Синдром отложенной памяти

Они вышли из магазина, и холод снова обнял их за плечи, как нетрезвый приятель, которому не объяснишь, что пора домой. Снег не то чтобы шёл — он висел в воздухе, мелкий, колючий, похожий на битое стекло, которое кто-то рассыпал над городом. Под ногами хрустело — то ли лёд, то ли прошлогодние листья, вмёрзшие в асфальт. Итэр сделал глоток чая. Жидкость обожгла горло, но это было приятно — внутри сразу стало теплее, словно кто-то включил маленькую лампочку под рёбрами. Он шёл и смотрел на затылок Сяо, который двигался впереди, чуть левее, почти вровень. Тёмное пальто, чёрные волосы, снежинки на воротнике. Сяо молчал. Молчал так долго, что Итэр уже начал привыкать к этому молчанию, как привыкают к шуму вентилятора в старой библиотеке — вроде бы и есть, а перестаёшь замечать.

Но потом тот остановился.

Они как раз проходили мимо автобусной остановки — стеклянного куба, в котором горел тусклый желтоватый свет и висело расписание, никем не читаемое уже второй месяц. Сяо прислонился плечом к опоре навеса и перевёл взгляд на Итэра. Непроницательно — как будто он смотрел не на человека, а сквозь него, в какое-то своё внутреннее пространство, где все ответы уже лежали на полках, разложенные по папкам. — Твоя сестра позвонила Альбедо, — сказал Сяо, и его голос прозвучал буднично, как прогноз погоды. — Спросила, где ты. Потому что ты не брал трубку.

Итэр замер.

Чай в стакане плеснулся, обжигая пальцы, но он не почувствовал. Мысли споткнулись, налетели друг на друга, как вагоны товарняка, который резко затормозил. — Что? — выдохнул он. Но парень не повторил. Он просто стоял и смотрел — терпеливо, без намёка на укор. Как будто говорил: «Я здесь не для того, чтобы осуждать. Я здесь, чтобы сказать. А выводы делай сам». Итэр молниеносно вытащил телефон. Рука дрожала от холода или внезапного внутреннего напряжения — не разобрать. Он разблокировал экран, и тёплый голубоватый свет ударил в лицо, высветив испуганные глаза и влажные от растаявшего снега ресницы.

Шесть пропущенных.

Все от Люмин.

Первые три — с интервалом в пять минут. Четвёртый — через полчаса. Пятый — ещё через двадцать минут. Шестой — десять минут назад, когда они уже сидели в кабинете студсовета и раскладывали чёртовы папки. Итэр сглотнул. В горле встал ком — не от умиления, нет, — а от глухой, выматывающей усталости, которая навалилась разом, как тот самый снег, что обещал только украсить город, а завалил его по колено. Сяо тем временем продолжил. Голос ровный, без интонаций, как у диктора в лифте, объявляющего этажи. — Но Альбедо был с Ху Тао. Они что-то праздновали, и он не мог точно сказать, где ты и что с тобой. Поэтому он позвонил мне. Парень сделал паузу — ровно на один вдох. — Я ему всё объяснил. Про студсовет, про бумаги, про то, что ты работаешь. А после — решил пойти за тобой. Он переступил с ноги на ногу, и снег под его ботинком издал короткий, сухой хруст. — Поэтому я пришёл. Чтобы проводить тебя домой. Чтобы ты добрался нормально. Плюсом Альбедо попросил проверить, как ты. — Попросил проверить... — машинально повторил Итэр. Губы слушались плохо — то ли замёрзли, то ли он забыл, как ими шевелить. — Да. Сяо отвернулся и сделал глоток из своего стакана — горячего шоколада, который, наверное, уже остыл. Или нет. Итэр не знал. Он вообще ничего не знал в эту секунду, кроме одного: всё это время он думал, что Сяо пришёл сам. По собственной воле. Ради него.

А оказалось...

Оказалось, всё просто. Сестра позвонила Альбедо. Альбедо позвонил Сяо. Сяо пришёл, потому что его попросили.

Логично. Рационально. Как всегда.

Светловолосый опустил руку с телефоном — экран погас, и лицо его снова скрылось в полумраке. Только фонари, стоявшие через один, бросали на него жёлтые и чёрные полосы, делая похожим на зебру или на старую фотографию, где краски выцвели, а время остановилось. — Значит, — начал он медленно, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел, — ты пришёл, потому что Люмин... потому что Альбедо...

Он не договорил.

