Прямое попадание

꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚

Вода в школьном туалете была ледяной. Эйс знал это, потому что его лицо уже в третий раз окунули в унитаз, и каждый раз ледяная вода обжигала кожу, заставляла легкие сжиматься в спазме, а глаза — слезиться от холода и унижения. Он стоял на коленях на грязном кафельном полу, опираясь на руки, и пытался отдышаться. Вода стекала с его белых волос, капала на форму, на пол, смешиваясь с чем-то липким и теплым, что стекало из разбитого носа. — Смотрите, ребята, — голос Тайлера раздался сверху, насмешливый, довольный. — Снеговик плачет. — Я не плачу, — прошептал Эйс, но слова вышли хриплыми, неразборчивыми. Вода попала в рот, и он сплюнул на пол. — Что он сказал? — засмеялся кто-то из его окружения. Марк, кажется. Или Джастин. Эйс уже перестал различать их лица. Все они сливались в одну серую, безликую массу ненависти. Тайлер наклонился, схватил его за мокрые волосы и дернул голову вверх, заставляя смотреть ему в глаза. У Тайлера были карие глаза, красивые, правильные черты лица, дорогая стрижка. Он был из хорошей семьи. Все они были из хороших семей. В этой школе не было других. — Я сказал, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, альбинос, — произнес Тайлер, и его дыхание пахло мятной жвачкой. — Ты чё, не слышишь? Эйс молчал. Он уже знал, что любое слово, сказанное сейчас, только разозлит их сильнее. Молчание тоже злило, но это была хотя бы не провокация. Он просто ждал. Ждал, когда они устанут. Когда им надоест. Когда они найдут кого-то другого. — Ты похож на крысу, — сказал Тайлер, разглядывая его лицо. — Белую, дохлую крысу. — У крыс красные глаза, — тихо поправил Эйс, не подумав. — А у меня голубые. На секунду воцарилась тишина. А потом кто-то из компании Тайлера — возможно, Марк — засмеялся. Смех был нервным, неуверенным. — Ты слышал? Крыса ещё и умничает. Удар пришелся в живот, резкий, точный. Эйс согнулся пополам, выплевывая остатки воды, которые все еще были в легких. Он не кричал. Он уже давно перестал кричать. Крики только радовали их. — Хватит уже, — сказал кто-то из старших, стоявший в дверях. Эйс не видел, кто именно, но голос был равнодушным, скучающим. — Урок скоро начнется. — Да идём, — Тайлер выпрямился, одергивая свою идеальную форму. Он посмотрел на Эйса сверху вниз, и в его взгляде было что-то, похожее на удовлетворение. — Ты сегодня везучий, крыса. В следующий раз будь умнее. Они ушли. Их шаги затихли в коридоре, оставив после себя гулкую, давящую тишину. Эйс остался стоять на коленях в луже воды, смешанной с его собственной кровью. Он подождал, пока перестанет кружиться голова, и медленно поднялся. Руки дрожали. Ноги тоже. В зеркале над раковиной отражалось чужое лицо — разбитое, мокрое, с синяком, наливающимся под левым глазом, и кровью, запекшейся в уголке рта. Белые волосы свисали мокрыми сосульками, скрывая лоб и уши. Эйс включил воду и принялся умываться. Вода была теплой — по крайней мере, из крана. Он смывал кровь, смывал грязь, смывал следы того, что с ним сделали. Руки всё ещё дрожали, но он заставлял себя двигаться медленно, аккуратно. Дома не должно быть слишком много крови. Отец не любил кровь. Или, может быть, он не любил напоминания о том, что его сын — слабак. Он промокнул лицо бумажными полотенцами, насколько это было возможно. Синяк под глазом скрыть не удастся. Он всегда появлялся на следующий день, яркий, фиолетовый, как клеймо. Иногда он придумывал истории — упал на физкультуре, стукнулся о дверцу шкафчика. Ему верили. Учителям было все равно, а отец... отец никогда не верил. Эйс вздохнул и посмотрел на своё отражение. Ему было одиннадцать лет. Он учился в одной из лучших частных школ Лос-Анджелеса, где его одноклассниками были дети миллиардеров, политиков и голливудских звезд. Его отец, Марк Нокс, был одним из них. Возможно, самым богатым. Возможно, самым влиятельным. Но это не имело значения, когда ты — белый ворон в стае, когда твоя кожа светится в темноте, а волосы сияют как снег на солнце. Это не имело значения, когда ты не умеешь давать сдачи. Эйс собрал свой рюкзак, который валялся в углу. Тетради были целы, но папка для черчения помялась. Он расправил её, как мог, и сунул обратно. Нужно было идти на урок, но он не хотел. Не хотел видеть их лица, слышать их шёпот, чувствовать их взгляды. Он хотел просто исчезнуть. Раствориться. Стать невидимым. Но он не мог. Он был слишком заметным. Слишком другим. Он вышел из туалета. Коридор был пуст — все уже разошлись по классам. Эйс медленно побрел в сторону своего кабинета, чувствуя, как каждый шаг отдается болью в ребрах. Может быть, одно из них сломано. Или треснуто. Он не знал. Он не хотел знать. На уроке он сидел на задней парте, как всегда. Учитель математики, мистер Харрисон, что-то объяснял у доски, но Эйс не слушал. Он смотрел в окно на ровно подстриженный газон и на фонтан во дворе, и думал о том, что будет, когда он вырастет. Взрослые не бьют друг друга в туалетах. Взрослые решают проблемы словами. Взрослые могут уйти, если им плохо. Он хотел уйти. Он хотел быть взрослым. Но до этого было ещё так далеко. Когда прозвенел звонок, он собрал вещи медленно, давая другим выйти первыми. Тайлер прошел мимо, не глядя на него. Его компания смеялась над чем-то, и их смех звенел в ушах Эйса долго после того, как они скрылись за дверью. Домой он ехал на школьном автобусе. Другие дети сидели с ним в одном автобусе, но никто не садился рядом. Место возле окна на заднем ряду было его постоянным. Он смотрел, как проплывают за окном особняки Беверли-Хиллз, как прохожие на улицах — в основном садовники и няни — идут по своим делам. Иногда ему казалось, что он единственный человек в мире, который смотрит на все это со стороны. Как призрак. Как наблюдатель, которого никто не замечает. Особняк Ноксов встретил его тишиной. Прислуга скользила по коридорам бесшумно, опуская глаза, когда он проходил мимо. Эйс направился к лестнице, надеясь добраться до своей комнаты незамеченным, но не успел. — Эйс. Голос отца был низким, спокойным, но в нем не было ни капли тепла. Эйс замер на ступеньке, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Он медленно повернулся. Марк Нокс стоял в дверях своего кабинета, держа в руках бокал с чем-то янтарным. На нём был безупречный темно-синий костюм, его темные волосы были зачесаны назад, лицо — идеально выбритое, без единой морщины. Он выглядел так, словно сошел с обложки журнала Forbes. И он смотрел на своего сына с выражением, которое Эйс научился узнавать раньше, чем говорить. Разочарование. — Подойди. Эйс спустился, волоча за собой рюкзак. Каждый шаг давался с трудом, но не из-за боли в ребрах. Из-за тяжести, которая опускалась на плечи, стоило ему оказаться в поле зрения отца. — Подними голову. Он поднял. Синяк под глазом был ярким, пульсирующим, невозможно было его скрыть. Марк Нокс смотрел на него долго, изучая, оценивая. Как эксперт, рассматривающий бракованный товар. — Опять. Это не было вопросом. Эйс кивнул, не в силах произнести ни слова. — И что ты сделал на этот раз? — Ничего, — голос Эйса был тихим, почти неслышным. — Я ничего не делал. — Очевидно, — отец сделал глоток из бокала. — Ты никогда ничего не делаешь. Ты позволяешь им делать с тобой что угодно. А потом приходишь домой и ноешь. — Я не ною, — возразил Эйс, чувствуя, как в горле встает ком. — Я просто... — Просто что? — голос отца стал жестче. — Просто опять показал всем, что сын Марка Нокса — жалкий, беспомощный слабак? Что он не может за себя постоять? Что любой может делать с ним что хочет? Эйс сжал кулаки. Он хотел сказать, что это неправда. Что он пытался. Что он не мог ничего сделать, потому что их было четверо, а он один. Что даже если бы он ударил в ответ, стало бы только хуже. Но он знал, что эти слова бесполезны. Для отца существовала только сила. Только