Чувство безопасности

Ночь выдалась особенно тёмной. Я слышал, как метель била ветками старых деревьев о стекло. Кончики пальцев были по-мертвецки холодными. В груди была боль, которая усиливалась при каждом вздохе, из-за чего дышать приходилось с предельной осторожностью. Та медсестра — кажется, её звали Дорис — пару раз вкалывала мне обезболивающее, но оно было слишком слабым для моих ран. Ломило всё тело, но та боль в рёбрах была особенно противной. От препаратов клонило в сон. Интересно, сколько сейчас времени? На севере темнело так быстро, что я не мог отследить, какая сейчас часть суток. Задумался об обитателях этого места, я ведь видел только двоих девушек, но не могут же они быть тут вдвоём? По словам отца, женщинам вообще в армии нет места, хотя часто он говорил и другое. Возгласы вроде «Люди все равны вне зависимости от пола. Мы все должны работать на благо будущего!» я слышал чуть реже — на различных мероприятиях и в газетах. На подобных противоречиях я часто ловил отца и его коллег. Бледный мужчина, которого я вспоминал совсем недавно, снова всплыл в моей памяти. Он тоже часто говорил несвязанные друг с другом вещи и был куда страннее отца. Мне было жаль мальчонку. Каким же хорошим, хоть и вредным, ребёнком он был — никогда бы не подумал, что он сын этого чудака! Мальчик был умён, владел математикой, много читал, знал другие языки и часами говорил про химию. Я чувствовал себя уродцем рядом с ним, да и не только с ним, а со всеми. Везде я был хуже остальных. Со временем пришлось смириться со своей внешностью и глупостью, хоть я и всё ещё не считал себя красивым или одарённым. Знаете, это сродни тому, как переживать о чём-то так долго, что просто устаёшь от этого. Ну да, я плох, и что с того? «Что с тобой не так?! Почему ты не можешь быть как другие дети?! Убить тебя мало!» — прозвучал вдруг мужской голос в голове, но вдруг я понял, что мне это безразлично. Слыша это множество раз ещё в детстве, выработалось нечто вроде иммунитета. Под эти речи в голове я и уснул. Проснулся от того, что моё горло сжимали чьи-то тонкие руки. Боль от нажатия на гортань была не сильной, но очень ощутимой и навязчивой. Сознание стало плыть. Вдруг то ли от боли, то ли от чувства того, что я нахожусь в полной власти незнакомца, заставило мои щёки заалеть. Боже, как мне стыдно было за эту реакцию, но и хорошо одновременно. Из горла вырвался стон, и меня отпустили. Струйка воздуха попала внутрь, и я громко вздохнул. Холод жёг горящие щёки, а дыхание, и без того нестабильное, сбилось. На моё лицо падали капли. Неужели тот, кто меня душил, плачет? В темноте я не смог разглядеть незнакомца, лишь увидел два чёрных пустых глаза, смотрящих на меня с идеально белого лица. Чёрт, я, опять же, не разглядел, но этого мне хватило, чтобы испугаться. Ночью я так и не смог уснуть, рассвет был встречен в полном одиночестве, меня сопровождало только сердце, гулко стучащие о рёбра. Рано утром ко мне зашла медсестра в неизменной длинной юбке и рубашке. Наверное, на войне это не очень практично, но это всего-то медперсонал, верно? Её попытки туго перевязать мою грудь сопровождались вздохами, полными усилия. Руки с по-детски короткими пальчиками пытались затянуть повязку на сломанном ребре посильнее. Оно саднило так, что даже дышать было трудно. Интересно, как я его сломал? Воспоминания были ещё крайне скудны: я помнил академические справочники, детство, часть отрочества и совсем туманно редкие речи родителей, но ничего о том, как я мог так себя покалечить. Сейчас же мои мысли были далеко, я не мог выкинуть из головы того незнакомца, который среди ночи пытался меня задушить. Кто это? Почему он желает мне зла? — Ко мне кто-то заходил? Ну, ночью там, может... — хрипло сказал я. Это прозвучало так неуверенно. Господи, это не та интонация, опять я сделал что-то не то. По щекам разливался жар, мне теперь стыдно и за слова, и за яркую реакцию. — Я не следила, если