Прямое попадание

꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚

Тьма была густой и давящей, как бетонная плита на груди. Эйс не мог понять, где он находится — в реальности или в очередном слое своего истерзанного сознания. Но когда воздух вокруг него стал холодным и влажным, а в ноздри ударил тот самый, уже ставший родным, запах плесени и засохшей крови, он понял: он снова там. В подвале. Стул под ним был тем же самым — тяжелый, металлический, с веревками, впивающимися в запястья и лодыжки. Света не было, но он знал, что Шон сидит напротив. Он всегда сидел напротив. Эйс слышал его дыхание, ровное, спокойное, как у хищника, следящего за агонией своей жертвы. — Знаешь, — голос Шона прозвучал из темноты, такой знакомый и такой чужой одновременно, — я думал, ты поймешь после первого раза. Думал, тебе хватит ума. Но ты, видимо, решил, что я шутил. — Шон, пожалуйста... — собственный голос показался Эйсу чужим, слабым, ломким. Он ненавидел этот голос. Ненавидел себя за него. — Пожалуйста? — Шон рассмеялся. Тихий, протяжный смех, в котором не было ни капли веселья. — Ты просишь "пожалуйста" у человека, которому собирался пулю в голову пустить? Смешно. В темноте раздался звук шагов. Медленных, тяжелых, неумолимых. Шон приближался. Эйс слышал, как его ботинки скрипят по бетонному полу, как что-то металлическое волочится за ним по полу. Монтировка. Он знал этот звук. Он впитал его в себя, въелся в память. — Давай начнем сначала, — голос Шона прозвучал прямо над ухом. Эйс чувствовал его дыхание на своей щеке — горячее, пахнущее коньяком и сигаретами. — Расскажи мне ещё раз. Зачем ты пришёл? Кто тебя послал? Что ты должен был сделать? — Я уже всё рассказал, — Эйс сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Я рассказал тебе всё. — Не всё, — холодный металл монтировки коснулся его щеки, провел по скуле, вниз, к шее. — Ты что-то утаил. Я знаю. Я всегда знаю, когда ты врёшь. Ты думаешь, я не чувствую? После всего, что было между нами? После того, как ты лежал в моей постели, говорил, что любишь, а сам планировал меня убить? — Я не планировал! — крик вырвался из груди Эйса, надрывный, отчаянный. — Я отказался! Я не выстрелил! — Но ты хотел, — голос Шона стал тихим, почти ласковым. — Ты хотел. В твоей руке был пистолет. Ты направил его на меня. Ты смотрел мне в глаза и хотел нажать на спусковой крючок. — Нет... — Да, — монтировка резко дернулась, впиваясь в кожу под ухом. Эйс вскрикнул от боли. — Ты хотел. Ты всегда хотел. С первого дня. Ты использовал меня. Мои чувства. Мою слабость. Ты думал, я не замечу? Что я не пойму, почему ты смотришь на меня так, словно я твой личный бог? А я был просто идиотом. Купился на твои голубые влюблённые глазки, на твою фальшивую улыбку. Думал, что нашёл... нашёл кого-то. — Я не притворялся, — слёзы текли по лицу Эйса, смешиваясь с кровью из рассечённой монтировкой кожи. — Я любил тебя. Я люблю тебя до сих пор. — Ложь, — монтировка снова опустилась. На этот раз на колено. Эйс почувствовал холод металла сквозь ткань штанов. — Твоя любовь ничего не стоит. Она фальшивая. Как и ты. Как твоё имя. Как твоя улыбка. Как каждый твой поцелуй. — Это неправда... — Тогда докажи, — голос Шона изменился. Стал... просящим? Почти умоляющим? — Скажи мне, что было правдой. Скажи, что хоть что-то было правдой. Скажи, что ты чувствовал ко мне что-то настоящее. Хотя бы в тот раз, в самолете. Хотя бы тогда, на Красной площади. Хотя бы когда мы лежали в постели и ты смотрел на меня так, словно я — весь твой мир. Эйс открыл рот, чтобы ответить, чтобы сказать, что да, все это было правдой, каждый