победа. Только результат. — Прости, — прошептал он. — Прости, — передразнил его отец, и в его голосе прозвучало отвращение. — Твое "прости" ничего не стоит. Ты извиняешься каждый раз, а потом снова приходишь в таком виде. Сколько можно, Эйс? Сколько можно позорить нашу фамилию? Эйс молчал. Он смотрел в пол, на дорогой паркет, в котором отражался свет люстры. Он чувствовал, как слёзы подступают к глазам, и ненавидел себя за это. Он не должен был плакать. Отец ненавидел его слёзы. — Посмотри на меня, — приказал отец. Он поднял глаза. В них было что-то, что он не мог прочитать — не только гнев, но и что-то ещё. Что-то, похожее на... сожаление? Или, может быть, усталость. — Я дам тебе совет, Эйс. Только один раз. Запомни его на всю жизнь. — Марк Нокс наклонился к нему, и его голос стал тихим, почти ласковым. — В этом мире либо ты бьешь, либо бьют тебя. Либо ты сильный, либо ты никто. Моё имя — это щит, но только если ты умеешь им пользоваться. Если нет — ты просто мальчик с синяками, который не может за себя постоять. Он выпрямился и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. — Иди в свою комнату. И не показывайся мне на глаза, пока не научишься выглядеть как Нокс. Эйс развернулся и пошёл наверх. Его ноги несли его почти на автопилоте, потому что если бы он думал о каждом шаге, он бы упал. Он бы просто рухнул на эти мраморные ступени и разрыдался. Но он не мог. Он должен был дойти до своей комнаты. Он должен был закрыть дверь. Он должен был сделать вид, что всё в порядке. В своей комнате он запер дверь. Это было единственное место в доме, где он мог быть собой. Он прислонился спиной к двери и медленно сполз на пол. И тогда слёзы, которые он сдерживал так долго, хлынули потоком. Он плакал беззвучно, как научился за эти годы. Слезы текли по щекам, смешиваясь с засохшей кровью в уголке рта, капали на школьную форму, на колени, на пол. Он плакал от боли в ребрах, от боли в разбитом лице, но больше всего — от боли внутри. От той, которую не мог вылечить ни один врач. От той, которая жила в нем с тех пор, как он понял, что никогда не будет таким, как все. Он хотел быть нормальным. Он хотел, чтобы его не били. Он хотел, чтобы у него были друзья. Он хотел, чтобы отец хотя бы раз посмотрел на него с гордостью, а не с отвращением. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Просто оставили в покое! Эйс сидел на полу своей комнаты, обхватив колени руками, и раскачивался вперёд-назад, как делал всегда, когда становилось совсем невыносимо. Он смотрел на свои руки — белые, почти прозрачные в свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь щели в шторах. На них не было крови. Только грязь из школьного туалета. Он смыл её, но она все равно была там. Она всегда была там. — Пожалуйста, — прошептал он в пустоту. — Пожалуйста, переведите меня в другую школу. Пожалуйста... Но он знал, что его никто не слышит. Отец не слышал. Учителя не слышали. Тайлер и его компания не слышали. Им было плевать. Ему было одиннадцать, и он уже знал, что мир несправедлив. Что сильные всегда топчут слабых. Что никто не придёт на помощь. Что нужно спасаться самому. Но как? Как спастись, когда ты не можешь даже поднять кулак, чтобы защитить себя? Когда твои руки дрожат от страха? Когда в груди — не смелость, а ледяная, парализующая пустота? Он не знал. Он не знал ничего. Он просто сидел на полу, обхватив колени, и ждал, когда слёзы кончатся. А потом он встанет, умоется, переоденется и сделает вид, что всё в порядке. Потому что это всё, что он умел. Делать вид. В ту ночь он заснул только под утро, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь шторы. Он лежал на спине, глядя в потолок, и думал о том, что будет, когда он вырастет. Он будет сильным. Он никому не позволит себя бить. Он докажет отцу, что он — настоящий Нокс. Он докажет всем. Но до этого было еще так далеко. А сейчас он был просто одиннадцатилетним мальчиком, который плакал в своей комнате, потому что никто в мире не хотел его защищать.

꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚

Смена школы произошла неожиданно. И не потому, что отец сжалился. Просто один из деловых партнеров Марка Нокса упомянул, что его сын учится в отличной школе в соседнем районе, с сильной программой и, что немаловажно, с более... демократичной атмосферой. Марк Нокс не любил, когда его сын был слабым звеном. И если новая школа могла сделать Эйса хоть немного более... приемлемым, он был готов дать ему шанс. Последний шанс. Эйс узнал об этом за неделю до окончания учебного года. Ему не дали выбирать. Не спросили, хочет ли он. Просто сказали: «С сентября ты идешь в новую школу. Не подведи». И он решил, что в этот раз все будет иначе. Все лето он готовился. Не к учебе — учеба давалась ему легко, он был умным, схватывал все на лету. Он готовился к другому. К жизни. К тому, чтобы стать невидимым. Или, наоборот, заметным, но таким, чтобы его боялись, а не били. Он часами сидел в интернете, изучая видео с макияжем. Он нашёл блогера, который рассказывал, как с помощью косметики можно скорректировать внешность, сделать черты лица более выразительными. Эйс смотрел эти видео снова и снова, пока не выучил каждое движение наизусть. Он купил косметику через интернет, используя карманные деньги, которые отец переводил ему на карту. Тушь, подводка, тональный крем — самый светлый, какой только можно было найти, но все равно чуть темнее, чем его собственная кожа. Он прятал покупки в ящике стола, под старыми тетрадями, и тренировался по ночам, когда дом затихал. Сначала получалось плохо. Руки дрожали, подводка ложилась криво, тушь осыпалась. Но он не сдавался. Он пересматривал видео, замедлял их, останавливал на каждом кадре. Он учился делать тон незаметным, естественным. Он учился придавать своему лицу выражение, которого в нем не было. К началу учебного года он был готов. Первое сентября выдалось солнечным, по-калифорнийски жарким. Эйс встал на час раньше обычного, чтобы успеть накраситься до того, как прислуга начнет ходить по дому. Он действовал быстро, но аккуратно, как учился все лето. Тональный крем лег ровным слоем, скрывая природную белизну. Подводка сделала глаза более выразительными, тушь добавила объема ресницам. Он посмотрел на себя в зеркало и на секунду не узнал. Лицо в отражении было... другим. Более живым, что ли. Менее... призрачным. Он удовлетворенно кивнул и отправился в школу. Новая школа оказалась больше старой, но менее помпезной. Здесь не было мраморных колонн и позолоченных перил, зато были широкие коридоры, большие окна и, что самое главное — другие ученики. Не все они были детьми миллиардеров. Некоторые приезжали из обычных семей, с обычными проблемами. Это внушало надежду. Эйса провели в класс. Учительница, молодая женщина с добрыми глазами, представила его перед всем классом. — Это Эйс Нокс. Он перевелся к нам из другой школы. Надеюсь, вы примете его дружелюбно. Эйс стоял перед классом, чувствуя на себе десятки взглядов. Он держал спину прямо, как учил отец, и старался не выдать своего волнения. Косметика была на месте. Никто, кажется, не заметил. — Привет, — сказал он, и голос его прозвучал увереннее, чем он ожидал. Кто-то кивнул, кто-то улыбнулся, кто-то просто отвернулся к окну. Учительница указала ему на свободное место в среднем ряду, и Эйс, взяв рюкзак, направился туда, стараясь идти плавно, не спеша, не показывая волнения. Соседом оказался темноволосый парень с острыми чертами лица и цепким взглядом. Он посмотрел на Эйса с интересом, но ничего не сказал. Эйс сел, достал тетради и приготовился слушать. Уроки тянулись медленно. Эйс ловил на себе взгляды одноклассников, но в них не было привычной агрессии. Только любопытство. Это было уже лучше. На большой перемене он пошел к шкафчикам. Ему выделили один, в дальнем конце коридора, и он возился с замком, пытаясь открыть его. Код он запомнил, но пальцы не слушались — волнение все еще не прошло. — Нужна помощь? Эйс вздрогнул и обернулся. Рядом стоял парень. Высокий, с легкой небрежной улыбкой, в джинсах и простой футболке. Он выглядел старше, но, скорее всего, был того же возраста. Просто держался увереннее. — Я справлюсь, — сказал Эйс, возвращаясь к замку. Парень усмехнулся и, не спрашивая разрешения, протянул руку, повернул диск на три цифры вправо, и шкафчик открылся. — Спасибо, — пробормотал Эйс, чувствуя себя неловко. — Сэм, — представился парень, протягивая руку. — Сэм Уилсон. А ты новенький. Эйс, да? Эйс пожал его руку. Рукопожатие было твердым, уверенным. Как у взрослого. — Да, — кивнул он. — Перевёлся сегодня. — Я заметил, — Сэм прислонился к соседнему шкафчику, изучая его. — Ты выглядишь... интересно. Эйс напрягся. Это была проверка? Или комплимент? Он не знал. — В каком смысле? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — В хорошем, — Сэм улыбнулся. — У тебя есть стиль. Не как у всех. Эйс не знал, что на это ответить. Он просто смотрел на Сэма, пытаясь понять, что тот за человек. — Слушай, — Сэм скрестил руки на груди. — У меня тут своя компания. Несколько парней. Мы тусуемся после школы, иногда ходим в кино, на каток. Если хочешь, можешь присоединиться. Сердце Эйса забилось быстрее. Ему предлагали... дружбу? В первый же день? Он не знал, верить ли этому. Но в глазах Сэма не было насмешки. Только дружелюбное любопытство. — Я... да, — сказал он, стараясь не показать, как сильно он этого хочет. — Было бы круто. — Отлично, — Сэм хлопнул его по плечу. — Тогда после уроков жду тебя у входа. Познакомлю с ребятами. Он ушёл так же внезапно, как и появился. Эйс стоял у открытого шкафчика, чувствуя, как внутри разливается тепло. У него будет компания. Друзья. Настоящие. Он больше не будет один. После уроков он нашел Сэма у входа в школу. Тот стоял в окружении трёх парней, все такие же уверенные, как и он сам, в модных куртках и дорогих кроссовках. Когда Эйс подошёл, они посмотрели на него с любопытством. — Это Эйс, — представил его Сэм. — Новенький. Будет с нами. — Хей, — сказал один из парней, рыжеволосый и веснушчатый, с добродушной улыбкой. — Я Дэн. — Люк, — кивнул второй, высокий и молчаливый. — Тай, — последний, с карими глазами и легкой усмешкой, смотрел на Эйса с оценивающим видом. — Привет, — сказал Эйс, стараясь звучать уверенно. — Ну что, — Сэм оглядел свою компанию. — Пойдем? Они пошли по улице, болтая о всякой ерунде — о фильмах, о музыке, о том, кто с кем встречается. Эйс шел рядом, слушал, кивал, иногда вставлял слово. Это было странно — быть частью компании, идти с кем-то, смеяться над шутками. Он чувствовал себя почти нормальным. Почти как все. Они зашли в парк, сели на скамейки. Сэм достал пачку чипсов, и они передавали её по кругу. Разговор постепенно стих, и Сэм, покосившись на Эйса, сказал: — Слушай, новенький. Ты вроде парень нормальный. Но в нашу компанию просто так не попадают. Эйс напрягся. Он знал, что что-то будет. Ничего не даётся просто так. — Нужно доказать, что ты крутой, — продолжил Сэм, и его улыбка стала шире. — Есть у нас одина неудачница. Новичок, как и ты, только... ну, ты сам поймешь. Нужно её немного опустить. Показать, кто здесь главный. Эйс молчал. Он смотрел на Сэма, на его друзей, которые кивали, как будто это было самой обычной вещью в мире. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное и липкое. Он знал, что это неправильно. Он сам был таким «неудачником» в прошлой школе. Он знал, каково это — быть на другом конце. Но он так хотел иметь друзей. Он так хотел быть частью чего-то. Он так устал быть один. — Хорошо, — сказал он, и голос его прозвучал холоднее, чем он ожидал. — Что нужно сделать? Сэм улыбнулся и кивнул в сторону девушки, которая шла по дорожке парка с кипой книг в руках. Она была невысокой, с каштановыми волосами, собранными в хвост, и в очках, которые то и дело сползали на нос. Она ни на кого не смотрела, уткнувшись в какую-то книгу на ходу. — Вон та, — сказал Сэм. — Книжный червь. Никто её не любит. Подойди, столкнись с ней, чтобы книги упали. А потом скажи что-нибудь... ну, ты понял. Эйс посмотрел на девушку. Она была маленькой, хрупкой. Она никому не мешала. Она просто читала. Как он когда-то. — Давай, — подтолкнул его Тай. — Или ты струсил? Эйс сжал кулаки. Он вспомнил отца. Вспомнил Тайлера. Вспомнил всех, кто смотрел на него сверху вниз. Он не хотел быть таким. Но он не хотел снова быть жертвой. Он встал и пошёл. Девушка не заметила его приближения. Она читала, улыбаясь каким-то своим мыслям. Эйс подошел почти вплотную и, сделав вид, что споткнулся, резко толкнул её плечом. Книги посыпались на землю. Девушка вскрикнула, попыталась удержать их, но не смогла. Она упала на колени, собирая их дрожащими руками. Подняла глаза на Эйса. В них были удивление, страх, растерянность. И тогда Эйс посмотрел на неё так, как смотрел на него отец, когда называл никчемным. Как смотрел Тайлер, когда опускал его головой в унитаз. Он скопировал этот взгляд. Холодный, презрительный, уничтожающий. — Смотри куда прешь, шлюха, — сказал он, и его голос был ровным, как лезвие. Он пнул одну из книг, лежащих на земле, так, что она отлетела в сторону, и прошел мимо, не оборачиваясь. Сердце его колотилось где-то в горле. Внутри все кричало. Он хотел вернуться, поднять эти книги, извиниться, сказать, что он не хотел. Но он не мог. Он продолжал идти, чувствуя, как слезы подступают к глазам, и ненавидел себя за это. За то, что стал таким. За то, что не смог быть другим. Когда он вернулся к компании, Сэм улыбался. Остальные тоже. — Неплохо, — сказал Сэм, хлопнув его по плечу. — Особенно взгляд. Жесткий. Ты в театральном кружке занимался? — Да, — выдавил Эйс, чувствуя, как горло сжимается. — Молодец, — Сэм достал пачку жвачки, протянул ему. — Теперь ты с нами. Эйс взял жвачку. Его руки дрожали. Он сунул ее в карман, не в силах развернуть. Он смотрел на девушку, которая все еще стояла на коленях, собирая книги. Кто-то проходил мимо, помог ей поднять одну. Она кивнула, вытерла глаза рукавом и ушла, низко опустив голову. Эйс смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Он получил то, что хотел — друзей, компанию, принятие. Но цена была слишком высокой. Домой он вернулся поздно. Отец был на встрече, прислуга уже разошлась по своим комнатам. Эйс прошел в свою комнату, закрыл дверь и долго стоял посредине, глядя на свое отражение в зеркале. Он смыл косметику. Под ней было его настоящее лицо — бледное, с синевой под глазами, с тонкими, почти прозрачными губами. Он не узнавал себя. Не знал, кто он теперь. Жертва? Или палач? Может быть, и то, и другое. Он лег на кровать и уставился в потолок. В руке он все еще сжимал пачку жвачки, которую дал ему Сэм. Он развернул её, положил в рот. Вкус был мятным, свежим. У него есть друзья, сказал он себе. У него есть компания. Его больше не будут бить. Он сделал правильный выбор. Но в глубине души он знал, что это неправда. Он не сделал правильный выбор. Он просто стал таким же, как они. Таким же, как Тайлер. Таким же, как все, кто делал ему больно. Он стал частью системы, которую ненавидел. И это было хуже, чем любой синяк. Он лежал в темноте и думал о девушке с книгами. О том, как у неё дрожали руки. О том, как она плакала. Он хотел бы извиниться. Но он не мог. Потому что если он извинится, он потеряет друзей. А без друзей он снова будет один. Снова будет жертвой. Эйс закрыл глаза и заставил себя не думать. Он заставил себя забыть. Он научился этому еще в прошлой школе — отключать чувства, когда они становились слишком сильными. Он представил, что все это было не с ним. Что он просто наблюдал со стороны. Что это был другой мальчик, который сделал это, а не он. И постепенно боль утихла. Осталась только пустота. Но пустота была лучше, чем боль. Пустота не мешала жить.

꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚

Первый год в новой школе пролетел как одно мгновение. Эйс оглядывался назад и с трудом узнавал того затравленного, забитого мальчика, который плакал в своей комнате и умолял отца о переводе. Тот мальчик исчез. На его месте появился кто-то другой — уверенный, дерзкий, с острым языком и холодным взглядом. Он больше не боялся ходить по коридорам. Он не оглядывался через плечо, не проверял, нет ли кого за спиной. Теперь он сам был тем, кого боялись. Или, по крайней мере, тем, с кем предпочитали не связываться. Компания Сэма стала его семьей. Не той, которую он знал по дому — холодной, требовательной, полной условий и ожиданий. А другой — где его принимали таким, какой он есть. Где его странная внешность была не поводом для насмешек, а фишкой, изюминкой, тем, что делало его особенным. — Чувак, ты реально уникальный, — сказал ему однажды Люк, когда они сидели в парке и Эйс, наконец, перестал скрывать свою внешность. Он пришел без косметики, с белыми ресницами и почти прозрачной кожей, и впервые за долгое время чувствовал себя... свободно. — У тебя глаза как у дракона из "Игры престолов". Серьезно. Если бы я был девчонкой, я бы втрескался по уши. — Ты и так втрескался, — подколол его Тай, пихнув локтем. — Мы все видели, как ты на него смотришь. Все рассмеялись. Эйс тоже засмеялся, хотя внутри у него все сжалось от странного, непривычного тепла. Его принимали. Его не только не били — его уважали. Ценили. Считали крутым. Он больше не красился. Ну, почти. Иногда, когда настроение было особенно паршивым или когда он хотел произвести впечатление, он проводил тушью по ресницам, делая их длиннее и темнее. Это был его маленький секрет, его личная магия, которая превращала его из просто "альбиноса" в "того парня с нереальными глазами". Айла заметила это сразу. Она замечала всё, что касалось Эйса, хотя никогда бы в этом не призналась. Она изменилась за этот год. Неуклюжая, забитая девочка с книгами, которую он толкнул в первый день, исчезла. На её месте появилась та, кого Эйс замечал в коридорах всё чаще и чаще — с прямой спиной, с высоко поднятой головой, с острым, насмешливым взглядом, который мог бы смутить кого угодно. Её каштановые волосы теперь были не в дурацком хвосте, а свободно падали на плечи, обрамляя лицо с четкими, красивыми чертами. Очки она сменила на линзы, и её глаза — глубокие, ореховые — стали её главным оружием. Эйс ненавидел себя за то, что не мог перестать на неё смотреть. Он подкалывал её. Каждый день. Обзывал "книжным червем", "ботаничкой", "мисс идеальная". Он выпендривался перед ней, старался казаться круче, чем был, рассказывал дурацкие истории, которые сам же и придумывал на ходу. Он ждал её у выхода из школы, якобы случайно, и провожал до дома, хотя это было совсем не по пути. Айла отвечала ему тем же. Она научилась защищаться. Её колкости были острыми, точными, они попадали прямо в цель, и иногда Эйс чувствовал себя так, будто его ударили в солнечное сплетение. — У тебя что, зеркала дома нет? — сказала она однажды, когда он в очередной раз подошел к ней с дурацкой ухмылкой. — Или ты специально причесываешься в темноте? — А ты специально выходишь из дома без вкуса? — парировал он, кивая на её ярко-розовую кофту. — Или это новый тренд — выглядеть как маршмеллоу? — Лучше быть маршмеллоу, чем ходячим снеговиком, — огрызнулась она, но в её глазах плясали смешинки. — Снеговики хотя бы милые, — усмехнулся Эйс. — А маршмеллоу — это просто сахар. Ничего полезного. — Как и ты, — она фыркнула и ускорила шаг, но он видел, что она улыбается. В тот день он провожал её дольше обычного. Они болтали ни о чём — о фильмах, о музыке, о том, какая дурацкая форма в их школе. И в какой-то момент Эйс поймал себя на мысли, что забыл, где они находятся, и что он вообще должен был делать. Он просто шел рядом с ней, слушал её голос, смотрел на то, как ветер играет с её волосами, и чувствовал, как что-то тёплое и щемящее разливается в его груди. Он не знал, что это было. Не понимал. Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного. И это пугало его больше, чем любой удар, любой синяк, любая угроза. Эйс не бил Айлу. Никогда. Даже когда его компания — Дэн, Люк, Тай, а иногда и сам Сэм — обижали других ребят, Эйс держался в стороне, когда речь заходила о девушках. Он мог обозвать, мог толкнуть, мог посмотреть так, что у той мурашки бежали по коже. Но ударить? Никогда. — Парень, который бьёт девушку — ебанное позорище, — сказал он однажды, когда Дэн предложил "проучить" одну девчонку из параллельного класса, которая посмела нагрубить Сэму. — Слабак, который только на девочек и может замахиваться. Не будь мудаком. Дэн тогда обиделся, но Сэм его осадил, сказав, что Эйс прав. «Мы не в детском саду, чтобы девчонок бить», — сказал он. И Эйс почувствовал что-то вроде гордости. В этой компании, полной дерьма, была хотя бы одна вещь, которую он считал правильной. Компания Сэма была его миром. Но этот мир становился всё более темным. В седьмом классе все ограничивалось дурацкими выходками — толкнуть кого-то в коридоре, спрятать чью-то куртку, обозвать. Детские игры, по сути. Но когда они перешли в восьмой, всё изменилось. Все началось с того, что Сэм пришёл в школу с каким-то странным, отстраненным выражением лица. Он был спокойнее обычного, медленнее, словно все происходило с ним сквозь слой ваты. Эйс заметил это сразу, но спросил не сразу. Он ждал, когда они останутся вдвоем. — Ты в порядке? — спросил он, когда они сидели в парке после школы, дожидаясь остальных. Сэм усмехнулся. Его глаза были красноватыми, зрачки — расширенными. — В полном, — ответил он. — Даже слишком. — Что ты принял? — Эйс напрягся. Он знал этот взгляд. Видел его у старшеклассников, у некоторых знакомых отца. Это был взгляд человека, который был не совсем здесь. — Расслабься, — Сэм похлопал его по плечу. — Это просто трава. Ничего серьезного. Мой старший брат привез из Амстердама. Говорит, там это вообще законно. — Трава? — Эйс нахмурился. — Ты куришь траву? — Иногда, — Сэм пожал плечами. — Когда хочется расслабиться. Знаешь, как иногда всё бесит? Семья, школа, эти идиоты... А после этого — пофиг. Все пофиг. Ты просто... паришь. И это круто. Он достал из кармана маленький прозрачный пакетик с чем-то, похожим на сушеную траву. — Хочешь попробовать? Эйс смотрел на пакетик. Внутри него что-то кричало «нет». Но другая часть — та, что хотела быть частью компании, хотела не отставать от других, хотела быть крутым — шептала: «Почему бы и нет?» — Не сегодня, — сказал он, отводя взгляд. — Может, в другой раз. Сэм не настаивал. Он убрал пакетик обратно и заговорил о другом. Но Эйс знал, что это не последний раз. Через неделю Сэм принес траву в школу. На этот раз он предложил всей компании. Они собрались в заброшенном подсобном помещении на третьем этаже, где их никто не мог найти. Дэн согласился сразу. Люк — после секундных колебаний. Тай — с ухмылкой, словно ждал этого момента. Логан, новенький в их компании, который присоединился к ним в начале года, отказался. Категорически. — Это тупо, — сказал он, скрестив руки на груди. — Моя мать работает в реабилитационном центре. Я знаю, чем это кончается. — Твоя мать работает с алкашами и героинщиками, — усмехнулся Сэм. — А это просто трава. Даже врачи говорят, что она безопаснее алкоголя. — Врачи, которым платят, — возразил Логан. — Я не буду. — Как хочешь, — Сэм пожал плечами, не настаивая. Он посмотрел на Эйса. — А ты, Нокс? Или ты тоже будешь хорошим мальчиком? Эйс смотрел на самокрутку, которую Сэм держал в руках. Он знал, что это неправильно. Но он также знал, что если он откажется, то станет белой вороной. Снова. А он не хотел быть белой вороной. Никогда больше. — Давай, — сказал он, чувствуя, как его голос звучит отстраненно, словно это говорит кто-то другой. Они курили в подсобке, забившись в угол, чтобы никто не унюхал. Дым был горьковатым, непривычным. Эйс закашлялся после первой же затяжки, но Сэм похлопал его по спине и сказал: «Ничего, привыкнешь.» Через несколько минут он почувствовал это. Сначала лёгкое головокружение, потом — странное, тягучее спокойствие. Всё вокруг стало мягче, медленнее. Голоса ребят звучали так, будто они были под водой. Смех Дэна казался музыкальным, а лицо Тая — невероятно забавным. Эйс улыбался, хотя не понимал, чему именно. Он парил. Это было похоже на сон, только наяву. Все проблемы — школа, отец, Айла, будущее — отступили куда-то далеко, став неважными, незначительными. Остался только этот момент. Только этот дым, это легкое покачивание, это чувство, что всё хорошо. — Круто, да? — спросил Сэм, и его голос прозвучал так, будто он был рядом и одновременно за тысячу миль. — Ага, — кивнул Эйс, чувствуя, как его губы растягиваются в улыбку. — Круто. Он не знал, что это начало конца. Сначала это было раз в несколько недель. Только когда Сэм приносил. Только в компании. Только для "расслабления". Эйс убеждал себя, что это не проблема. Что он контролирует ситуацию. Что он может остановиться в любой момент. Но момент не наступал. Постепенно раз в несколько недель превратилось в раз в неделю. Потом — в несколько раз в неделю. Эйс начал замечать, что думает о траве чаще, чем следовало. Что ему нравится это чувство — когда все проблемы исчезают, когда он перестает быть собой и становится просто... чем-то лёгким, невесомым, парящим. Он не считал себя зависимым. Он же не колется, не нюхает. Это просто трава. Все так делают. Это не страшно. Но иногда, когда действие проходило, и он возвращался в реальность, он чувствовал странную, липкую пустоту. Ему хотелось снова испытать то чувство. Снова уйти. Снова забыться. Он не понимал, что это и есть зависимость. Не та, о которой пишут в учебниках. Не та, с которой люди падают на дно за месяц. А та, что подкрадывается тихо, незаметно, превращаясь из "иногда" в "часто", из "могу остановиться" в "не хочу останавливаться". Но в свои четырнадцать лет Эйс об этом не думал. Он думал об Айле. Он влюбился в неё. По-настоящему. До дрожи в коленях, до бессонных ночей, до дурацких стихов, которые он писал в тетрадке и потом рвал, потому что они были слишком глупыми, слишком честными, слишком... его. Он не знал, как к ней подойти. Не так, как обычно — с подколками и насмешками, а по-настоящему. Чтобы она увидела не того придурка, который обзывает её книжным червем, а его. Настоящего. Того, кто боится темноты и до сих пор спит с ночником. Того, кто плакал в своей комнате, когда отец назвал его никчемным. Того, кто просто хочет, чтобы его кто-то полюбил. Он не знал, как сказать ей это. Поэтому он сделал то, что умел лучше всего — спросил совета у компании. Они сидели в парке на своем обычном месте. Был конец учебного года, май, солнце светило ярко, и Эйс чувствовал, как внутри него все кипит от нервного напряжения. — Я хочу ей признаться, — сказал он, уставившись в землю. — Айле. На секунду воцарилась тишина. А потом Дэн засмеялся. — Той самой? Книжному червю? — спросил он, и в его голосе было удивление. — Эйс, ты серьезно? — Абсолютно, — Эйс поднял голову. — Я... я не могу перестать о ней думать. Она другая. Не как все. — Она зануда, — фыркнул Тай. — Вечно с этими своими книгами. Ты мог бы найти кого-то получше. — Мне не нужно "получше", — огрызнулся Эйс. — Мне нужна она. Сэм молчал. Он смотрел на Эйса с каким-то странным, изучающим выражением, и Эйс не знал, что это значит. — Если ты серьезно, — наконец сказал Сэм, — то мы можем помочь. — Помочь? — Эйс насторожился. — Как? — Есть один способ, — Сэм улыбнулся, и в его улыбке было что-то, что Эйсу не понравилось. Но он не знал, что именно. — Мы сделаем так, что ты будешь выглядеть героем. А она — благодарной девицей в беде. — Что ты задумал? — спросил Эйс, чувствуя, как внутри него поднимается тревога. Сэм рассказал план. Он был простым, почти гениальным в своей жестокости. Компания подойдет к Айле после школы, начнет её обижать — словами, возможно, слегка толкать, ничего серьезного. А потом появится Эйс и заступится за неё. Прогонит их, поможет ей подняться, отведет в библиотеку — её любимое место — и там признается. Она будет благодарна, растрогана, и, конечно же, ответит взаимностью. Все как в кино. Эйс слушал и чувствовал, как внутри него все холодеет. Это было неправильно. Все это было неправильно. Но он так хотел быть с ней. Так хотел, чтобы она наконец посмотрела на него не как на врага, а как на... как на кого-то, кто может её полюбить. — А если она не ответит? — спросил он, и его голос дрогнул. — Ответит, — уверенно сказал Сэм. — Ты же крутой. Ты Эйс Нокс. Кто перед тобой устоит? Эйс кивнул, хотя внутри него все кричало "нет". Он знал, что это неправильно. Но он также знал, что другого способа у него нет. Он не умел говорить о чувствах. Не умел быть честным и открытым. Все, что он умел — это играть роль. И Сэм дал ему роль, в которой он мог быть героем. Они выбрали день. Последнюю пятницу перед каникулами. Школа была почти пуста, все думали только о лете. Айла, как