честно. После десяти отбой, обычно никто не высовывается, — сказала она, оторвавшись от своего занятия. Глаза, что обычно были пустыми, но сейчас будто полные слёз, сверкнули на меня. — А что? Вы кого-то видели? — Кажется, да, но я... Я не увидел того, кто заходил, но это точно парень, — проговорил я, потирая горло. Рассказывать об этом было страшно, но особенно страшно было вспомнить то лицо. — Дорис, у него ещё кожа бледная была, больше ничего сказать не могу. — Ну, не сильно ты помог! — хихикнула в ладошку медсестра. Смех показался мне наигранным. Чуть погодя она продолжила перевязку, добавив: — Может, Элиас нечаянно заходил, он ведь слепой, может, Руф из любопытства. Ещё Яков мог, он часто после отбоя бродит. Я скажу Хельге, она разберётся. А он что-то сделал? Как в воду глядела. Я лишь слабо покачал головой. Вдруг вырвался ещё один вопрос, который мучил меня не меньше предыдущего. — Почему я здесь? Разве вы не должны были проводить допрос, выгнать меня или что-то такое? — Приказ командира. Ты теперь часть отряда, и мы обязаны тебя выходить, — сказала она, скривив брови. Готов поклясться, что Дорис точно сейчас заплачет. Не хотел интересоваться, мне было всё равно, но правила приличия, не исчезнувшие даже после частичной потери памяти, заставили меня спросить: — Ты плачешь? Случилось что-то серьёзное? — Я видел, как на круглом лице возникло изумление. Она даже не взглянула на меня. — Там мальчики из другого отряда кое-что сказали, но всё нормально, я просто такая неженка! Конец предложения прозвучал так резко, что я на секунду опешил. Как быстро она соскочила с неприятной темы, пытаясь сказать, что всё хорошо. Наверное, не хотела доставлять неудобств. Чего греха таить, я сам во всём пытаюсь быть «удобным». Я едва был знаком с Дорис, но уже ей сочувствовал. Эта черта во мне меня всегда раздражала: я был слишком эмпатичным, слишком мягким, сопереживал всем и каждому. Эту девушку, которая передо мной всеми силами пыталась удержать слёзы, — я жалел особенно. Чувствовал себя бессильным, сказать мне ей нечего. А что вообще стоит говорить? Я не знал, как правильно общаться с другими, а в таких ситуациях и подавно. По моим небольшим воспоминаниям, детство у меня было весьма одинокое. Я снова очень некстати вспомнил того самого мальчика, хотя забывал ли я его вообще? «— Ты должен с ним подружиться. Он славный, — говорила мать, поправляя ворот моей рубашки. — Папа очень хочет, чтобы вы поладили, хорошо?» Я никак не мог отказать отцу и поэтому кивнул. Женщина поцеловала меня в лоб и прижала к себе. Ноги несли меня в столовую. Я легко пробегал длинные коридоры с бархатным ковром, туфли стучали по полу. Цок-цок-цок. Я задирал голову, чтобы посмотреть на цветастые фрески. Потолок казался таким большим, ну или я был таким маленьким, что почти не разбирал, что же там нарисовано! Прошло мгновение, и вот я уже рядом с отцом, который знакомит меня с новым другом. Мальчик показался мне странным, какой-то он мрачный. Кожа белая-белая, как снег, а волосы чёрные, как ночь, и глаза такие же! — Вальтер Шмидт, — официально начал папа, — это Яков Янда. Покажи ему дом и не утоми гостя, хорошо? Кивнул так, что чуть голова не оторвалась! Я очень любил гостей, ведь в эти дни отец менялся. Он меня не бил, что уже было праздником. Я мог быть собой, зная, что он ничего мне не сделает, хотя бы в этот вечер. Так началось наше с Яковом „приключение“». Грубая ткань бинта вернула меня в реальность. Пока я думал, мне успели перевязать грудь. Под действием бесконечных обезболивающих и почти бессонной ночи я уснул. Был даже рад этому, ведь не хотелось ничего помнить: ни о Якове, ни об отце, ни об этом дне. Я не мог понять почему, но не хотел помнить момент знакомства. Проваливаясь в сон, я вспомнил слова Дорис: «Может, Элиас нечаянно заходил, он ведь слепой. Может, Руф из любопытства. Ещё Яков мог, он часто после отбоя бродит». Тоже Яков. Бывают же совпадения.