Been to hell

В воздухе улавливался запах воска, сгоревших свечей и эфирного масла сандалы. В церкви в будние дни мало посетителей и туристов, но тех трёх человек, которые разбежались по углам, достаточно. Мидория Изуку прошёл в исповедальню и стал ждать прихожанина, что сейчас на распутье и терзаем сомнениями. Он был готов выслушать любого, кто окажется по ту сторону, готов поддержать словом и присутствием. Долго ждать не пришлось: по другую сторону сетчатой перегородки тихо закрылась деревянная дверь и скрипнул стул под чужим весом. Человек всегда найдёт кому и где выговориться. Разговоры по душам с незнакомцем в баре за стаканом чего-либо. Беседы с таксистом, которого хотелось бы видеть в последний раз в жизни. “Эффект попутчика”. Плата проституткам и стриптизершам не столько за близость или желание увидеть голое женское тело, сколько желание, чтобы его выслушали. И этот список можно продолжать. И церковь списывается как нельзя лучше. Но в церковь не приходят просто выговориться, сюда приходят за ответами, за прощением, за благословением. — Я вас слушаю, — вместо приветствия мягко начал Изуку. Его голос звучал спокойно и размеренно. — Благословите меня, отче, ибо я согрешила, — послышался нерешительный женский голос. Должно быть девушка была совсем молодой. — Не знаю, как это правильно делается. Я давно не исповедовалась. Даже очень давно. Моя семья не набожная совсем, а вот я каким-то образом верую. Хоть и не всегда. Но сейчас мне это необходимо. Заскрипела половица. Она затихла и сделала вдох, собираясь то ли с духом, то ли с мыслями. Мидория слышал множество исповедей от самых разных людей. Он научился терпению и снисходительству за часы будучи собеседником. А иногда всего лишь слушателем. Отныне он знал, как передавать это ощущение через перегородку. — Бабушка со стороны матери была истинной католичкой, — после молчания продолжила девушка. — И наверное я вспомнила свои корни. Однажды я приехала к ней на летние каникулы… ну точнее меня отправили к ней. И я подслушала на рынке её разговор с соседкой. Она рассказала, что во всех Тодороки живут бесы. — Её голос надломился. Она сглотнула. — Тогда, в детстве, я не слишком смышленой была и не придала этому значения. Так и на многие годы всё как-то забылось. В один день я стала замечать, что бабушка всё-таки была права. — Тяжёлый выдох через рот. Половица снова заскрипела. — В самый разгар боя в глазах моего отца будто плескаются черти. Как бы не был силён противник, как бы сильно его не били, как бы смертельно не ранили, он продолжал стоять на ногах с гордо поднятой головой. С преступником он остановился совсем другим человеком, словно становился дьяволом во плоти. Будучи подростком я не понимала, что у него на уме или на душе… чёрт его знает как правильно… я просто слепо боялась его силы. — Вы и сейчас его боитесь? — вдруг спросил Мидория. Тишина была ему ответом. Только скрипела деревянная половица под тяжёлой обувью. Только молчание. Только тяжелое дыхание. Он уже привык к паузам. — Возможно вам станет легче, если вы признаетесь в содеянном, — мягко, но настойчиво произнес Изуку, чувствуя в разговоре нечто опасное. — Я не ищу наказания за содеянное, — ответила девушка. И голос был уверенным. Совсем не таким, каким был в начале исповеди. — Я прошу прощения за то, что скоро сделаю. — Но так нельзя. Что вы намерены совершить? Изуку подался вперед, забыв о субординации, впервые за долгое время чувствуя не пастырское сострадание, а острый, почти животный интерес. Но девушка не слышала его вопроса, так как уже встала и поспешно вышла из исповедальни. Изуку заметил только рыже-белый конский хвост, что качался из стороны в сторону, пока девушка убегала из дома Божьего. *** Шото сидела на лавочке у входа в церковь, нервно отбивая ногой чечетку. Кожа рук невыносимо чесалась то ли от третьей чашки кофе за утро, то ли от нервов. Ведь Тодороки никогда не ходила по церквям и соборам в поисках ответов. Она предпочитала разбираться сама, или с помощью пары бокалов красного или белого вина. В