В поисках Одри

В детстве Одри мечтала быть Сьюзен из «Хроник Нарнии». Хотела стрелять из лука, быть умной и смелой. Чтобы ветер трепал волосы, солнце звонко заливалось в глаза, а рядом знакомые голоса. Ей хотелось братьев и сестру, мудрого наставника. И красивого принца Нарнии. Она подходила к зеркалу и высоко задирала подбородок, чтобы выглядеть взрослой. Отец говорил, что женщине не обязательно быть смелой и умной, сперва покладистой и верной. Мама гладила ее по голове перед сном и с уверенностью заявляла, что Одри самая умная и смелая. Какое-то время после этого ей не снились кошмары. — Чэд, мой коллега с работы, говорит: Лиззи, сдался тебе этот переезд? У тебя тут дом, родители, отличная работа и страховка. Я одиннадцать лет проработала в магазине строительных материалов, прежде чем стала директором. Представляете, женщина — директор строительного магазина? Но это стоило того, чтобы каждый раз видеть лицо очередного мужлана, который не может сам отличить гвоздь от штифта. Ха. Одри улыбнулась клиентке, заправила волосы за ухо и сделала небольшую заметку в блокноте. — Вам есть, чем гордиться. — О, дорогая, я и дерьма успела нахлебаться, простите мой французский. За последние двадцать лет я похоронила двух мужей и кота. Прекрасный, высокородный шотландец. Кот, в смысле, не муж. Обе женщины рассмеялись. В окно попадал закатный свет, проливая золото на дорогие туфли Лиззи. Ее платиновые кудри пружинились от плеч, повторяя каждое резкое движение хозяйки. Лиззи носила костюмы и туфли. Всегда туфли на каблуке. Никаких поблажек. Она приносила в кабинет шлейф премиального табака вперемешку с нотой свежих садовых цветов, вроде астр или хризантем. И неизменно запах лакированного дорогого дерева. — А вы хотите переезжать? — Обычно я всем отвечаю на этот вопрос утвердительно, чтобы не докапывались, но вам я скажу правду: я не знаю. Париж — город мечты многих. Я бывала там не раз. Вы были в Париже? Одри покачала головой. — Обязательно побывайте осенью в Люксембургском саду — вы будете очарованы и не захотите уезжать. Робер там мне и сделал предложение. Он тот еще жох и ловелас — если бы не его бестолковая вера в любовь и романтику, не согласилась бы выйти за него. Зато не циник и скряга, как два первых. Французы все-таки знают толк в женской любви. — Вас покорило его упорство? — Сперва меня покорило его огромное поместье, а потом… искренность. И преданность семье. У него огромная семья, они все собираются на каждый праздник, то у одних родственников, то у других, как сумасшедшие. Бог знает, как они запоминают имена всех детей друг друга. Одри едва скрыла умиление. Эта прямолинейная и бескомпромиссная леди покорилась семейному романтику. Бесконечно мило. И тут же прокрутила в памяти, как они были в заброшенном поместье с Давидом. Он сказал, что дом принадлежал его семье. Так забавно и тепло становилось от мыслей, как хорошо и знакомо все ощущалось. Примерно как вспоминать, что ты собирался заняться чем-то интересным, но забыл, чем именно. Как легкая ностальгия по тому, чего никогда не было. Никогда. — Люди порой удивляют, верно? — Лиззи словно прочитала ее мысли. — Я два раза была замужем, но впервые узнала, что значит, когда тебя дома кто-то ждет лишь, когда завела кота. Бедолага умер спустя три года — болезнь почек. — Сочувствую вам. Родители в детстве разрешили мне завести котенка. Он убежал через год. Собеседница вдруг накрыла ее руку своей в знак поддержки. Казалось бы, всего лишь добрый жест. Но это ведь не она должна поддерживать своего психолога. Одри захотелось выбросить блокнот в сторону и предложить попить Лиззи чай где-нибудь на