Чувство безопасности

Одной глубокой ночью, какие бывают тут на севере, я проснулся от скрипа половиц и торопливого топота чужих ног. Едва понимая, где я нахожусь, я вышел вслед за нарушителем. Это был Яков, который в одной пижаме выбежал на улицу. Босые ноги тонули в снегу, а тонкая спина скрутилась так, что он согнулся в три погибели. Его вырвало абсолютно беззвучно — ни спазма, ни всхлипа. Я стал перебирать варианты, что с ним могло случиться, что он мог не то съесть — ведь я следил за ним, потому что переживал. Но быстро понял одно: Яков не ел. За этот месяц я никогда не видел, чтобы он ел. Его вырвало буквально водой. Как он вообще существовал со своим-то слабым здоровьем? Его анемия едва не привела к сердечной недостаточности, на его месте я бы не рисковал! — Яков, — глухо позвал я, отчего он вздрогнул, — всё хорошо? — Не твоё дело. Ты теперь за мной в открытую следить будешь, шпион? — вытирая бледные губы рукавом, сказал юноша. Щёки порозовели то ли от холода, то ли от того, что меня раскрыли. — Мне нет никакого дела до тебя. — Поэтому ты проснулся, пошёл за мной и теперь стоишь и разговариваешь со мной? Гений конспирации, — огрызнулся Яков, сжав челюсти, будто с губ вот-вот посыплются ругательства. — Ложись спать, пока Хельга тебя не хватилась. — Не веди себя так. Что случилось? В секунду картинка сместилась — мне пришлось запрокинуть голову. К челюсти прижалось нечто продолговатое, холодное, точно металлическое. «Револьвер» — догадался я. Руки сами собой поднялись, показывая, что я безоружен. — Заткнись, — процедил он, одной рукой сжимая моё горло. «Прямо как тогда, — подумал я, — значит, и тогда меня душил Яков». — Ты притворяешься? Ты же притворяешься, да? Рука давила всё сильнее, я едва дышал. Юноша был тих, неприметен, грамотен, хоть часто и язвил, а сейчас передо мной будто был совершенно другой человек. Из горла вырвался хрип, я поскользнулся на льду под снегом и упал, сильно ударившись головой. Картинка стала мутнее. Яков всё ещё стоял, прицелившись; ногой он то ли специально, то ли ненароком задел моё едва зажившее ребро. Всё тело согнулось от острой боли, я не помню, как отключился. *** — Немо, ты здесь? — спросил хриплый голос сверху. Нетрудно было догадаться, что это Хельга. Я всё ещё лежал на снегу, по ощущениям прошло около получаса, на деле же всего пару секунд. Девушка помогла мне подняться, ведь ноги ещё были слабы. — Что с тобой? — спросила она, отряхивая меня от снега. — Почему не спишь? Вопрос казался нелепым с учётом того, что меня снова попытались убить. Более того, меня пытался убить любимый человек. Я даже не знал, стоит ли рассказывать о том, что делал Яков. Мне не хотелось сдавать старого друга: если он вёл себя так, значит, у него точно были на то причины. С другой стороны, я не знал, что от него можно ожидать. Было ощущение, будто мой Яков и этот — два разных человека, но сомнений быть не могло: они выглядели буквально одинаково, за исключением одного «но». — Хельга, — начал я, держась за её локоть, — Яков всегда так выглядел? — К чему вопрос? — тонкие брови взлетели ко лбу. — Ты его знал? — Кажется, да. — Нет, он седой, — отрезала Хельга. — Уже как два года. — Как это? — опешил я. — Он же такой молодой, мой ровесник, кажется. Вдруг девушка резко остановилась, я чуть не врезался в неё. Хельга повернулась и посмотрела прямо мне в глаза, буквально сверля меня взглядом. — Откуда ты его знал? — Мы дружили в детстве, — честно признался я. — Но я мало что помню. Я видел, как напряглась её челюсть, а на лице появилось подозрение. Разговор окончен. Хельга довела меня до лазарета и ушла в неизвестном направлении, наверное, в кастелянскую, где её, как всегда, ждали. Голова всё ещё болела. Дорис осмотрела меня и, увидев, что опасных симптомов вроде рвоты и разных зрачков нет, отправила спать. Лёжа в кровати, я на секунду задумался о собственном одиночестве. У Хельги был этот неизвестный «кто-то», ради которого она даже по окончании работы бежала в кастелянскую; у Ганса был Элиас, с которым он говорил о семье и прошлом; у Руф, с которым я ещё не был знаком, но видел и узнавал, была куча девушек, которые готовы бегать за ним. У меня не было никого. У меня был Яков, который почему-то меня ненавидел, и, как бы мне ни хотелось это признавать, меня это искренне задевало. Он единственный человек, который был мне близок здесь, и даже от него я чувствовал ужасный холод. Вдруг мне вспомнилась Дорис, которая тоже сидела в своём лазарете одна. Мне вдруг хотелось просто поговорить с кем-то. Я знал, как это выглядит