Been to hell

На этот раз Шото нашла его. Изуку, склонив голову и сложив ладони, молился у распятого Христа. Его тихо и нерешительно позвали. — Отче. Он обернулся. Девушка стояла у скамей. Вид у нее был ещё хуже прежнего: живого места на ней с каждым визитом оставалось всё меньше и меньше. Бинты на руках сменили пластыри, кое-где уже отклеившиеся по краям. Под левым глазом красовалась свежая ссадина, который тональный крем скрывал лишь отчасти. Шею прятал высокий воротник куртки, но Изуку заметил край бинта, выглядывающий из-под ткани. Она выглядела так, будто каждый день сражалась с целой армией. И проигрывала. — Когда будете говорить с ним сегодня, упомяните, пожалуйста, меня. Ну хоть вскользь. По-моему, он успел про меня забыть, — голос Шото звучал хрипло, будто она долго молчала или, наоборот, много кричала. — Он ни про кого не забывает. Девушка опустилась на скамью. Похоже молчание было для неё привычным занятием. К чему это молчание? О чем она молчала? Может, если откроет рот, то скажет что-то лишнее? Проговорится? И тогда её будет легче остановить? Или ей просто нечего сказать? Ему было знакомо это состояние: когда внутри так много всего, что слова застревают в горле, не в силах пробиться наружу. — Он ведь приходил к вам. Изуку приподнял брови в безмолвном вопросе. Девушка облизнула сухие губы и продолжила: — Светловолосый парень. Бакуго. От его одежды знакомо пахло сандалом. Изуку внутренне улыбнулся. Она заметила. Даже в таком состоянии, даже будучи погружённой в свои кошмары, она заметила запах. Значит, не всё потеряно. Значит у них обоих не всё потеряно. — Да, он был здесь, — священник сделал пару шагов навстречу скамьям, не желая нарушать покой церкви. А с Шото ему особенно хотелось поговорить. Он опустился на скамью на ряд ближе от неё. — Он не верит во все это, — она повела рукой в сторону свечей и фреск. — Считает чушью, но раз уж такой, как он был здесь… Она не закончила своё предложение. Просто покачала головой и прикрыла глаза. Уголок её рта скривился в горькой усмешке. Изуку видел, как едва заметно дрожат её ресницы. Она сдерживалась изо всех сил. — Я беспокоился за вас. Думал, что вы совершаете глупости после нашей беседы с кофе. — Я ничего не сделала, — стальным голосом ответила она, глядя перед собой. — Всё ещё. — Звучит зловещее. — Не делайте из меня чудовище, Отче. То, что я хочу сделать, пойдёт на благо всех. — К сожалению, не нам решать, что будет благом для всех, — не выдержал Изуку и перебил её. Получилось грубее. Девушка тяжело вздохнула. Так вздыхают люди, несущие непосильную ношу. Она положила предплечья на спинку впереди стоящих скамей и, приблизившись, заговорила медленно. — Знаете, как мою семью называют за глаза? Адская семейка Тодороки, — она усмехнулась, но в усмешке не было веселья, только стыд. — Словно намекают, что мы уже давным-давно в аду. Варимся в адском котле. — Её руки зачесались. — Я считала отца главным злом нашей семьи. Рассадником горя, отчаяния и боли. Вот только пару месяцев назад объявился мой старший брат, которого мы благополучно похоронили двадцать лет назад. Оказывается, он живее всех живых. Вот он и есть дьявол во плоти. — Следующие слова она произнесла ещё тише, так что Изуку пришлось податься навстречу, чтобы расслышать: — Отче, он убивает все эти годы. Только Бог знает, скольких он прикончил за это время. — К чему это вы? — только и мог выдавить из себя Изуку и нахмурился. Изуку почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он слышал много страшных исповедей: о насилии, о предательстве, о смерти. Но сейчас всё ощущалось иначе. — Со мной в детстве случилось несчастье, — Шото провела пальцами по шраму вокруг левого глаза. — Раньше я считала это замыслым Божьим. — А сейчас? — А сейчас я не уверена, но… Он ведь каждого из нас сотворил для чего-то, ведь так? Должно же быть предназначение. Может именно я обязана его остановить. Изуку встретился с ней глазами. Шото поджала губы и сглотнула. — Тодороки, послушайте, — Изуку позволил себе и прикоснулся к руке девушки. Рука под его пальцами была ледяной, несмотря на жару за стенами церкви. — Суд и месть лучше оставить Господу, особенно когда убийство не в вашей крови. — С чего вы взяли? — С того, что иначе мы тут бы не говорили, — он сжал её руку. — Знаю, что если убью его, то обреку свою душу на вечность в аду. Ад похуже моей семьи, но… оставшись в стороне, не сумев спасти людей я… — Есть разница между убийством и бездействием. Между ними пропасть. Зло другого не делает, вас хорошей. Праведник должен противостоять злу, — он снова сильнее сжал её руку и приблизился. — Пойдя на убийство, пусть даже во благо других, вы не столько проклянете свою душу, сколько обречете на страдания своих близких, друзей и любимого. — Изуку заметил, как на последнеи его слове что-то в ее взгляде дрогнуло. — Мне кажется, что вы приходите сюда из раза в раз не потому, что вы терзаемы сомнениями самого убийства, потому что ищите причины этого не делать. Шото замерла. Не