момент, каждое прикосновение, каждое слово, но слова застряли в горле. Потому что в темноте напротив него загорелись два красных огонька. Глаза Шона. Но они были не карими, как всегда. Они были красными. Кроваво-красными. И в них не было ничего человеческого. Только жажда. Только боль. Только желание уничтожить. — Ты не можешь, да? — голос Шона теперь звучал отовсюду, со всех сторон, окружая его. — Ты не можешь сказать мне правду, потому что ты сам не знаешь, что было правдой. Ты настолько привык врать, что перестал отличать ложь от реальности. Ты сам поверил в свою ложь. И теперь ты не знаешь, любил ли ты меня или просто играл роль. Ты не знаешь, что ты чувствуешь на самом деле. Ты никто. Ты пустое место. Ты даже не человек. — Нет... — Тогда докажи, — монтировка снова коснулась его колена. — Скажи мне, что ты чувствуешь. Скажи мне правду. И я, может быть, пощажу тебя. Эйс открыл рот, пытаясь найти слова. Но в голове была пустота. Абсолютная, звенящая пустота. Он не знал. Он действительно не знал, что чувствует. Любит ли он Шона? Ненавидит? Боится? Желает? Все эти чувства переплелись в его сознании в такой тугой, нераспутываемый клубок, что он не мог выделить ни одного, не мог назвать ни одного настоящим. — Я не знаю, — прошептал он. — Я не знаю... — Тогда ты бесполезен, — монтировка взлетела вверх. Эйс зажмурился, ожидая удара. — НЕТ! Эйс проснулся с криком. Его тело дёрнулось, простреленное болью, разлившейся по всем конечностям. Сердце колотилось где-то в горле, легкие отказывались вдыхать воздух, а перед глазами всё ещё горели эти красные, безжалостные глаза. Он сидел на кровати, тяжело дыша, и пытался понять, где находится. Спальня. Спальня Шона. Свет от уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Рядом никого не было. Шон спал на своей половине кровати, отвернувшись к стене, его дыхание было ровным и глубоким. Сон. Это был всего лишь сон. Эйс с трудом сглотнул, чувствуя, как горло пересохло, а язык прилипает к нёбу. Он провёл дрожащей рукой по лицу — оно было мокрым от пота. Пальцы дрожали так сильно, что он едва мог их контролировать. Он попытался успокоить дыхание, сделать глубокий вдох, как учили, но воздух застревал где-то в груди, не желая наполнять легкие. Паническая атака накатывала медленно, как прилив, затапливая сознание ледяной волной страха. Он знал эти симптомы: учащенное сердцебиение, нехватка воздуха, дрожь в конечностях, чувство нереальности происходящего. Он знал, что нужно делать — сосредоточиться на дыхании, считать вдохи и выдохи. Но его тело не слушалось. Перед глазами всё ещё стояла та картина: Шон с монтировкой в руке, Шон с красными глазами, Шон, который смотрел на него и видел только предателя, только врага, только пустоту. Эйс сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь вернуть себе контроль. Боль была слабой, приглушенной повязками на сломанных пальцах, но она помогла. Немного. Он начал считать. Один вдох. Два выдох. Три вдох. Четыре выдох. Сердцебиение постепенно замедлялось, воздух начинал проходить в легкие, мир переставал расплываться перед глазами. Когда паника отступила, оставив после себя только тяжелую, давящую усталость, Эйс понял, что хочет в туалет. Он автоматически откинул одеяло и попытался встать, как делал это тысячи раз в своей жизни — резко, привычным движением, не думая о том, что его тело сейчас представляет собой разбитую, сломанную конструкцию. Он поставил ноги на пол, оперся на них всем весом и попытался подняться. Реальность ударила его с жестокой, неожиданной силой. Вывихнутая нога, та, что была вправлена, но ещё не