со стороны — тащиться поздней ночью после отбоя к девушке, но оставаться одному в этой прокуренной комнате, после того, как Яков снова меня чуть не убил, было невыносимо. Я был идиотом, жалким, глупым, который хватался за почти что незнакомую мне девушку, чтобы забыться. Мысль о том, что я хоть на несколько минут не буду один, поселилась в моей голове, заставляя делать самые необдуманные поступки. Дверь лазарета тихо скрипнула, я почувствовал дуновение морозного ветра из открытого окна. Вдруг послышался шорох, неожиданный грохот и чьи-то ругательства шёпотом. В темноте я еле разглядел Руф. Он сидел лицом ко мне на полу, пытаясь надеть рубашку. Он был хорош на тренировках и поэтому казался довольно крепким пареньком, хоть и таковым не выглядел из-за округлых черт лица. Сейчас же я всё понял. Руф был — или уже была — с голой, очевидно женской грудью, а в её руке был эластичный бинт. Я тут всего ничего, со многими не общался лично, хоть и знал всех. Мне даже в голову не могло прийти, что Руф, которого можно было увидеть исключительно в окружении девушек, сам окажется девушкой! — Чего не спишь? — спросила она с самодовольноц усмешкой, даже не пытаясь прикрыться. Я ничего не смог ответить, просто молча закрыл дверь. Я кое-как добрался до кровати и провалился в беспокойный сон. А следующее утро стало настоящим адом Я ещё с детства чувствовал себя слабым по сравнению с другими. Тут же были не просто мои ровесники, а настоящие солдаты. Тренировка проходила на улице в удивительно приятный день, это был тот отрезок суток, в котором солнце ненадолго всходило высоко над головой, но ещё совсем не грело. Был только декабрь, а морозы уже били по розовым щекам и обдували окоченевшие руки холодным воздухом. Кожа становилась грубой и твёрдой, как наждачная бумага, и постоянно кровоточила. Я оббегал стволы высоких сосен, пытаясь догнать кого-то из своего отряда. За спиной был рюкзак, любезно набитый камнями, который тянул меня назад; я молился, чтобы не упасть на эту груду спиной. Холодный воздух жёг моё горло, дышать через нос не получалось. Я остановился на секунду и осмотрелся. Рядом был только Яков, который даже не бежал, а просто шёл. Я почувствовал себя ещё более жалким: у Якова было оправдание в виде проблем со здоровьем, я же просто был слаб. Хотелось подойти, спросить, как он, но в этом плане мои руки были связаны. Я, видя, как его и без того бледное лицо стало совсем белым, решил издали присматривать за ним. — Вальтер, уйди, пожалуйста, — вымученно попросил Яков; по всей видимости, сил на привычную грубость у него совсем не осталось. — Ты выглядишь так, будто в обморок сейчас упадёшь. Может, мне довести тебя до лазарета? — решил попытать удачу я. Как некстати мне вспомнилась ночная сцена с Руф. — Откуда вдруг такая любезность? — слабо усмехнулся он. — Дорис тоже на тренировке. Что тебе нужно от меня в лазарете? Может, опять покуситься на мою жизнь? — В смысле «опять покуситься на мою жизнь»? Мне напомнить, кто дважды меня чуть не задушил? — начал закипать я. Как он смеет говорить что-то поперёк после того, как сам пытался меня убить? — Что ж, я такого не помню. Вчерашний случай был всего лишь самообороной, ты не помнишь как пытался на меня написать? Что значит «дважды чуть не задушил»? Я уже не был уверен во вчерашнем и всё помнил кусками. Неужели всё так и было? — Ты пришёл ко мне, когда у меня было сломано ребро, и попытался меня задушить. Это было месяц назад. — Месяц назад меня даже в лагере не было, идиот. Ты сам ничего не помнишь, так как ты можешь что-то утверждать? Разговор себя исчерпал. Я не понимал, что происходит. После вчерашнего он ещё и врёт мне в лицо? Или его и вправду там не было? Половину времени, проведённого здесь, я лежал в лазарете, будучи полностью оторванным от остального отряда. Мне всё ещё хотелось думать, что это был не он; мне хотелось ему верить, но даже если это правда, где он мог быть, если не здесь? Мной начала овладевать паника, я ничего не понимал, я не знал, кому нужно верить, а кому нет. Все были чужды, кроме Якова, но и он меня обманывал. Моя амнезия была инструментом в руках других людей, и у меня было чувство, что они бессовестно пользовались им. Почему Яков ко мне так относится? Почему Хельга так странно себя вела? Почему другие люди из отряда вовсе меня игнорируют? Зачем я здесь? Зачем я пришёл? Почему моя память решила, что это нужно стереть? Я не знал и, что страшнее, об этом могли знать другие. Я так и остался стоять один в этом лесу, в этом лагере, в этой стране. А Яков ушёл вперёд к остальным.