А зачем? Всё и так было понятно. Люмин, его сестра-близнец, его вечная «утка-мама», как он её называл про себя, опять включила режим тотального контроля. Шесть звонков. Шесть чёртовых звонков за каких-то два часа. Итэр даже не слышал их — телефон лежал в кармане на беззвучном, потому что на паре по гистологии он всегда убирал его подальше, а потом забывал включить звук обратно. Это было не в первый раз. И не в последний. Люмин знала. Знала и всё равно звонила. И звонила. И звонила. Итэра бесило это. Бесило настолько, что иногда хотелось выкинуть телефон в окно, лишь бы не видеть этих пропущенных, этих сообщений с вопросом «Ты где?» и этих смайликов, которые должны были означать заботу, а на деле давили, как бетонная плита. Он засунул телефон обратно в карман — резко, почти с яростью. — Ясно, — сказал он. Голос вышел глухим, невыразительным. Сяо посмотрел на него. Внимательно. Так, как смотрят на приборную панель перед долгой дорогой — чтобы убедиться, что бензин есть, колёса накачаны и ничего не отвалится по пути. — Ты злишься, — констатировал он. Не вопрос. Утверждение. — Нет, — соврал Итэр, но даже сам не поверил собственному голосу. Но Сяо вздохнул. Пар снова вырвался из его рта — густой, белый, почти материальный. В свете фонаря он казался маленьким облаком, которое тут же разорвал ветер. — Я пришёл не потому, что меня попросили, — сказал Сяо тихо. — Я пришёл, потому что мне не всё равно.

Итэр поднял голову.

Сяо стоял, прислонившись спиной к стеклянной стене остановки, и смотрел куда-то в сторону — на пустую дорогу, на снег, на одинокий фонарь, который мигал, как будто тоже замёрз. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в уголках губ затаилось что-то — не улыбка, нет. Что-то более хрупкое. Неуверенность. — Мне не всё равно, — повторил он чуть громче. — Поэтому я пришёл. Остальное — просто обстоятельства. Итэр молчал. Ветер трепал его светлые волосы, бросал в лицо колючие снежинки, но он не отводил взгляда от Сяо. Он ждал. Ждал объяснения, которое не прозвучало бы как «меня попросили».

И оно прозвучало.

Не так, как в фильмах — с музыкой и крупным планом, а просто: тихо, буднично, почти неловко. Как будто Сяо признавался не в любви, а в чём-то более простом и оттого более настоящем. — Пойдём, — сказал Сяо, отлипая от остановки. — Холодно ведь, и ты простынешь. Он сделал шаг вперёд, и Итэр — сам не понимая, зачем — шагнул следом. Они пошли дальше. Дорога была пустой — только снег, фонари да редкие силуэты домов, которые тянулись к небу, как замёрзшие пальцы. Но он думал о Люмин. О том, что она, наверное, сейчас сидит дома перед телевизором и смотрит какой-нибудь сериал, попивая ромашковый чай. И волнуется. Волнуется так, как умеют волноваться только мамы — а она была сестрой, но вела себя именно так. Читала нотации, поправляла воротник, спрашивала, поел ли он. Иногда Итэру казалось, что Люмин родилась не с ним в один день, а на двадцать лет раньше, чтобы успеть выучиться на заведующую отделением гиперопеки.

Это бесило.

Но это было в ней — такое же родное, как цвет глаз и форма носа. От этого не убежишь. Не спрячешься. Можно только сжать зубы и терпеть. Итэр пил чай — уже почти холодный — и думал о том, что, когда он вернётся домой, Люмин устроит ему очередной разнос. «Почему не брал трубку?», «Где ты пропадал?», «Я волновалась, идиот!». И нужно будет оправдываться, объяснять, обещать, что в следующий раз он будет отвечать. И это будет ложь, потому что он снова забудет телефон в рюкзаке, или сядет батарея, или он просто не захочет говорить. А потом она снова позвонит Альбедо. А Альбедо — Сяо. И Сяо снова пойдёт его встречать, потому что он не умеет отказывать. — Сяо, — сказал Итэр, не глядя на спутника. — Если Люмин ещё раз позвонит... не ходи за мной, ладно? Я взрослый человек. Дойду сам. Но Сяо молчал несколько шагов. Потом ответил — тихо, почти беззвучно: — Не могу обещать. Итэр вздохнул. И почему-то от этого ответа стало теплее. — Упрямый, — буркнул он. — Сам такой, — парировал Сяо. Они замолчали. Снег скрипел под ногами, и где-то вдалеке уже угадывались огни общежития. Итэр допил холодный чай, выбросил стакан в урну и ускорил шаг. Дома его ждала Люмин. И очередная нотация. Но сейчас, в эту минуту, рядом был человек, который пришёл за ним в метель не из чувства долга, а потому что кто-то попросил, а он не смог отказать.

И в этом, наверное, было что-то хорошее.

Что-то, за что не хотелось злиться.