зажила, подогнулась под ним, не выдержав нагрузки. А простреленная — та, чья рана только начала затягиваться, а кость — срастаться, — просто отказалась работать. Она не держала вес. Вообще. Колено подогнулось внутрь под неестественным углом, и Эйс с глухим, сдавленным стоном рухнул на пол всем телом. Боль была мгновенной и всепоглощающей. Она взорвалась в простреленных коленях, прокатилась огненной волной по вывихнутой ноге, отдалась в сломанных пальцах, которыми он инстинктивно уперся в пол, пытаясь удержать равновесие. Перед глазами поплыли белые пятна, и он закусил губу, чтобы не закричать. — Shit... — прошипел он сквозь зубы, пытаясь отдышаться. — Shit, shit, shit..! От возни на своей половине кровати зашевелился Шон. Эйс услышал, как тот перевернулся, как его дыхание стало более осознанным, а затем — щелчок включенной лампы на тумбочке. Свет ударил по глазам, и Эйс зажмурился, чувствуя себя ещё более униженным. — Какого хрена ты делаешь? — голос Шона был хриплым со сна, но в нем уже прорезалась привычная резкость. — Ничего, — огрызнулся Эйс, пытаясь подняться самостоятельно. Он упёрся здоровой рукой в пол, попробовал подтянуться, но сломанные ноги отказывались слушаться. Каждая попытка встать заканчивалась тем, что он снова оседал на пол, и каждый раз его лицо искажала гримаса боли. — Я сам. Я справлюсь. — Ты не справишься, — Шон уже спустил ноги с кровати. Эйс слышал, как он натягивает штаны, как его босые ступни ступают по паркету. — Ты не можешь даже стоять, идиот. — Отвали, — Эйс попытался отползти, но куда он мог деться? К кровати? К стене? От человека, который был вдвое сильнее и здоровее его? — Я сам. Мне просто нужно... нужно найти опору... — Твоя опора сейчас — я, — Шон наклонился и, не спрашивая разрешения, подхватил его под мышки. Эйс дернулся, попытался оттолкнуть его, но куда ему было до Шона в его состоянии? — Не дёргайся, уронишь нас обоих. — Я не просил твоей помощи! — Эйс всё ещё пытался сопротивляться, но его тело было слабым, мышцы дрожали от перенапряжения, а каждое движение отдавалось болью. Шон же был непоколебим. Он легко поднял Эйса на руки, как ребёнка, прижимая его к груди. — Ты не просил, — Шон направился к двери спальни, неся его по коридору в ванную. — Но ты нуждаешься в ней. Или ты предпочитаешь обоссаться в постели, чтобы доказать, какой ты независимый? — Пошёл ты, — прорычал Эйс, но сопротивляться перестал. Не потому, что сдался, а потому что понял: сейчас он действительно ничего не может сделать сам. Эта мысль была хуже любой боли. Хуже любого унижения. Он — агент, оперативник, человек, который привык полагаться только на себя, — был беспомощен. Как новорожденный котёнок. Он ненавидел это чувство. Ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел Шона за то, что тот был свидетелем его унижения. Ненавидел всё: свою сломанную ногу, простреленные колени, этот проклятый подвал, эту проклятую любовь, из-за которой всё это случилось. В ванной Шон поставил его на здоровую ногу, поддерживая за плечи. Эйс покачнулся, но устоял, вцепившись в край раковины. Он не смотрел на Шона. Не мог. Стыд жёг его изнутри, выжигал все остальные чувства. — Я подожду снаружи, — сказал Шон. — Если упадешь — кричи. — Не упаду, — буркнул Эйс, даже не глядя на него. Дверь закрылась. Эйс остался один. Он справился с делами, но процесс занял у него в три раза больше времени, чем обычно. Каждое движение давалось с трудом, каждое усилие заставляло его ныть от боли. Он опирался на раковину, на стену, на все, что могло удержать его вес, и чувствовал себя жалким. Ничтожным. Бесполезным. Когда он закончил, то