кармане куртки вибрировал телефон. Два раза. Пришло сообщение, но Тодороки не нужно было доставать телефон, чтобы узнать, от кого сообщение. Он писал ей всё утро, оставил два голосовых сообщения и даже позвонил, но только единожды. Она хотела ему ответить, уже нажала на экран, как останавливалась, ведь понятия не имела, что ему сказать. У Шото снова зачесались руки, она яростно водила короткими ногтями по коже, в надежде унять зуд. Кожа после расчесов красная. Она подняла голову к большим деревянным дверям церкви. Никак не могла пересилить себя, чтобы войти в дом к Богу. Смотрела на дом напротив, сжимая пальцами уже пустой стаканчик кофе. Дом такой кирпичный, такой жилой, такой… — Вы ведь дочь героя номер один – Тодороки Энджи? Тодороки повернулась к голосу и увидела молодого мужчину в чёрном строгом костюме и белой рубашке. Он улыбался одними губами. Его зеленые волосы были коротко острижены и приглажены. Они чуть ли не светились на солнце. Светились, как нимб. Символично. Он был слишком симпатичным для священника. Мягкие черты лица, изумрудного цвета глаза, пухлые губы, чистая кожа с веснушками – его лицо обязано быть на обложках журналов или мелькать на больших экранах. Это с ним она говорила неделю назад в исповедальне? У Тодороки перехватило дыхание, и она в шоке приоткрыла рот. Пальцы ещё крепче сжали станчик. И много ли в семинариях обучаются столь красивые мужчины? А все они соблюдают Целибат? Или некоторым их них Бог даёт послабление? До неё дошёл смысл сказанных мужчиной слов и она замотала головой и дёрнулась, чтобы уйти. — Всё в порядке, тайна исповеди, — мужчина опустился на лавку рядом с Шото, но не вплотную, сохраняя дистанцию. Он придерживал чёрный пиджак, и это движение показалось ей удивительно изящным для священника. — Всё сказанное останется между нами. Хоть сотню человек убейте, от меня ни одна живая душа не узнает. “Я ещё ни одного не убила”, — пронеслось в голове у Шото, но эта мысль почему-то не принесла облегчения. Было в его словах что-то двусмысленное, от чего по коже пробежал холодок, не имеющий отношения к утренней прохладе. — Как считаете это честно по отношению к другим? — вместо этого спросила Шото, опустив взгляд на свои туфли. Ногти яростно чесали, раздирали кожу предплечья. — Не знаю, но уж как есть. Между двумя молодыми людьми повисло молчание. У каждого из них было своё на уме. Тодороки боялась сказать лишнее мужчине в лицо, поэтому она решила не рисковать. — Что ж мне пора на работу, — она встала с лавки и сделала пару шагов прочь, но её остановил голос. — Раз уж вы пришли, не хотите выпить кофе? — с надеждой в голосе задал вопрос священник ей в спину. Шото не торопилась поворачиваться. — Нашей церкви пожертвовали новую кофе-машину для встреч и собраний. Я приготовлю отличный капучино, если угодно. — Спасибо, но я уже выпила свой утренний кофе, — Тодороки еле заметно сжалась, но нашла силы обернуться и выдавить из себя вежливую улыбку, сощурив глаза, — так что как-нибудь в другой раз. — Во время нашей беседы вас терзало множество мыслей, — мужчина всё старался удержать Шото и оттягивал её уход, что начинало бесить. — Может всё же согласитесь выпить со мной кофе? Кто он такой, чтобы лезть ей в душу? — Вы всем так настойчиво предлагаете кофе и свою компанию? Или только тем, кто замышляет грех? Свещенник чуть склонил голову, и солнечный свет действительно на мгновение создал вокруг его волос сияющий ореол. — Всем, кто на грани потерять собственную душу, — философски ответил он. Шото хмыкнула, чувствуя, как от его слов внутри всё сжимается. Она не хотела, чтобы кто-то видел её на грани. — Хорошего дня, отче, — улыбнулась она, выбросила пустой стаканчик в мусор и наконец ушла. *** Мидория медленным шагом направлялся на работу. Стояла слишком хорошая летняя погода, чтобы провести день в душном помещении. Хотя он любил своё дело, и ему правда нравилось по-своему помогать людям. Помогать словом божьим. В детстве он мечтал стать героем и спасать жизни своей причудой. Один своим существованием приводить