веранде. Конечно, это не профессионально, но почему-то в воздухе зависло чувство необратимости перемен. Словно уезжает не Лиззи, а Одри. И больше не будет ни сессий, ни Пэм, ни придирчивого мистера Карсона. Не будет холодного моря и бежевых стен с бежевой мебелью. — Я соскучилась по ощущению дома. Это неплохой город, но я его переросла. Все здесь стало крошечным и чужим. Мне хочется простора и возможности положиться на кого-то. Вот она, старая феминистка, смешно, да? — Лиззи саркастично усмехнулась. — Я точно не стану смеяться над вами, Лиззи. То, чего вы хотите, — это базовое чувство уюта и безопасности. И вы имеете смелость признать это. Каждому нужен «дом» — даже если это человек. Особенно если человек. Одри размечталась о том, что если бы Давид сейчас написал «я жду тебя дома», она бы не раздумывая поехала, хотя даже не знает, где он живет. Но он упоминал, что у него проблемы в семье. Интересно, что за проблемы? Какая у него семья? Может, старшие братья или даже сестры. Давид больше похож на человека, у которого могла бы быть сестра. Или сразу несколько. Представила, как его семья жила в том поместье, утопленном в плюще. Ее фантазии оживляли стены дома в обратной съемке. Осколки стекла вставали обратно, как пазл. Огромная люстра посередине пола поднялась к потолку, а следом все хрусталики зазвенели хороводом. Диван стянулся новой обивкой, сухие листья ветер вдохнул в себя — обратно на улицу. Камин зажегся словно от взмаха чужой руки — воздух наполнился запахом жизни и легким дымом, как бывает от сыроватых дров. Ей показалось, что в комнату кто-то вошел, и тут же наступила темнота — выключили экран, и в голову пронзила резкая боль. Лиззи, кажется, не заметила. — А вы романтик, Одри. У вас есть этот самый «дом»? Превозмогая внезапную мигрень, она не сразу смогла ответить на вопрос, чуть смутившись. — Я на этапе поиска ответа на этот вопрос. — Сердце забилось сильнее, щеки загорелись. Она уже никогда не сможет обмануть себя, будто дело вовсе не в Давиде. — Давайте вернемся все-таки к вашему переезду? Лиззи задумчиво посмотрела на наручные часы, потом в окно. — Да, конечно. Одри, не затягивайте с поиском, как я. Последняя сессия на этой неделе близилась к концу. *** Она добралась до дома практически на автомате, размышляя о чем-то. Ходьба помогала анализировать. Но едва заперев дверь, Одри скинула всю одежду и прыгнула в набирающуюся ванну, где чувства и ощущения брали верх. Теплая вода медленно затекала в ложбинки глаз, губ, накрывала грудь и, наконец, заполнила нос. Последний оплот дыхания. И сейчас его отсутствие не ощущалось, как главный дискомфорт. Только не в тот момент, когда больше не хватало ощущения безопасности. С детства Одри проводила много часов в ванной. Ей нравилось уходить под воду и открывать глаза, наблюдать, как рябь от воды расползается словно атласные ленты гимнасток. Как реальность тает, будто мираж. В эти часы ее никто не искал, не трогал, не ругал — мир становился предсказуемым и понятным. Она закрепила этот способ заземления на долгие годы. Только сейчас даже принятие ванны не отгоняло мрачные мысли. В их последнюю встречу Одри очень хотела расспросить обо всем Давида. Ровно до того момента, как увидела. Их время становилось настолько долгожданным и трудно уловимым, что ей не в пору было тратить его на неприятные выяснения. И зря. «Вот же глупая». Она совсем потеряла рациональность и верно впала в слабоумие. Что за капризные прихоти — верить незнакомцам. И снова захотелось ударить себя по лбу. Неужели в ней поселились две разные личности: одна кричала «очнись, ты поступаешь неразумно», а другая перекрикивала — «отдайся ему везде, где только можно, маленькая шлюшка». Ту ночь он остался у нее до утра, а потом испарился, оставив записку на подушке и след от поцелуя на щеке. Они снова провели целую ночь вместе. У Одри захватывало дух при воспоминании о близости, его ухмылке. О крыльях. Полуголый Давид растянулся на кровати и взял книжку с прикроватной тумбочки, закинув другую руку за голову. — Так, что тут у нас? «Джейн Эйр». — Давид перевел взгляд на Одри, которая стояла у гардеробной и расчесывала волосы. — Надеюсь, ты не выбираешь мужчин по количеству секретов. — Количество секретов меня не пугает, если за ними скрываются благие намерения. Давид слегка помрачнел. — А кто определяет, что есть благо? Девушка не торопилась с ответом, смаковала буквы в мысль, задумчиво уставившись в зеркало. — А ты искушен в вопросах этики и морали. — Она закончила расчесывание, положила расческу и запрыгнула на кровать перед ним. — В детстве я обожала сказки про принцев и принцесс. Мне нравились праведные защитники, этакие Марти Стю — гипертрофированно правильные. Потом я взрослела. Сказки становились мрачнее и жестче. Мне стали симпатизировать злодеи. — С этого момента поподробнее. — Он привстал на локтях и лицо его излучало неподдельный интерес, словно она рассказывала про него. — Я всегда задавалась вопросом «почему человек такой, а не другой?». Сначала мне было их жалко в каком-то смысле. Я не сразу поняла, почему. Потом до меня дошло — их мотивация, прошлое. Никто не рождается плохим. Все плохое рождается из боли и страха. Нам всем бывает больно и страшно. И всю жизнь мы учимся переставать чувствовать боль и страх, но каждый находит свой способ. — Мда, не того принца ты нашла, ведьмочка. — Ведь и я не подарок, — ухмыльнулась девушка. — Ты самый желанный подарок. Одри хотела засмеяться, но Давид произнес это настолько серьезно, что у нее перехватило дыхание. А потом попросил: — Поцелуй меня. Она наклонилась, чтобы прикоснуться к губам, прижаться нежным касанием. В поцелуе-ответе со вложенным чувством. Мужчина откинул книжку и охотно принял это чувство. Обхватил лицо одной рукой. Одри трепетала от уверенных, но ласковых прикосновений. В психологии есть такое мнение, что если ты испытываешь иррациональное, внезапное влечение, значит ты мог выбрать партнера по травме, чтобы повторить сценарий, знакомый с детства. И пускай пока что ее знания о нем играли не в его сторону — помимо хаоса чувств рядом с ним ощущался океан, спокойствие. Одри уснула в крепком объятии теплого мускусного аромата. Ближе к утру они снова занялись сексом, в блаженном полусне. С чувственной ленностью, перерастающей в состояние одержимости, отдачи игре на экзотическом музыкальном инструменте, которого больше ни у кого нет. Мелькали вздохи, его темные кудри, белая простынь, ее теплая талия и звуки пробуждающейся природы за окном. Было еще темно, но уже виднелись контуры предметов. — Когда ты мне все расскажешь? — прошептал женский голос перед тем, как посмотреть ему в глаза и снова заснуть. — Скоро. — Давид улыбнулся, словно хотел подбодрить, но в глазах читалась глубокая печаль. И страх. — Я только решу проблемы с… семьей. И не будет недосказанностей. Только ты и я. Он притянул девушку к себе, провел рукой по волосам — от этого последние слова звучали как обещание скорее самому себе, чем ей. *** Одри вышла из ванной с привкусом воспоминания о той ночи. Она проснулась тогда одна. Все еще без ответов, но с щемящим от боли и нежности сердцем. На подушке лежала маленькая записка. Одно-единственное слово. «Астрея». И стоило прочитать это слово — голову вновь затягивало в центрифугу мигрени.