позвал Шона не потому, что хотел, а потому что знал: дойти обратно до спальни самостоятельно он не сможет. Он попробовал бы, конечно, если бы был один. Он бы полз, если нужно, волоча за собой сломанные ноги, но он бы добрался. Но Шон был здесь. Шон ждал за дверью. И Эйс ненавидел себя за то, что вынужден его позвать. Шон вошёл, снова подхватил его на руки, и Эйс позволил это. Он закрыл глаза, чтобы не видеть своего отражения в зеркале, не видеть этого жалкого, беспомощного калеку, которым он стал. Он чувствовал тепло тела Шона, слышал биение его сердца, вдыхал его запах — и это было хуже всего. Потому что где-то глубоко, на самом дне его разбитого, растоптанного сердца, этот запах все еще вызывал отклик. Тот самый, который он так отчаянно пытался убить в себе. Шон уложил его обратно в кровать. Эйс закутался в одеяло, свернувшись в клубок, и уставился в стену, делая вид, что спит. Он слышал, как Шон обошёл кровать, выключил лампу, устроился на своей половине. Слышал, как его дыхание стало глубже и ровнее, как он провалился в сон. Эйс не спал. Он лежал с открытыми глазами в темноте и смотрел на стену, на которой танцевали тени от уличных фонарей. Он думал о том, что не может встать. Не может дойти до туалета. Не может даже перевернуться без того, чтобы его тело не взвыло от боли. Он был прикован к этой кровати, к этому человеку, к этой жизни, которую они оба разрушили. Он думал о том, как раньше, всего несколько дней назад, он мог пробежать десятки километров без отдыха, мог часами стоять на посту, мог танцевать на Красной площади под падающим снегом. А теперь он не мог даже дойти до туалета. Его тело, которое он тренировал годами, которым гордился, на которое полагался, было сломано. Разрушено. Уничтожено. И уничтожил его человек, который спал сейчас рядом с ним. Человек, которого он любил. Человек, который, возможно, тоже его любил. Но что значит любовь, если она калечит? Что значит любовь, если она превращает тебя в инвалида, прикованного к постели, зависимого от того, кто тебя сломал? Эйс сжал кулаки под одеялом, впиваясь ногтями в ладони. Он не плакал. Он не мог плакать. Слёзы были для слабых, для тех, кто сдался. А он не сдался. Он просто... не знал, что делать. Не знал, как жить дальше. Не знал, есть ли у него будущее. Есть ли у него вообще шанс когда-нибудь снова встать на ноги. В прямом и переносном смысле. Он лежал так до самого утра, слушая, как город за окном медленно просыпается, как первые машины начинают шуршать шинами по мокрому асфальту, как птицы за окном пробуют свои первые утренние трели. А он всё лежал и смотрел в стену, чувствуя, как внутри него что-то замерзает, твердеет, превращается в лед. Он был зол. Не на Шона — на себя. На свою слабость. На свою беспомощность. На то, что позволил этому случиться. На то, что не мог это исправить. На то, что даже ненависть была для него сейчас роскошью, потому что где-то там, глубоко под слоями боли и унижения, всё ещё теплилась та проклятая, ненужная, уничтожающая любовь.

꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚

Утром Шон проснулся первым. Эйс слышал, как он встал, прошёлся по квартире, заварил кофе. Аромат проник в спальню, и желудок Эйса скрутило от голода — он не ел со вчерашнего дня. Но он продолжал лежать с закрытыми глазами, не желая признавать, что бодрствует. Не желая начинать новый день в этой реальности. Шон вошёл в спальню с двумя чашками. Поставил одну на тумбочку рядом с Эйсом. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал он. — Дыхание не то. Эйс промолчал. Открывать глаза не хотелось. Он слышал, как Шон сел на свою половину кровати, как отхлебнул кофе. Тишина затягивалась, становилась неловкой, давящей. — Нам нужно поговорить, — наконец сказал Шон. — Не о чём, — голос Эйса прозвучал глухо, безжизненно. — Есть о чём, — Шон поставил чашку на тумбочку. — О твоём состоянии. О лечении. О том, что делать дальше. Эйс открыл глаза. Повернул голову к Шону. Тот сидел на краю кровати, в домашней футболке, с темными кругами под глазами. Он выглядел усталым. Почти таким же разбитым, как и сам Эйс. Почти. — Что делать дальше? — переспросил Эйс. В его голосе прорезалась горечь. — Ты хочешь узнать, что делать с покалеченным шпионом, который валяется в твоей постели? — Я хочу узнать, что делать с человеком, которому нужна медицинская помощь, — ровно ответил Шон. — Твои раны... я сделал, что мог, но я не врач. Колени нужно нормально осмотреть, сделать рентген, убедиться, что пули не повредили связки окончательно. Пальцы на руке тоже. И голова — сотрясение я, конечно, исключил, но кто знает. — А если у меня сотрясение? — Эйс усмехнулся. — Ты что, жалеешь меня теперь? После того как сам же мне голову об стол разбил? Шон сжал челюсти, но промолчал. Эйс ждал взрыва, ждал привычной ярости, но её не последовало. Шон просто сидел и смотрел на него, и в его взгляде было что-то, чего Эйс не мог разобрать. — Нам нужно в больницу, — наконец сказал Шон. — Чтобы тебя осмотрели, сделали снимки, назначили лечение. Эйс фыркнул. — В государственную? С очередями в три часа, с врачами, которые на тебя смотрят как на кусок мяса, с палатами на двадцать человек? Нет уж, спасибо. Шон поморщился. — Я думал, тебе сейчас не до выбора. Главное — чтобы тебя осмотрели, а не условия. — Мне всегда до выбора, — отрезал Эйс. — Я не собираюсь лежать в общей палате, где любой может увидеть мои раны, задать вопросы, запомнить моё лицо. У меня, знаешь ли, враги есть. И, — он посмотрел на Шона с вызовом, — ты один из них. Шон медленно выдохнул. Его лицо стало жестче. — Хорошо. Частная клиника. Есть одна, в центре, я знаю. Дорогая, но там врачи... адекватные. Молчат, если попросить. Эйс удивленно поднял брови. — У тебя есть знакомства в частной медицине? — У меня есть знакомства везде, — сухо ответил Шон. — Так ты согласен? Эйс помолчал. Ему нужно было в больницу, это было очевидно. Ноги болели так, что он не мог спать, пальцы опухли, голова кружилась при каждом движении. Он мог бы продолжать играть в гордого и независимого, но это было глупо. Бесполезно. И, в конце концов, он не хотел остаться инвалидом на всю жизнь из-за того, что его гордость была слишком велика. — Ладно, — сказал он. — Но я выбираю клинику. Не какую-то твою "проверенную", а нормальную. Где платят большие деньги и где врачи знают, что за эти деньги нужно быть вежливыми и не задавать лишних вопросов. Шон усмехнулся. В его усмешке не было злости, скорее... усталое понимание. — Избалованный мальчишка, — сказал он, но в его голосе не было обычной резкости. — Я хочу находиться в комфортных условиях с вежливыми врачами, — парировал Эйс. — После того, что я пережил, я имею на это право. Или ты против? Шон покачал головой. — Нет. Выбирай. Деньги не проблема. — О, я знаю, что они не проблема, — Эйс снова усмехнулся. — На моей карте их до сих пор девяносто тысяч. А на твоей, судя по вчерашнему, жалкие гроши. Так что платить буду я. Снова. Шон поморщился, но спорить не стал. Это было неожиданно. Эйс ожидал привычной вспышки, привычного "я сам решаю", но Шон просто кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Твоя карта, твои деньги, твой выбор. Но поехали сегодня. Чем раньше, тем лучше.

꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚

Через час, после того как Эйс наспех перекусил и Шон помог ему привести себя в порядок, они уже выезжали из подземного паркинга. Эйс сидел на заднем сиденье, вытянув забинтованные ноги на сиденье, и смотрел в окно на серое московское утро. На коленях у него лежал ноутбук с открытым списком частных клиник. Он выбрал одну из самых дорогих — многопрофильный медицинский центр в центре города, с отдельной VIP-зоной, персональными менеджерами и гарантией анонимности. Сайт клиники был сделан с размахом: фотографии уютных палат, улыбающиеся врачи в белых халатах, список услуг на трех языках. Эйс мысленно усмехнулся — его отец одобрил бы такой выбор. — Нашёл что-то, что тебя устроит? — спросил Шон, поглядывая на него в зеркало заднего вида. — Да, — Эйс назвал адрес. — Туда. Шон кивнул и перестроился в нужный ряд. Они ехали молча. Эйс смотрел на город, который уже начинал жить своей обычной жизнью. Люди спешили на работу, дети — в школы, продавцы открывали магазины. Нормальная жизнь. Та, к которой он никогда не принадлежал. И, возможно, уже никогда не сможет принадлежать. Клиника оказалась современным зданием из стекла и бетона, с огромной парковкой и охраной на входе. Шон припарковался, вышел из машины, открыл дверь на заднем сиденье. Эйс посмотрел на него, пытаясь понять, как он собирается попасть внутрь. Идти он не мог. Коляски не было. — Давай, — Шон наклонился, подхватывая его на руки, как ночью. Эйс напрягся, но промолчал. Он уже прошел через это унижение ночью. Ещё раз — не страшно. По крайней мере, он так себя убеждал. Шон внес его в холл клиники, и к ним тут же подбежала администратор — девушка в идеально отглаженной форме, с профессиональной улыбкой на лице. Она ничем не выдала удивления, увидев мужчину, несущего на руках другого, полностью забинтованного. Только спросила, нужна ли помощь, и предложила кресло-каталку. Эйс покачал головой. — Нет, спасибо. Нам нужен травматолог-ортопед и, возможно, невролог. Желательно, чтобы все было сегодня. Анонимно. Администратор кивнула, что-то быстро набрала в компьютере. — У нас есть свободное окно через двадцать минут. Доктор Соколов — один из лучших специалистов по травмам опорно-двигательного аппарата. Вы сможете подняться в кабинет или вам нужна помощь? Шон не стал ждать ответа Эйса. Он уже направился к лифту, и администратор только успела сказать, что кабинет на третьем этаже, и проводить их взглядом. В лифте они снова молчали. Эйс смотрел на свое отражение в зеркальных дверях — бледное, измученное лицо, синяки, ссадины, забинтованная голова. Шон держал его так, словно он весил не больше пушинки, и эта легкость была унизительна. Он всегда был сильным, а Эйс выносливым. Теперь же он был беспомощен. И это знание жгло его изнутри сильнее любой физической боли. Кабинет доктора Соколова оказался просторным, светлым помещением с большим окном, за которым виднелись крыши московских домов. Сам доктор — мужчина лет пятидесяти, с сединой в волосах и спокойными, внимательными глазами — поднялся им навстречу. Он ничем не выдал удивления, увидев пациента, которого внесли на руках. — Доброе утро, — сказал он, указывая на широкую кушетку. — Положите его сюда. Шон осторожно опустил Эйса на кушетку. Тот зашипел от боли, когда сломанные ноги коснулись поверхности, но промолчал. Доктор Соколов подошел к нему, взял стул, сел напротив. — Меня зовут Виктор Сергеевич. Я травматолог-ортопед, буду вас осматривать. Расскажите, что случилось. Эйс посмотрел на Шона. Тот стоял у стены, скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемой маской. — Несчастный случай, — сказал Эйс, возвращая взгляд к доктору. — На меня упала строительная конструкция. Сломал пальцы на руке, вывихнул ногу, повредил колени. Доктор кивнул, не задавая лишних вопросов. Он аккуратно размотал бинты, осмотрел руку. — Пальцы вправлены правильно. Шины наложены грамотно. Но рентген нужен, чтобы убедиться, что нет осколков. — Он перешел к ногам. — А здесь... здесь все серьезнее. Он осматривал колени долго, осторожно ощупывая, проверяя подвижность. Эйс стискивал зубы, стараясь не кричать от боли. Каждое прикосновение отзывалось в его теле огненной вспышкой. — Пулевые ранения? — спросил доктор ровно, не поднимая глаз. Эйс замер. Шон за спиной доктора напрягся, но промолчал. — Да, — сказал Эйс, решив, что врать бесполезно. — Два выстрела. В