Он выдохнул, и пар изо рта смешался со снегом, повиснув перед лицом мутной пеленой. — Знаешь, — сказал светловолосый, глядя прямо перед собой, — иногда я хочу, чтобы она просто отстала. Отстала и перестала за меня волноваться. Но если она отстанет... я, наверное, испугаюсь. Сяо промолчал. Но шаг его стал чуть медленнее — чтобы идти вровень. Итэр впервые заметил, что они почти одного роста. Раньше он думал, что этот парень выше. А может, он просто никогда не стоял с ним так близко. — Ты не пропал, — сказал Сяо. — Ты просто занят. Это разные вещи. Он не ответил. Но внутри что-то оттаяло — маленькое, замёрзшее, похожее на тот ком снега, что забился под воротник и уже почти растаял.

Они шли дальше.

Дорога домой всё ещё была длинной, но теперь Итэр не хотел, чтобы она заканчивалась. Потому что Сяо шёл рядом, и в этом было что-то... правильное. Неловкое. Непривычное. Но правильное. И, может быть, не так важно, почему он пришёл.

***

Сейчас

Осеннее утро встретило его серостью и влажным ветром, который дул с севера, принося с собой запах мокрой листвы и далёкого дыма — где-то за рекой, наверное, жгли старые шины или просто топили печи в частном секторе. Небо висело низкое, тяжёлое, похожее на старую простыню, которую забыли снять с верёвки после стирки: серую, в пятнах, готовую разорваться от первого порыва. Снег, выпавший вчера, уже почти растаял, оставив после себя лужи с ледяной коркой по краям и чавкающую под ногами кашу из грязи и пожухлой травы. Воздух был сырым, промозглым — тем самым, который пробирается под одежду незаметно, а потом сидит в костях до самого обеда. Кадзуха шёл по аллее парка, засунув руки глубоко в карманы куртки — тёплой, светло-серой, почти сливавшейся с небом. Он неспешно обходил лужи, поглядывая по сторонам. Парк почти пустовал в этот час — раннее утро выходного дня, когда студенты спят, профессора пьют кофе в своих кабинетах, а нормальные люди, по мнению Кадзухи, вообще не выходят из дома без особой нужды. Редкие мамочки с колясками спешили по своим делам, укрывая детей от ветра непромокаемыми накидками. Мужчина в спортивном костюме трусцой пересёк поляну, скрылся за поворотом, оставив после себя только хлюпанье кроссовок по мокрой траве. Какая-то старушка кормила голубей у скамейки, но голуби почему-то не летели — сидели на проводах, нахохлившись, и равнодушно смотрели на неё сверху. Кадзуха проводил их взглядом и подумал, что голуби, наверное, самые умные создания в этом городе: не лезут туда, где холодно и сыро.

Он искал Хэйдзо.

И нашёл.

