался в него при каждом вздохе, при каждом взгляде на профиль Шона, освещённый голубым светом экрана. Шон чувствовал его напряжение. Он видел, как Эйс вздрагивает при каждом его движении, как его тело становится жестким, когда Шон поворачивается. Он понимал, что сделал, и какая-то часть его, та, что все еще могла чувствовать чужую боль, хотела что-то сказать, сделать, исправить. Но другая часть, более сильная и жестокая, напоминала ему: ты защищал себя. Он предал тебя. Он хотел тебя убить. Ты имел право на гнев. Ты имел право на месть. Ты имел право потерять контроль. Он не жалел. Не по-настоящему. Жалость была слабостью, которую он давно выжег в себе. Но он чувствовал что-то другое — странное, непривычное, похожее на... неуверенность. Он привык контролировать всё. Ситуации, людей, свои эмоции. Но сейчас он не мог контролировать ничего. Не мог контролировать боль, которую причинил. Не мог контролировать чувства Эйса. Не мог контролировать их разбитые отношения. Прямо, как в тот день. Он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы всё вернулось. Чтобы они снова были теми двумя, что смеялись в сугробе на Красной площади. Чтобы он мог прикоснуться к Эйсу и не видеть, как тот вздрагивает. Чтобы он мог поцеловать его и знать, что это не вызовет в его глазах ту пустоту, которая сейчас там застыла. Но он знал, что это невозможно. Некоторые вещи нельзя починить. Некоторые раны не заживают. И он не был уверен, хочет ли их заживлять. Может быть, так было лучше. Может быть, так было правильно. Они оба были монстрами. Может быть, они заслужили друг друга. Он покосился на Эйса. Тот сидел неподвижно, его профиль был резким и холодным. Он напоминал статую — прекрасную и безжизненную. Шон вспомнил, как рисовал его. Как пытался запечатлеть каждую линию его тела, каждый изгиб. Теперь эти линии были искажены повязками и гипсом. А изгибы сломаны. Он отвернулся к экрану. Фильм подходил к концу. Никто из них не помнил, о чём он был.

Продолжение следует...~♡