упор. В коленные чашечки. Доктор наконец поднял глаза. В его взгляде не было осуждения, только профессиональное внимание. — Пули извлечены? — Да, — на этот раз ответил Шон. — Вчера. Пинцетом. Я не медик, но сделал, что мог. Доктор кивнул. — Кровотечение остановлено, раны обработаны. Это хорошо. Но мне нужно сделать рентген, чтобы понять, насколько серьезно повреждены кости и связки. — Он посмотрел на Эйса. — Вам придется потерпеть. Без обезболивания не обойтись, но перед рентгеном я сделаю укол. Эйс кивнул. Ему было плевать на боль. Он хотел знать, сможет ли он когда-нибудь снова ходить. Сможет ли когда-нибудь вернуться к нормальной жизни. Или его будущее — это инвалидное кресло и чужая забота. Доктор вызвал медсестру, которая помогла перенести Эйса на каталку. Шон хотел было подойти, но Эйс остановил его взглядом. — Я справлюсь, — сказал он. — Жди здесь. Шон хотел возразить, но промолчал. Он остался стоять у стены, провожая каталку взглядом. Рентген-кабинет находился этажом ниже. Эйса переложили на стол, и медсестра, молодая женщина с усталыми глазами, помогла ему устроиться поудобнее. Доктор Соколов сделал укол обезболивающего, и через несколько минут боль начала отступать, сменяясь ноющей тяжестью. Снимки делали долго. Доктор снимал колени под разными углами, потом руку, потом голову. Эйс лежал, глядя в белый потолок, и думал о том, как оказался здесь. Как всего несколько месяцев назад он был агентом, одним из лучших, и его жизнь была полна опасностей, но у него была цель. Было будущее. А теперь он лежал на холодном столе рентген-аппарата, с простреленными коленями, и не знал, сможет ли когда-нибудь встать. Когда снимки были готовы, его вернули в кабинет. Доктор Соколов уже изучал их на световом столе, его лицо было сосредоточенным. — Хорошие новости: сотрясения нет, — сказал он, не оборачиваясь. — Ушибы, гематомы, но голова в порядке. Эйс выдохнул. Это было хоть что-то. — Плохие новости: колени. — Доктор повернулся к нему. — Правое колено: пуля прошла навылет, не задев связки. Кость треснута, но не раздроблена. При правильном лечении и реабилитации вы сможете на него опираться. Левое — сложнее. Пуля застряла в кости, и когда её извлекали, были повреждены связки. Сейчас там сильный отек, но, судя по снимку, кость начинает срастаться. Я назначу противовоспалительные, курс антибиотиков, чтобы исключить инфекцию, и физиотерапию. Но, — он сделал паузу, — ходить вы сможете. Не сразу, но сможете. Если будете соблюдать режим и делать всё, что я скажу. Эйс почувствовал, как напряжение, которое он носил в себе все эти дни, начало отпускать. Он сможет ходить. Не сразу, но сможет. Это было важнее любых денег, любых миссий, любой любви. — А шрамы? — спросил он, не зная зачем. Может, чтобы отвлечься. Может, чтобы проверить, насколько честен с ним этот доктор. — Шрамы останутся, — сказал доктор Соколов. — На коленях — точно. На лице тоже, от рассечения. Но со временем они побледнеют. Если захотите, можно будет сделать пластику. Но это позже. Эйс кивнул. Шрамы его не волновали. Он и так весь был в шрамах — старых, с предыдущих заданий. Еще несколько — не страшно. Доктор подошел к столу, выписал рецепты, сделал пометки в карте. — Я назначаю вам ежедневные перевязки в нашей клинике. Скажем, в течение двух недель, а там посмотрим. Физиотерапию начнем через неделю, когда спадет отек. Антибиотики — сегодня же. Обезболивающие — по необходимости. — Он посмотрел на Шона. — Вам придется за ним ухаживать. Передвигаться он сможет только с посторонней помощью. Минимум две недели строгий постельный режим, затем — постепенная нагрузка. Шон кивнул, не говоря ни слова. Эйс смотрел на него и не мог понять, что тот чувствует. Удовлетворение? Облегчение? Вину? Или ничего? Может быть, Шон был прав, когда говорил, что в нем ничего не осталось, кроме пустоты. Когда процедуры были закончены, когда Эйсу сделали перевязки, назначили курс лечения и выдали целый пакет рецептов, Шон снова подхватил его на руки и понёс к выходу. Эйс не сопротивлялся. Он смотрел на лица людей в холле — пациентов, врачей, посетителей — и видел в их взглядах любопытство, жалость, осуждение. Ему было плевать. Он уже прошёл через стыд, через унижение. Теперь оставалось только будущее. И он был полон решимости сделать всё, чтобы это будущее наступило. Хотя бы для того, чтобы однажды снова встать на ноги. В прямом смысле.

Продолжение следует...~♡