в ужас преступников, вселять спокойствие невинным. А жизнь распорядилась иначе. Изуку родился без причуды. Тогда ему казалось, что это невозможно вынести, невозможно творить добро без причуды. Спустя двадцать семь лет он на своём месте. Подойдя ближе, он приметил девушку, которую видел и с которой говорил ранее. Она вновь сидела на лавке и задумчиво смотрела на дом перед собой и накручивала алую прядь на палец. Она была одета в мешковатую одежду, словно она ей не принадлежала, ибо выглядела на пару размеров больше: тёмные джинсы, чёрная толстовка с белыми надписями. Рядом лежала чёрная кепка. Мидории вдруг стало интересно: осуществила ли она задуманное или всё ещё крутила мысли в голове. Раз уж она здесь значит ещё в сомнениях и её душа не потеряна. Она ещё жива. — Вас не было видно месяц, — начал он, остановившись у девушки. Она вздрогнула от неожиданности и подняла на него взгляд. — Уже и не надеялся встретить снова. Изуку приметил на её лице ссадины, расчёсы, синяки и свежие следы ожогов на левой руке. Она Про-герой всё-таки. И да, Изуку погуглил её. Имя Тодороки Шото буквально въелось ему в сознание, как и история её семьи. Весь месяц он высматривал её среди прихожан, надеялся заметить на воскресной службе или услышать в исповедальне. — Эм, да, у меня… было много работы, — запинаясь через слово ответила она, телефон в ее кармане писнул, но она не шевельнулась. — Захотите поговорить, то я в церкви, — он направился ко входу. — Отче, ваше предложение выпить с вами кофе всё ещё в силе? Кофе-машину установили в комнате для собраний анонимных алкоголиков, выздоравливающих наркоманов, людей объединенными общей болью. Это помещение было наполнено атмосферой скорби, потери и отчаяния, но в то же время надежды, спасения и не такого туманного будущего. Мидория поставил две чашки кофе на стол, а девушка даже не двинулась. Всё продолжала смотреть перед собой. Всё так же задумчиво, в какой-то степени печально и удручённо. Она пожевала губу. — Что же у вас на уме, Тодороки-сан? — он встретился с её удивлённым взглядом. — Да, я знаю кто вы. Не сложно догадаться, когда лицо вашего отца буквально не сходит с заголовков газет, а история вашей семьи читается между строк. Шото опустила голову и съёжилась на стуле, желая спрятаться как можно глубже в себя. Изуку опустился на стул напротив и с улыбкой продолжил: — Помните о тайне исповеди. Она действует и на наш кофе, если вас это беспокоит. — Вы верите в дьявола? — наконец спросила она, помешивая кофе чайной ложечкой. — Не, как в идею, как в реальность? Верите, что он способен приобретать человеческий облик и жить среди нас? Мидория хмыкнул задумчиво и не спешил отвечать, собирая мысли вместе. — Ответить как в Библии или своим мнением? — Ответьте как ваша душа считает. Она попросила тихо, наконец поднимая на него глаза. В них была такая глубина боли, что у Изуку на мгновение перехватило дыхание. Он кивнул, собираясь с мыслями. — Когда я ещё учился в семинарии, я больше придерживался научной концепции, чем божественного писания. Всё сказанное пропускал через призму критика, изначально ко всему относился скептично, пока не проверю сам и не составлю мнение. В то время я не считал дьявола чем-то или кем-то важным. Он есть и на этом всё. Ведь само слово “Сатана” переводится как “Противник”, — Изуку встретился с ней взглядом. — А это значит, если есть Бог, то есть и Дьявол, добро и зло, хорошее и плохое, за и против. Даже у света есть тьма. У всего есть обратная сторона. — Он замолк на мгновение, чтобы перевести дыхание, а Шото не отводила от него глаза. Она старалась запомнить каждое его слово. Пенка капучино постепенно оседала. — После того как люди просчитали “Божественную комедию” Данте, они толпами побежали в церкви замаливать свои грехи, дабы не повторить участь тех несчастных. Это я к тому, что иногда сама идея Дьявола из Ада путает карты и не даёт увидеть полной картины. — И как тогда быть? — дрожащими губами спросила Тодороки, так и не притронувшись к кофе, который уже успел остыть. — Я