Прямое попадание

꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚

Дождь шёл уже несколько часов. Он лил сплошной стеной, превращая лесную тропу в грязное месиво, смывая листья с веток и наполняя воздух тяжёлым, влажным запахом прелой земли и мокрой коры. Небо было низким, серым, почти чёрным в той его части, где солнце уже давно сдалось и ушло за горизонт. Капли барабанили по листьям, по веткам, по земле, создавая бесконечный, монотонный ритм, который заглушал все остальные звуки. Кроме одного. — Пожалуйста... пожалуйста, не надо... — голос был слабым, прерывистым, полным ужаса и мольбы. Он срывался на хрип, тонул в шуме дождя, но всё равно был слышен. Слишком хорошо слышен. — Я сделаю всё, что хочешь... только не... Он не слушал. Он давно перестал слушать. Её слова были пустым звуком, не имеющим значения. Как шум дождя. Как шелест листьев. Как стук собственного сердца, ровный и спокойный, не ускорившийся ни на удар. Он стоял над ней, смотрел вниз, и на его губах играла улыбка. Тонкая, почти незаметная, но от этого не менее страшная. Он не чувствовал холода, хотя вода уже промочила его до нитки. Не чувствовал усталости, хотя шёл по лесу больше часа. Не чувствовал ничего, кроме одного — того самого чувства, которое разгоралось в груди, разливалось по венам, пьянило сильнее любого вина. Власть. Абсолютная, безграничная власть над жизнью и смертью. Над тем, кто посмел его предать. Она лежала на мокрой земле, прижатая к корням старого дуба. Её платье было разорвано, волосы слиплись в грязные пряди, лицо было бледным, почти белым на фоне тёмной земли. Глаза, огромные, полные ужаса, смотрели на него, и в них не было ничего, кроме мольбы. Она не пыталась бежать — не могла. После того как он свернул шею тому парню, её ноги отказались слушаться. Она просто сидела на земле, сжимаясь в комок, и смотрела на него, как кролик на удава. — Ты думала, я не узнаю? — его голос был тихим, почти ласковым. Он опустился на корточки рядом с ней, и она вздрогнула, отшатнулась, вжалась спиной в шершавую кору. — Думала, я такой дурак, что поверю в твою учёбу? В твой университет? В твои "я приеду позже"? — Нет, я... — она попыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. Её губы дрожали, слёзы смешивались с дождём, и он видел, как она борется с собой, пытаясь взять себя в руки. — Это не то, что ты думаешь... он просто друг... — Друг? — он рассмеялся. Смех был тихим, почти беззвучным, но в нём было столько всего, что она зажмурилась, будто от удара. — Ты целовалась с другом? Держалась за руку с другом? Смотрела на него так? Он наклонился ближе, и она почувствовала его дыхание на своей щеке — горячее, прерывистое, полное бешенства. — Я видел всё, Сара. Каждое прикосновение. Каждый взгляд. Ты думала, я не замечу? Не пойму, почему ты так настойчиво отказываешься ехать со мной? Почему родители уговаривают, а ты упрямишься? — Потому что я хочу закончить учёбу! — выкрикнула она, и в её голосе на секунду прорезалась прежняя твёрдость. — Я честно хотела приехать потом, после... после всего... — Ты нагло мне врёшь, — он схватил её за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Его пальцы впились в кожу, оставляя