дышала. Не моргала. Смотрела на него так, будто он только что прочитал самую сокровенную тайну, которую она прятала даже от себя. А потом её разноцветные глаза наполнились слезами. — Если вы его убьёте, вы станете такой же, как и он. Вы лишь займёте его место. Слёзы текли по щекам, падали на толстовку, оставляя тёмные пятна на синей ткани. Шото даже не пыталась их вытереть. — Нет, — она отчаянно мотала головой, её цветные волосы прилипали к лицу. — Я не хочу, чтобы он видел во мне убийцу. Я не хочу, чтобы он боялся меня. Чтобы ненавидел. Где-то в глубине церкви заиграл орган. Вечерняя служба начиналась. А Изуку думал о том, что самые жестокие битвы происходят не на полях сражений, а в человеческих сердцах. *** Новость пришла ранним утром, когда Изуку сидел за столом в своей маленькой уютной квартирке. Он не включал телевизор, предпочитал тишину и молитву. Но телефон вдруг завибрировал раз за разом, и он машинально взял его в руки. Кружка с кофе так и замерла у губ. Лента новостей пестрела заголовками. «Громкое задержание: Тойя Тодороки, он же Даби, считавшийся погибшим, наконец арестован!» «Эксклюзив: Про-герои Шото и Динамайт провели операцию по задержанию предполагаемого серийного убийцы» «Брат против сестры: детали шокирующего дела семьи Тодороки» Изуку читал, и с каждым предложением дыхание становилось всё глубже, а на душе – светлее и спокойнее. Он почувствовал, как губы растягиваются в улыбку. Кружка опустилась на стол. «По данным полиции, Тойя Тодороки, старший сын героя номер один, объявлен мёртвым двадцать лет назад. В течение всего этого времени он совершал преступления под чужими именами. Задержание произошло при участии его сестры, Про-героя Тодороки Шото, и её напарника Бакуго Кацуки. Преступник оказал сопротивления. Пожар на месте был немедленно ликвидирован, никто не пострадал. По неподтверждённым данным, решающую роль сыграли показания самой Шото Тодороки, которая обратилась в комиссию по этике несколько недель назад». Фотографии с места событий: разбитые окна, сгорвшее здание, кордоны полиции, и Шото. Она стояла прямо, в грязном от сажи геройском костюме. На запястьях лоскутами свисали бинты. Опаленные волосы скрывали лицо. Рядом с ней Бакуго, напряжённый, смотревший не в камеры, а на неё. Изуку читал статью, и с каждой строчкой внутри разливалось странное тепло. Дочитав, он отложил телефон, подошёл к окну и долго смотрел на клён, вспоминая каждый разговор с Шото. Потом перевёл взгляд на небо и тихо выдохнул: — Слава Богу, — прошептал он одними губами. И перекрестился. *** Изуку узнал их шаги ещё до того, как увидел. Тяжёлая, уверенная поступь Бакуго и лёгкая, почти неслышная – Шото. Он стоял у подсвечников, поправляя догоревшие свечи, когда они вошли. Шото остановилась у входа, словно собираясь с духом. Бакуго встал чуть позади, словно прикрывая её тыл. Потом она сделала шаг. Второй. Третий. Изуку обернулся. Она была в обычной одежде. Джинсы, лёгкая блузка, волосы распущены и волнами падали на плечи. Синяки и ссадины сошли, пластырей не было. Под глазами всё ещё тени, но взгляд совсем живой. На щеках румянец. На губах розовый блеск. — Отче, — тихо сказала она, останавливаясь в паре метров. — Тодороки, — кивнул Изуку. Она посмотрела на Бакуго. Тот коротко дёрнул подбродком, как бы сообщая, что он здесь, но пока тут постоит. Шото перевела взгляд обратно на Изуку. — Я пришла сказать спасибо. Голос её дрогнул, но она справилась. И впервые искренне улыбнулась. В её разноцветных глазах не было слёз. Не было боли. Не было той ледяной пустоты, что он видел раньше. Изуку кивнул, и в уголках его глаз собрались морщинки. Он улыбался той особенной улыбкой, которой улыбаются, когда внутри слишком много чувств, чтобы выразить их словами. Шото протянула руку ему в благодарности. Изуку принял и пожал в ответ. И тут Бакуго шагнул вперёд. Он подошёл к Изуку. Медленно, глядя прямо в глаза. В его взгляде не было обычной агрессии или вызова. Он остановился в полушаге, смотрел с минуту, а после тоже протянул руку. Изуку посмотрел на эту руку: широкую ладонь, мозоли, шрамы на костяшках, въевшуюся копоть взрывчатки. Руку человека, который умел только крушить. И который нашёл в себе силы быть нежным. Он пожал её. Крепко. Коротко. По-мужски. Бакуго не сказал ни слова. Только сжал челюсть и коротко кивнул. В его алых глазах на секунду мелькнуло что-то, похожее на благодарность. Или уважение. Самое большее, на что он был способен. Мидории Изуку только на следующий день получит чек на шестизначную сумму в виде пожертвований церкви. И ещё завтра у деревянных дверей остановится фургон и курьер сообщит, что церкви пожертвован годовой запас кофе различных сортов. Молодой курьер передаст белый конверт, в котором Шото попросит Изуку помолиться за спасение души её брата. Но это произойдет завтра, а сегодня Изуку с благоговейной улыбкой провожал взглядом двух молодых людей, которые вышли сквозь деревянные двери, взявшись за руки. Почему-то ему хотелось верить, что они встретятся вновь.