всегда, задержалась в библиотеке, сдавая книги. Компания поджидала её у выхода. Эйс стоял за углом, сжимая кулаки, и слушал. — Эй, книжный червь, — голос Дэна был насмешливым, громким. — Куда спешишь? Лето же, можно и отдохнуть от книжек. — Отстань, Дэн, — голос Айлы был спокойным, но Эйс чувствовал в нём напряжение. — Мне не до тебя. — А нам до тебя есть, — вмешался Тай. — Ты почему на мои сообщения не отвечаешь? Я же тебе писал. — Ты писал мне, что я «страшная как атомная война», — Айла усмехнулась. — Стоило ли отвечать? — А ты грубить научилась, — в голосе Тая появились опасные нотки. — А помнишь, какой ты была раньше? Тихой мышкой, которая боялась слова сказать. — Люди меняются, — ответила Айла. — В отличие от некоторых. — Ты слишком много на себя берешь, — сказал Люк. — Зазналась. — Отойдите от неё. Эйс вышел из-за угла. Он старался, чтобы его голос звучал твердо, уверенно, как у героя из кино. Компания расступилась, давая ему пройти. — Эйс? — Айла посмотрела на него с удивлением. В её глазах были настороженность и... надежда? Или ему показалось? — Всё нормально? — спросил он, подходя к ней. Он старался не смотреть на Сэма, который стоял за его спиной и ухмылялся. — Я сама могу за себя постоять, — сказала Айла, но её голос дрогнул. — Конечно, можешь, — Эйс повернулся к компании. — Валите отсюда. Я сам разберусь. Дэн, Тай и Люк переглянулись. Сэм кивнул, и они медленно, нехотя, пошли прочь. Эйс провожал их взглядом, чувствуя, как внутри него поднимается тошнота. Он только что использовал своих друзей, чтобы произвести впечатление на девушку. Он был не лучше их. — Ты в порядке? — спросил он, поворачиваясь к Айле. Она смотрела на него странным взглядом — в нем были и благодарность, и недоверие, и что-то еще, чего он не мог понять. — Я в порядке, — сказала она. — Спасибо. Но я и сама бы справилась. — Знаю, — кивнул Эйс. — Но я всё равно хотел помочь. Они стояли друг напротив друга, и тишина между ними была тяжелой, почти осязаемой. Эйс чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он должен был сказать ей. Сейчас. Или никогда. — Айла, я... — он запнулся. Слова застревали в горле, не желая выходить наружу. — Может, проводить тебя? В библиотеку? Я знаю, ты любишь там сидеть. Она удивилась, но кивнула. — Хорошо. Они пошли в библиотеку. Шли молча, но это молчание было другим — не враждебным, как обычно, а скорее... напряженным. Ожидающим. Эйс чувствовал, как его ладони потеют, и молился, чтобы Айла этого не заметила. В библиотеке было пусто. Библиотекарь, пожилая женщина с добрыми глазами, уже собиралась уходить. Она кивнула им и вышла, оставив их одних. Эйс и Айла сели за столик у окна. Солнце светило прямо в лицо, и Эйс видел, как в её глазах танцуют золотистые искорки. Он никогда не замечал их раньше. Или замечал, но не позволял себе смотреть так долго. — Зачем ты привёл меня сюда? — спросила Айла, и в её голосе было любопытство. — Чтобы поговорить, — Эйс сделал глубокий вдох. — По-настоящему. Без дурацких подколов и обзывательств. — О чем? — она смотрела на него, и её взгляд был спокойным, почти ласковым. Эйс чувствовал, как его сердце бьется всё быстрее. — О нас, — сказал он. — О том, что я... я не могу перестать о тебе думать, Айла. С того самого дня, как толкнул тебя в парке. Я ненавидел себя за это. Я хотел извиниться, но не мог. А потом я просто... не знал, как подойти. Как сказать, что ты мне нравишься. По-настоящему. Не как "крутой парень" крутой девчонке. А как... как человек человеку. Айла молчала. Она смотрела на него, и в ее глазах было что-то, что Эйс не мог прочитать. Страх? Удивление? Надежда? — Ты издеваешься надо мной? — спросила она наконец, и её голос дрогнул. — Это какой-то розыгрыш? — Нет, — Эйс покачал головой. — Клянусь. Я не издеваюсь. Я... я люблю тебя, Айла. По-дурацки, но люблю. И я не знаю, что с этим делать. Она смотрела на него долго, очень долго. А потом, неожиданно, улыбнулась. Улыбка была робкой, неуверенной, но в ней было столько тепла, что у Эйса перехватило дыхание. — Я тоже, — сказала она тихо. — Я тоже люблю тебя, Эйс. Хотя ты и придурок. — Я знаю, — он тоже улыбнулся. — Я придурок. Но я твой придурок. Она рассмеялась. Смех был звонким, чистым, и Эйс подумал, что никогда не слышал ничего прекраснее. Он протянул руку, и она взяла её. Ее пальцы были теплыми, мягкими. Он сжал их осторожно, боясь сделать больно. Они сидели в библиотеке, держась за руки, и смотрели друг на друга. И в этот момент Эйс чувствовал себя так, будто всё в его жизни наконец-то стало на свои места. Неважно, что он курил траву. Неважно, что он обижал других детей. Неважно, что отец все еще смотрел на него с презрением. Важно было только это. Только она. Только они. Но хорошее не длится вечно. Через неделю после этого разговора Сэм принес не только траву. Он принес что-то еще — маленькие разноцветные таблетки, которые, по его словам, делали "полет" ярче и дольше. — Экстази, — сказал он, высыпав их на ладонь. — Мой брат говорит, это вещь. Всего одна, и ты будешь в полном кайфе. Эйс смотрел на таблетки. Одна таблетка — это не страшно. Это просто ещё один шаг. Всего один шаг. — Давай, — сказал он, протягивая руку. Он не знал, что этот шаг станет началом конца. Не того, быстрого и драматичного, а медленного, тягучего, как сироп, который засасывает тебя всё глубже, пока ты не понимаешь, что уже не можешь выбраться. Он не знал, что через год он будет принимать что-то более серьезное. Что его успеваемость в школе упадет. Что отец снова начнет смотреть на него с презрением. Что его отношения с Айлой, такие светлые и тёплые в начале, начнут трещать по швам, потому что он будет проводить всё больше времени с компанией и всё меньше — с ней. Он не знал, что его зависимость станет не просто "баловством", а чем-то, что начнет управлять его жизнью. Что он будет врать Айле, отцу, даже самому себе. Что он будет искать деньги на дозу, где только можно. Что он потеряет друзей, доверие, уважение. Что он потеряет себя. Но сейчас, в четырнадцать лет, он не думал об этом. Он думал о том, как круто парить под потолком, как ярко горят огни, как легко дышится, когда все проблемы исчезают. Он думал о том, что нашел свою любовь, и что теперь все будет хорошо. Он ошибался. Но он узнает об этом позже. Гораздо позже. Когда будет слишком поздно что-либо менять. А пока он глотал таблетку, запивая её сладкой газировкой, и чувствовал, как мир начинает вращаться быстрее, ярче, безумнее. И ему это нравилось. Ему это чертовски нравилось.

꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚

К шестнадцати годам Эйс Нокс был живым трупом. Он не думал об этом в таких словах, конечно. В его голове, затуманенной дымом и химией, всё выглядело иначе. Он был королём. Он был в центре всего. Он был тем, кого все боялись и уважали. Его компания выросла, окрепла, превратилась в небольшую армию из десяти-двенадцати человек, которые делали то, что он скажет. Сэм был его правой рукой, его братом, его тенью. Они были неразлучны. Но правда, которую Эйс отказывался замечать, была другой. Он был тенью самого себя. Учеба? Он забросил её ещё в девятом классе. Его оценки скатились с твердых "хорошо" до "еле-еле" и "удовлетворительно". Учителя перестали обращать на него внимание — зачем, если он всё равно не сдаст экзамены? Он пропускал занятия, списывал контрольные, сдавал рефераты, скачанные из интернета. Он больше не был тем умным, любознательным мальчиком, который читал книги ночами и мечтал о будущем. Он был... пустотой. Наркотики стали его жизнью. Не частью жизни — жизнью. Он просыпался с мыслью о том, когда и где можно будет достать дозу. Он засыпал с чувством легкого, приятного тумана в голове, который помогал ему не думать. Не думать об отце, который перестал с ним разговаривать. Не думать о школе, которая стала ему чужой. Не думать о себе — о том, кем он стал. Трава была уже не тем, что ему было нужно. Он перешел на что-то более серьезное — экстази, амфетамины, иногда кокаин, если удавалось достать. Сэм знал нужных людей. Сэм всегда знал нужных людей. Они вместе ходили на "вечеринки" в заброшенные дома или квартиры старших друзей, где все смешивалось в один бесконечный, пульсирующий калейдоскоп: музыка, дым, тела, поцелуи, прикосновения. Секс. Это была еще одна часть его жизни, которую он не контролировал. Он потерял девственность в четырнадцать, с какой-то девчонкой из старшей школы, которая была пьяна в стельку. Он почти не помнил этого. Только смутные ощущения, запах дешевого вина и чужое тело под ним. Это было не то, о чём он мечтал. Не то, что он представлял, когда думал о любви. Но после этого было много других. Девушки, иногда парни. Никого, кого он бы запомнил. Никого, кто бы значил хоть что-то. Все они были просто способом забыться. Способом почувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Айла была другой. Она была единственной, кто не исчез из его жизни, когда все остальное рухнуло. Она была его якорем, его напоминанием о том, что когда-то он был другим. Что когда-то он умел чувствовать по-настоящему, не через дым и химию. Но и эти отношения трещали по швам. Эйс знал это. Он чувствовал, как Айла отдаляется, как в её глазах появляется все больше разочарования, боли, усталости. Он знал, что это он виноват. Что это его зависимость, его отстраненность, его постоянное "я не в себе" разрушало то, что между ними было. Но он не мог остановиться. Он не хотел останавливаться. Потому что без наркотиков он был никем. Без них он должен был смотреть правде в глаза. А правда была слишком уродливой. И вот однажды, в обычный, ничем не примечательный вечер, все рухнуло окончательно. Эйс возвращался из школьного спортзала, где они с Сэмом курили в подсобке. На этот раз Сэм принес что-то новое — метамфетамин, "лёд", как он это назвал. Эйс попробовал. Ощущения были невероятными — прилив энергии, ясность мысли, чувство всемогущества. Он чувствовал себя так, будто мог свернуть горы. Будто весь мир лежал у его ног. Он был в этом состоянии, когда зашёл в школу, чтобы забрать оставленную в шкафчике куртку. В коридорах было пусто — все уже разошлись по домам. Только в конце коридора, у выхода на задний двор, горел свет. Эйс пошёл туда, сам не зная зачем. Может быть, интуиция. Может быть, просто любопытство. Он увидел их, когда повернул за угол. Айла стояла, прислонившись спиной к стене. Её волосы рассыпались по плечам, щёки раскраснелись. Рядом с ней, слишком близко, слишком интимно, стоял Сэм. Его рука лежала на её талии. Их губы были соединены в поцелуе. Мир остановился. Эйс смотрел на них, и его сознание, усиленное наркотиками, фиксировало каждую деталь. Как Сэм наклоняет голову. Как Айла кладет руки ему на грудь. Как их дыхание смешивается. Как она закрывает глаза — те самые глаза, которые, как Эйсу казалось, смотрели только на него. — Что за хуйня здесь происходит? Его голос прозвучал чужим. Холодным. Ледяным. Они отпрянули друг от друга. Айла побледнела так, что её лицо стало почти таким же белым, как волосы Эйса. Сэм, наоборот, покраснел. Его глаза расширились, в них мелькнул страх, быстро сменившийся чем-то другим — вызовом? Злостью? — Эйс, слушай, я могу объяснить... — начал он, делая шаг вперед. — Объяснить? — Эйс рассмеялся. Смех был резким, неприятным, полным истерических ноток. — Объяснить, что ты целуешься с моей девушкой? Объяснить, что ты, сука, мой лучший друг, и ты... Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что он вдруг понял, что не знает, что сказать. Что любое слово будет недостаточным. Что он не может выразить эту боль, которая разрывает его изнутри. — Эйс, пожалуйста, — Айла шагнула к нему, протянула руку. — Это не то, что ты думаешь. Мы просто... — Просто что? — он отшатнулся от нее, как от прокаженной. — Просто решили переспать за моей спиной? Просто решили, что я идиот, который ничего не заметит? — Ничего не было! — воскликнула она, и в её голосе прозвучали слезы. — Это был один поцелуй. Один! Я... я не знаю, что на меня нашло. Прости меня, пожалуйста. — Простить? — Эйс посмотрел на неё. В его взгляде не было ничего, кроме гнева и боли. — Ты шлюха, Айла. Ты просто шлюха. Слово вылетело раньше, чем он успел подумать. Он увидел, как её лицо исказилось, как слёзы потекли по щекам. Он хотел забрать слова обратно. Хотел упасть на колени и умолять о прощении. Но наркотики в его крови пели свою песню, разжигая гнев, превращая боль в ярость. — Эйс, не надо, — Сэм попытался вмешаться. — Ты переходишь границы. — Я перехожу границы? — Эйс повернулся к нему. — Это ты перешёл границы, когда полез к моей девушке! Ты мне как брат был, Сэм. А теперь... теперь ты для меня никто. Ты слышишь? Никто! Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Он слышал, как Айла зовет его, как Сэм что-то кричит вслед. Но он не останавливался. Он не мог. Если бы он остановился, он бы сломался. Он бы упал на колени и разрыдался. А он не мог себе этого позволить. Не сейчас. Не перед ними. Он вышел из школы. Воздух был прохладным, вечерним. Эйс сделал несколько шагов и остановился, прислонившись к стене здания. Его тело дрожало. Внутри все кипело — гнев, боль, унижение, желание убить, желание умереть. Он достал из кармана маленький пакетик — то, что осталось от "льда". Сэм дал ему немного с собой. Он высыпал содержимое на ладонь, не задумываясь, не раздумывая, и проглотил. Потом ещё. И ещё. Через несколько минут мир стал мягче. Боль отступила, сменившись странной, пугающей пустотой. Ему было все равно. На Айлу. На Сэма. На себя. Он побрел домой. Ноги несли его почти на автопилоте, потому что если бы он думал о каждом шаге, он бы упал. Дома было темно. Прислуга уже ушла, отец, наверное, в кабинете. Эйс хотел проскользнуть к себе незамеченным, как делал это уже много раз. Но не успел. — Эйс? Голос Зои