слишком молод, чтобы знать ответ. — Как и я, — просто проговорила она и смотрела на свои пальцы, на свежие шрамы и ожоги. — Одно я могу сказать точно: человек, который творит зло ради зла, безо всякой на то причины, и есть Дьявол во плоти. — И что же мне тогда делать, Отче? *** Утром милая старушка принесла Мидории килограмм сочнейших красных яблок из собственного сада. Он не мог не улыбнуться и поблагодарить её за столь приятное угощение. Пожертвования церкви бывают совершенно разными. Прихожанин старается отблагодарить, чем может. Изуку подошел к столу и стал развязывать пакет, чтобы выложить фрукты на стол для всех, как услышал два голоса. Окно было открыто настежь. — …да подожди ты! — разрезал тишину мужской голос, от которого Изуку вздрогнул. Одно яблоко покатилось и упало на пол. — Кацуки, не ори, пожалуйста, на всю улицу. Мидория поддался любопытству и осторожно подкрался к окну, притаился у стены. Он всматривался между ветвей густого клена, пока не увидел Шото. Напротив неё возвышался мужчина. Высокий, плотно сложенный, с широкими плечами, которые, казалось, могли выдержать вес целого мира. Короткие светлые волосы ерошил ветер, а в каждой линии его напряжённого тела читалась такая мощь, что прохожие невольно обходили их стороной. Изуку замер на месте, прислушиваясь. — Я никуда не пойду, пока ты не объяснишь, какого хрена происходит! — тот, кого Шото назвала Кацуки, сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. — Ты неделю на мои звонки не отвечаешь, два дня назад из агентства ушла посреди смены, сорвала патруль, а вчера, мать твою, на задании чуть не подставилась под удар! Что с тобой твориться? Изуку моргнул, вглядываясь в черты лица мужчины. Да, сомнений не оставалось. Перед ним Бакуго Кацуки. Про-герой Динамайт. То же хищное выражение, те же резкие движения, та же взрывная энергия, которая чувствовалась даже на расстоянии. Про-герой, гремящий на всю страну, смотрел сейчас на Тодороки Шото с таким выражением лица, какого Изуку не видел ни на одной фотографии в газетах. Встревоженным. Озабоченным. Почти отчаянным. — Со мной всё нормально, не строй из себя моего спасителя, — отрезала Шото, отступая. Но он снова шагнул к ней. Они напоминали странный, трагический танец: она отстранялась, он приближался. Стена, которую она возводила, и таран, которым он пытался её проломить. На лице Бакуго проступило выражение, которое Изуку не ожидал увидеть у этого человека: растерянность пополам с болью. — Шото, мы же не чужие друг другу, — в его голосе больше не было злости. Только отчаянье, приправленное бессилием. — Я же вижу, что ты сама не своя. Думаешь, я слепой? Думаешь, мне плевать? Прошу тебя, поговори со мной. Не убегай от меня. Шото замерла. На секунду Изуку показалось, что её лед дал трещину. Что она сейчас сломается, упадёт в его объятия и расскажет всё. О холоде. О тяжести на душе. О том, что замышляет. Рука мужчины метнулась к забинтованному запястью Шото. Она отдёрнула её так резко, словно прикосновение обжигало. Прижала руку к груди. — Нет, — голос Шото звучал глухо, в нём чувствовался холод. — Кацуки, пожалуйста, уходи. Не вмешивайся. Это не твоё дело. — Не моё? — Бакуго повысил голос, но тут же с усилием сбавил тон, будто прикусил язык. — Ты моя… мы напарники, чёрт возьми! — Не ругайся возле церкви. Она поглубже закуталась в куртку, спрятала нижнюю часть лица в воротнике и развернулась, чтобы уйти. Но мужчина резко двинулся и оббежал ее, оказавшись перед её лицом снова. — Я боюсь за тебя. Изуку показалось, что в этих словах было больше, чем просто забота напарника. — Иди домой, Кацуки, — устало произнесла она, отворачивая голову. — Правда. Иди. Со мной всё в порядке. — Врёшь, — выплюнул Бакуго. Но руку больше не тянул. — Так же как ты врёшь мне о своих синяках и ожогах. Шото ничего не ответила. Она просто повела плечами, обошла его и пошла прочь. Быстрым шагом, почти бегом. Бакуго остался стоять на месте, сжимая и разжимая кулаки. В его алых глазах, устремлённых вслед удаляющейся фигуре, читалась такая буря