красные следы. — Ты никогда бы не приехала. Ты бы осталась здесь. С ним. С этим... Он не договорил. Отпустил её, встал, отошёл на шаг. Руки дрожали. Не от холода. От того, что внутри него кипело, бурлило, требовало выхода. Она смотрела на него, и в её глазах мелькнула надежда. Может быть, он уйдёт? Может быть, одумается? Может быть, поймёт, что это была ошибка? — Я люблю тебя, — прошептала она. — Правда. И я... — Не надо, — он поднял руку, заставляя её замолчать. — Не надо лгать. Он достал нож. Лезвие блеснуло в сумерках, отражая последние проблески уходящего дня. Она вскрикнула, попыталась отползти, но корни дерева держали её, как тиски. — Ты обещала, — сказал он, и его голос был спокойным. Слишком спокойным. — Ты обещала, что будешь со мной. Что дождёшься. Что не предашь. А ты... Он шагнул к ней. Она закричала. Крик был громким, пронзительным, но дождь заглушил его, растворил в своём бесконечном шуме. Первый удар. Нож вошёл в плечо, легко, как в масло. Кровь брызнула тёплой струёй, смешиваясь с холодной водой. Она закричала снова, но он уже не слышал. Он смотрел на кровь, на то, как она растекается по мокрой ткани, и чувствовал... облегчение. — Ты обещала, — повторил он, вынимая нож. — Ты обещала. Второй удар. Теперь в живот. Она согнулась, захрипела, её руки беспомощно упали на колени. Она пыталась что-то сказать, но из горла вырывалось только бульканье. Он улыбнулся. Улыбка была странной — в ней смешались боль и восторг, страсть и жестокость. Он наслаждался этим моментом. Наслаждался тем, что она наконец-то поняла. Что она больше не сможет лгать. Не сможет предавать. Никогда. Третий удар. В бок, туда, где рёбра расходятся, оставляя незащищённое место. Она дёрнулась, её глаза расширились, в них появилось что-то новое — не страх, а понимание. Понимание того, что это конец. Что она не выйдет из этого леса. Четвёртый удар. Она уже не кричала. Только хрипела, глотая воздух, который не хотел входить в лёгкие. Её тело билось в агонии, но он держал её, не давая упасть. — Заслужила, — прошептал он, и в его голосе было удовлетворение. — Ты заслужила. Он смотрел на её лицо, на то, как жизнь уходит из него, как глаза становятся стеклянными, как губы перестают шевелиться. И улыбался. Улыбался, пока последняя искра не погасла, пока тело не обмякло в его руках, став тяжёлым и ненужным. Потом он поднялся. Посмотрел на свои руки — они были в крови. На одежду — она промокла и почернела от грязи и крови. На лицо — он чувствовал её вкус на губах. — Заслужила, — сказал он ещё раз, но теперь в его голосе не было торжества. Была пустота. Дождь всё шёл. Он смывал кровь с его рук, с его одежды, с его лица. Он смывал следы, оставляя только грязь и воду. Лес молчал. Только ветер шумел в кронах, да где-то далеко кричала птица. Он постоял ещё немного, глядя на то, что осталось от неё. Потом повернулся и пошёл прочь, оставляя тело под старым дубом, в лесу, где никто не искал. Дождь шёл ещё долго. Он смыл кровь, размыл следы, утопил крики в своём бесконечном шуме. К утру небо очистилось, выглянуло солнце, и лес снова стал тихим и спокойным. Никто не знал, что произошло здесь ночью. Никто не искал ответов. Кроме одного человека.

꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚꒷︶꒷꒥꒷‧₊˚

Шон сидел на краю кровати и смотрел на чемодан. Через четыре часа его самолёт. Москва. Новая жизнь. Новые возможности. Всё, о чём он мечтал. Он должен был радоваться. Должен был чувствовать предвкушение, волнение, нетерпение. Но вместо этого в груди была тяжёлая, давящая пустота. И одна мысль, которая не давала покоя: Сара. Она должна была лететь с ним. Должна была быть рядом, поддерживать, верить в него. Вместо этого она оставалась здесь. В этом городе. В этой жизни, которую он так хотел оставить позади. — Упрямая, — пробормотал он, закрывая чемодан. — Чёртова упрямица. Они говорили об этом сотни раз. Он уговаривал, просил, умолял. Даже её родители подключились — они были не против переезда, даже наоборот, поддерживали Шона, говорили, что это шанс, что в Москве можно найти хороший университет, что не обязательно оставаться здесь. Но Сара стояла на своём. — Я не могу бросить учёбу, — сказала она в последний раз, когда он зашёл к ней. — Я уже поступила. Я буду скучать, я буду ждать, я приеду, как только смогу. Но сейчас — нет. Он тогда разозлился. Сказал что-то резкое, потом извинился. Они помирились. Но осадок остался. Теперь, за четыре часа до вылета, этот осадок стал тяжелее. Он вдруг понял, что не может уехать, не увидев её. Не может оставить всё как есть. Ему нужно было посмотреть ей в глаза. Убедиться, что она не врёт. Что она действительно будет ждать. Он вышел из квартиры, не взяв зонта. Дождь уже начался — мелкий, противный, холодный. Он шёл быстрым шагом, почти бежал, и сердце колотилось где-то в горле. Её дом был в двадцати минутах ходьбы, но он преодолел это расстояние за десять. Он позвонил в дверь. Никто не открыл. Позвонил ещё раз. Тишина. Он достал телефон, набрал её номер. Гудки. Длинные, бесконечные гудки, которые никто не снимал. — Сука, — выругался он, убирая телефон. — Где же ты? Он обошёл дом. Заглянул в окна — темно. Никого. Родители? Он набрал номер её матери. Та ответила после третьего гудка, голос был удивлённым, немного взволнованным. — Шон? Что случилось? — Здравствуйте, — он старался, чтобы голос звучал спокойно. — Я ищу Сару. Она не дома? — Нет, она ушла часа два назад. Сказала, что погуляет. Ты же знаешь, она любит... — Да, знаю, — он перебил её, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — Спасибо. Я найду. Он сбросил вызов и замер. Где она могла быть? Не в кафе — слишком поздно. Не у подруг — они разъехались на каникулы. Не в универе — выходной. И тут он понял. Их место. Небольшая беседка в лесу на полянке, где они любили сидеть по вечерам. Где она сказала ему "да" на его предложение встречаться. Где они строили планы на будущее. Он пошёл туда, не раздумывая. Дождь усилился, превращая тропинку в грязное месиво, но он не замечал. Он почти бежал, продираясь сквозь ветки, перепрыгивая через лужи, и одна мысль стучала в голове: она там. Она точно там. Он услышал голоса, когда до поляны оставалось метров сто. Не её голос — чужой, мужской, молодой. Смех. Потом её смех — звонкий, счастливый, такой, каким он её никогда не слышал. Он замедлил шаг. Замер за деревьями, вглядываясь в просвет между ветками. Она стояла в беседке, в той самой беседке, где они сидели столько вечеров. Рядом с ней был парень. Высокий, светловолосый, в модной куртке. Он что-то говорил, она смеялась, запрокидывая голову, и её глаза блестели. Потом парень взял её за руку. Она не отняла её. Шон почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Он не мог дышать. Не мог двигаться. Он смотрел на их переплетённые пальцы и чувствовал, как мир рушится. — Это не то, что ты думаешь, — прошептал он, но никто его не слышал. — Это не то... Парень наклонился и поцеловал её. Она ответила. Шон отвернулся. Прислонился спиной к мокрому стволу и зажмурился. Внутри него всё кипело. Гнев, боль, унижение, ярость — всё смешалось в один вязкий, горячий ком, который поднимался из груди в горло, душил, не давал дышать. Он постоял так несколько секунд. Может, минуту. Может, целую вечность. Потом открыл глаза и посмотрел на беседку. Они уже уходили, держась за руки. Парень что-то говорил, она смеялась. Шон развернулся и побежал. Не знал, куда. Просто прочь. Подальше от них. Подальше от этого леса. Подальше от правды, которая разрывала его на части. Дома он снял мокрую куртку, прошёл в ванную, включил воду. Смотрел в зеркало на своё лицо — бледное, искажённое, с горящими глазами. Он не узнавал себя. Или узнавал — того, кого всегда боялся увидеть. — Она предала, — сказал он своему отражению. — Она предала. Голос был тихим, ровным. Слишком ровным. Он умылся. Вода была ледяной, но она не помогала. Жар внутри не утихал. Он снова посмотрел в зеркало. Вены на шее вздулись, пульсировали. Глаза сузились, стали тёмными, почти чёрными. — Она заслужила. Он не помнил, как достал нож. Не помнил, как надел перчатки. Он просто вдруг оказался в лесу, снова, с ножом в руке, и дождь снова лил, и ветер шумел в кронах. Он нашёл их быстро. Они сидели на скамейке у той самой беседки, обнявшись, и парень что-то шептал ей на ухо. Шон подошёл сзади. Парень не успел даже вскрикнуть — руки Шона сомкнулись на его шее, и резкое, точное движение свернуло позвонки. Тело обмякло, упало на землю. Сара вскрикнула. Отшатнулась, упала со скамейки, поползла назад, вжимаясь в землю. — Шон? — её голос был полон ужаса. — Шон, что ты... что ты делаешь? Он не ответил. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ничего, кроме тьмы. — Шон, пожалуйста... — она плакала, слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём. — Это не то, что ты думаешь... я... — Не надо, — сказал он, и его голос был тихим, почти ласковым. — Не надо лгать.

Продолжение следует...~♡