раздался из гостиной. Она сидела на диване, с телефоном в руках, и смотрела на него. Её глаза были широко раскрыты, в них читалось беспокойство. — Ты в порядке? — спросила она, поднимаясь. — Ты выглядишь... — Я в порядке, — буркнул он, пытаясь пройти мимо. Но Зои была быстрее. Она схватила его за руку, и он дёрнулся, пытаясь вырваться. Его зрачки были расширены так, что радужка почти исчезла. Он был бледен, как смерть, и весь дрожал. — Ты под кайфом, — сказала она не вопросом, а утверждением. — Боже, Эйс, ты снова... — Отвали, Зои, — он вырвал руку. — Это не твоё дело. — Не мое дело? — её голос дрогнул. — Ты мой брат, Эйс. Ты разрушаешь себя, а я должна смотреть и молчать? — Да, — сказал он, и в его голосе не было ничего, кроме усталости. — Просто молчи. Он пошел наверх, оставив её стоять в гостиной. Он слышал, как она плачет, и это было хуже всего. Потому что он знал, что она плачет из-за него. Потому что он делал больно тем, кого любил. Потому что он не мог остановиться. В своей комнате он закрыл дверь, упал на кровать и уставился в потолок. Действие наркотиков нарастало, и мир вокруг него превратился в размытое, пульсирующее пятно. Он не мог думать. Не хотел думать. Он не знал, сколько времени прошло. Может, час. Может, три. В какой-то момент дверь открылась, и в комнату вошёл отец. Марк Нокс стоял на пороге, его лицо было искажено гневом. За его спиной, всхлипывая, стояла Зои. — Что это за херня? — голос отца был низким, вибрирующим от ярости. — Ты опять накурился? Опять принимаешь эту дрянь? — Не твоё дело, — пробормотал Эйс, даже не поворачивая головы. — Не моё дело? — отец подошел к кровати, схватил его за плечо и дернул вверх. — Ты мой сын, Эйс. Пока ты живёшь в моем доме и носишь мою фамилию, все, что ты делаешь, — моё дело! — Отвали, — Эйс попытался оттолкнуть его, но его руки были слабыми, непослушными. — Ты не имеешь права... — Я имею право! — отец замахнулся и ударил его. Удар пришелся в скулу, и Эйс отлетел обратно на кровать. — Я имею право, потому что ты — позорище! Ты — никчемный, слабый, жалкий... — Не трогай его! — закричала Зои, пытаясь оттащить отца. — Ты сделаешь только хуже! — Хуже уже некуда! — отец оттолкнул её. — Посмотри на него! Он похож на человека? Он похож на моего сына? Эйс лежал на кровати, чувствуя, как кровь течёт из разбитой губы. Он не плакал. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты. — Завтра же ты едешь в больницу, — сказал отец, тяжело дыша. — Я договорюсь. Тебя положат в закрытое отделение. Будешь там лечиться, пока не придешь в себя. — Нет, — прошептал Эйс. — Только не в больницу. Я не хочу. — А кто тебя спрашивает? — отец наклонился к нему, и в его глазах было что-то, чего Эйс никогда раньше не видел. Страх. Настоящий, живой страх. — Я не позволю тебе убить себя, Эйс. Ты меня слышишь? Я не позволю. Эйс хотел возразить, но не смог. Наркотики наконец взяли своё, и он провалился в темноту. Он почти ничего не помнил из того, что было на следующий день. Он помнил, как его разбудили. Как отец и Зои стояли над ним. Как он пытался сопротивляться, когда приехала машина. Как его увозили, а он кричал и ругался, пока охранники держали его. Потом была больница. Белые стены. Белые халаты. Белые простыни. Белый, белый, белый цвет, который напоминал ему о том, кем он был. Альбинос. Белый. Пустой. Первые дни были адом. Ломка. Он не знал, что это так больно. Его тело выкручивало, ломало, разрывало на части. Он кричал, плакал, умолял дать ему хоть что-нибудь, хоть маленькую дозу, хоть чуть-чуть, чтобы заглушить эту боль. Ему отказывали. Он ненавидел врачей. Ненавидел отца. Ненавидел Зои. Ненавидел себя. Он не мог спать. Не мог есть. Не мог думать ни о чём, кроме наркотиков. Каждый день был битвой. Каждый час — пыткой. Но постепенно, очень постепенно, боль начала утихать. Он начал замечать, как свет падает на белые стены его палаты. Как шумит вентиляция. Как медсестры улыбаются ему, когда приносят еду. Как психолог, пожилой мужчина с добрыми глазами, терпеливо слушает его, когда он говорит. Он не хотел говорить. Но ему не оставили выбора. Он рассказывал о школе. Об отце. О матери, которая бросила его. О том, как его били. О том, как он хотел быть сильным. О том, как стал слабым. О том, как наркотики помогали ему не чувствовать. — А что ты чувствуешь сейчас? — спросил его однажды психолог. Эйс задумался. Он не знал. Он чувствовал пустоту. Но, может быть, это было лучше, чем боль? — Ничего, — ответил он. — Это нормально, — сказал психолог. — Пустота — это начало. Из пустоты можно построить что-то новое. Если, конечно, ты этого захочешь. Эйс не знал, хочет ли он. Но он знал, что другого выхода у него нет. Он не мог вернуться к той жизни. Не мог снова стать тем, кем был. Он начал учиться заново. Сначала просто читать — книги, которые ему приносила Зои. Потом решать задачи — по математике, по физике. Потом готовиться к экзаменам, которые он пропустил. Оказалось, что его мозг не забыл, как учиться. Он просто... отключился. А теперь включался снова, медленно, неуверенно, но настойчиво. Через полгода его выписали. Он вышел из больницы другим человеком. Не потому, что исцелился. А потому, что понял, уже в который раз: никто не спасет его, кроме него самого. Никто. Отец встретил его у входа. Стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на него. В его глазах не было гнева. Была... усталость. И что-то еще. Что-то, похожее на гордость. — Ты справился, — сказал он. Не спросил. Сказал. — Да, — кивнул Эйс. — Я справился. Он не обнял отца. Между ними все ещё была пропасть. Но она стала чуть меньше. И, может быть, когда-нибудь они смогут её преодолеть. Эйс вернулся в школу. Он наверстал пропущенное за несколько месяцев. Учителя были удивлены — тот самый Эйс Нокс, который считался безнадёжным, вдруг начал показывать результаты. Он сдал экзамены, поступил в выпускной класс, и даже начал получать хорошие оценки. Он больше не курил. Не пил. Не принимал наркотики. Он боялся их. Не потому, что они могли убить его — он знал, что могут. А потому, что они могли вернуть его туда. В ту пустоту, из которой он только что выбрался. Он думал об Айле. О Сэме. Иногда, по ночам, когда не мог уснуть. Но боль уже не была такой острой. Она стала тупой, ноющей, привычной. Как старый шрам, который чешется перед дождем. Он не пытался их найти. Не писал. Не звонил. Он знал, что некоторые вещи нельзя починить. Некоторые мосты сожжены навсегда. Он сосредоточился на учебе. На будущем. На том, кем он хочет стать. Отец больше не давил на него. Не требовал быть идеальным. Они почти не разговаривали, но в их молчании было что-то новое — уважение. Или, может быть, просто принятие. Эйс знал, что он не идеален. Что он сломан. Что он никогда не будет таким, как все. Но, может быть, это было и не нужно. Может быть, его путь был другим. Более трудным. Более тёмным. Но он шёл по нему. И он не собирался останавливаться. В семнадцать лет он окончил школу с хорошими оценками. В восемнадцать — поступил в академию, о которой мечтал. В девятнадцать — стал агентом. Но это уже другая история. А пока, стоя на пороге больницы, глядя в серое небо над Лос-Анджелесом, Эйс Нокс чувствовал только одно: он жив. Он выжил. И, может быть, это было самым главным.

Продолжение следует...~♡