чувств, что Изуку на миг стало неловко за то, что он стал свидетелем этой сцены. Неловко? Или... любопытно? Потом парень достал пачку сигарет из кармана джинс, закурил одну и тяжело выдохнул сизый дым в ту сторону, куда ушла Шото. Зажав сигарету в зубах, Бакуго повернулся к массивным деревянным дверям, рассматривал старую резьбу. В его позе не было ни смирения, ни благоговения. Скорее настороженность зверя, заходящего на чужую территорию. Он нахмурил брови, его губы беззвучно двигались. Изуку отошёл от окна, поправил воротничок и вышел в основной зал. Яблоко так и осталось лежать на полу. В будние дни в церкви мало посетителей. Горстка туристов рассыпались по залу, эхом разносились звуки затвора фотоаппаратов. Изуку заметил его у свечей. Бакуго не молился. Просто смотрел на огоньки, сжимая в кармане, наверное, пачку сигарет. Широкие плечи были напряжены, светлые волосы взлохмачены. От него пахло сигаретным дымом. Изуку подошёл не сразу. Дал ему минуту, две. Просто стоял в тени колонны и наблюдал. Потом сделал шаг вперёд, и его шаги эхом разнеслись под высокими сводами. Бакуго дёрнулся, обернулся. В его глазах мелькнул испуг, а следом – глухая злость пополам с подозрением. Он поджал губы. Изуку остановился на почтительном расстоянии, сложив руки перед собой. — Добрый день, я могу чем-нибудь помочь? Бакуго открыл было рот, но ничего не ответил. Отвернулся обратно к свечам. Длинные тени плясали на его лице, делая черты резче, старше. Под глазами залегли тёмные тени. — Я не знаю можете ли, — произнес он, не глядя. — Вы её друг, не так ли? Бакуго горько усмехнулся и опустил голову, закрыв глаза. — Может и друг, — он вытер ладонью рот. — Я уже понятия не имею, кто я для неё. Друг, парень или просто идиот, который без ума от нее и носится за ней, как собачёнка. Изуку выдержал паузу. Секунду, другую. Он наблюдал за тем, как Кацуки снова поднял глаза к свечам. — Кажется я в шаге от того, чтобы её потерять навсегда, — он впился зубами в нижнюю губу. — Когда она в моих руках, всё, о чём я могу думать, – я её теряю. И я не знаю, как это остановить. На заданиях лезет под пули, под причуды, под всё, что может убить. Мы напарники уже много лет. Я знаю её лучше, чем кто-либо. Но сейчас я смотрю на неё и не узнаю. Что же мне делать? Как мне её спасти? Он замолчал. Сжал кулаки так, что костяшки побелели. Изуку видел, как дрожит его губа. — Вы её любите, — тихо сказал он. Это не было вопросом. Бакуго замер. На мгновение в его глазах мелькнуло нечто похожее на страх. Его глаза блестели в мягком свете свечей. — Только вот она меня нет, — обреченно проговорил он. — Стоит мне приблизиться, прижать к себе, она отталкивает меня. И сил не жалеет. — Она боится за вас также, как и вы за неё. Изуку успел пожалеть, что произнес последние слова, ведь он себя невольно выдал. Но Бакуго даже бровью не повёл: как наблюдал за свечами, так и остался неподвижен. — Она – хорошая девушка. Даже слишком. Чёрт его знает, как такое совершенство могло получиться у такого ублюдка, как он, — Бакуго осёкся и поднял голову к распятому Иисусу. — Прошу прощения… — Всё нормально, — встрял Мидория. — Он понимает, что это не со зла, а от большой любви. — Любви, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Чего же я боюсь больше: того, что мне позвонят и скажут, что её больше нет или, что она кого-то убила? Он медленно повернул голову и встретился с удивленным взглядом Изуку. В полумраке церкви его алые глаза горели почти так же ярко, как свечи. — Вы ведь тоже это чувствуете? — продолжал в глаза Кацуки. — Нет у меня слов, чтобы объяснить, как и что. Чутьё орёт – и всё. Мидория не мог произнести вслух, что ощущал то же самое. Что еще при первой их встрече Тодороки между строк – интонацией – сообщила свои намерения. Сообщила, чтобы её остановили? Отговорили? Мидория так же, как и Бакуго, боится за Тодороки: что убийством она обречет свою душу на вечные муки в аду. Мидория только поджал губы и вздохнул, потом перевёл взгляд на свечи. Огоньки дрожали, отражаясь в его зелёных глазах.