Тот сидел на деревянной лавочке у старого дуба — того самого, под которым они прошлой весной пили дешёвое пиво, купленное в ларьке у метро, и спорили о смысле жизни. Тогда была ночь, горели фонари, и Хэйдзо доказывал, что смысла нет, а Кадзуха спорил, что он есть, просто не для всех. Они так и не пришли к согласию, но пиво допили и разошлись довольные. Сейчас дуб стоял почти голый, редкие бурые листья дрожали на тонких ветках, и казалось, что если подует чуть сильнее, они оторвутся и улетят в серую мглу. Лавочка была мокрой, но Хэйдзо, похоже, не замечал влаги — сидел, откинувшись на спинку, запрокинув голову, и выпускал в небо струйку дыма. Сигарета тлела между его пальцами — длинными, тонкими, с обкусанными ногтями. На Хэйдзо была старая чёрная толстовка с капюшоном, капюшон откинут, шнурки болтаются. И модные джинсы, как всегда. Под глазами залегли глубокие тени — то ли не спал всю ночь, то ли просто устал до такой степени, что это стало его новым лицом. Кадзуха подошёл ближе, и Хэйдзо, не поворачивая головы, лениво махнул рукой — мол, садись, не стой. Жест был вялым, почти сонным, но Кадзуха знал: Хэйдзо бодр, просто не любит тратить энергию на лишние движения. Это была его суперсила — делать вид, что ему всё равно, когда на самом деле он замечал каждую мелочь. — Спал вообще? — спросил Кадзуха, опускаясь на лавочку рядом и тут же чувствуя, как холод просачивается через джинсы. Он поёжился, но не поднялся — промокнуть, так промокнуть. — Определённо нет, — ответил Сиканоин с лёгкой усмешкой, делая новую затяжку. — Но это мои проблемы. А ты чего рано? Парк открывается в семь, сейчас без десяти. Ты — единственный идиот, кроме меня, кто пришёл сюда в такую рань. — Не спится. — Тоже проблемы. Он стряхнул пепел на землю — не глядя, просто щёлкнул пальцами, и пепел полетел на джинсы, оставив на чёрной ткани серые разводы. Хэйдзо не обратил внимания. Кадзуха смотрел на него, на этот вечный хаос, который Сиканоин создавал вокруг себя, и думал, что, наверное, именно поэтому им было так легко рядом. Хэйдзо никогда не притворялся. Он был собой — уставшим, небрежным, иногда грубоватым, но чертовски живым. С ним не нужно было подбирать слова. С ним можно было молчать. Они посидели несколько минут в тишине. Где-то вдалеке залаяла собака — коротко, надрывно, и затихла. Проехала машина — старая, с дребезжащим глушителем, и звук её двигателя долго не стихал в холодном воздухе. Скрипнули качели на детской площадке — их качал ветер, потому что детей не было. Казалось, весь парк замер в ожидании чего-то. Может быть, солнца. Может быть, весны. Может быть, просто следующего удара ветра. Хэйдзо докурил, затушил сигарету о металлический подлокотник — тот противно заскрипел, — сунул окурок в карман. Не потому, что был сознательным гражданином, а потому, что мусорка стояла далеко, а идти до неё лень. Он поднялся, потянулся — хрустнули позвонки, хрустнули плечи, и из его горла вырвался короткий звук, похожий на стон. — Пойдём, — сказал он, зевая. — Прогуляемся. А то я засиделся, ноги затекли. — Ты же сидел минут десять, — заметил Кадзуха, вставая следом. — Десять минут в этом возрасте — вечность. Они пошли по дорожке, уходящей вглубь парка. Дорожка была выложена старой плиткой, которая местами вывалилась, и вместо неё чернела земля, перемешанная с битым кирпичом и окурками — предыдущие поколения гуляющих тоже не отличались сознательностью. Под ногами хлюпало, иногда скрипело там, где лёд ещё не отпустил грязь. Кадзуха смотрел под ноги, стараясь не наступать в лужи. Промочить ноги не было никакого желания. Они шли медленно, не торопясь. Ветер дул в спину, подгонял, но не сильно, словно тоже был уставшим после долгой ночи. Кадзуха заговорил первым — не потому, что не мог молчать, а потому, что внутри накипело, и если не высказать, то оно разорвёт что-нибудь важное. А Хэйдзо умел слушать. По крайней мере, делал вид. — Меня и Скарамуччу поставили в пару, — сказал Кадзуха, глядя на свои ботинки, которые когда-то были тёмно-синими, а теперь стали серо-бурыми, и цвет этот точно не значился в каталогах. — Совместный проект. Деканат выбрал. — А, — кивнул Хэйдзо, не высказывая особого удивления. — Вчера Истомин вас отозвал после пар. — Да. Сказал, что мы лучшие на потоке. Что наша работа будет показательной. Что от нас ждут многого. — Польстил, — хмыкнул Хэйдзо, но беззлобно. — Ну и? Ты поэтому не спишь? Боишься, что Райдэн тебя загрызёт? Или что он окажется слишком талантливым и ты на его фоне будешь выглядеть как неуч? Кадзуха вздохнул. Ветер трепал его волосы, выбивая пряди из слабого хвоста, и они лезли в глаза, щипали, заставляли щуриться. Он не поправлял — зачем, если через секунду снова выбьет. — Не то чтобы боюсь, — сказал он, подбирая слова. — Просто... он привык всё делать сам. Я его понимаю: я тоже иногда не люблю, когда лезут, когда мне говорят: «Давай помогу», а я знаю, что сам справлюсь быстрее и лучше. Но проект — он общий... Мы должны работать вместе. Это не курсовая, которую можно написать одному, а потом показать. Это совместное исследование. А я не знаю, как он отреагирует. — На что? — уточнил Хэйдзо, хотя прекрасно понял. — На то, что ему придётся делить ответственность, на то, что у нас будут разные мнения и их придётся согласовывать, на то, что я не буду просто кивать и поддакивать, если не согласен. Сиканоин шёл рядом, засунув руки в карманы толстовки, и слушал. Кивал. Иногда издавал короткие звуки — «ага», «угу», «ну-ну». Он слушал краем уха, но Кадзуха знал: на самом деле Хэйдзо фиксирует каждое слово, просто не хочет показывать, что ему не всё равно. Это была его манера — притворяться расслабленным, когда внутри он мог быть напряжённым до предела. Они свернули на боковую аллею, где росла старая липовая роща. Земля здесь была суше, потому что кроны плотно переплетались, задерживая снег и влагу. Идти стало легче. Каэдэхара продолжил: — И потом, он сам по себе. Тусуется с Тартальей, иногда с Итэром, а со своей сестрой не ладит от слова совсем. Я слышал, как он говорил о ней, и это было... нехорошо. Я не знаю, что у него в голове и как с ним разговаривать на равных, если он считает, что все вокруг либо конкуренты, либо никчёмные идиоты. — А он считает? — спросил Хэйдзо, чуть поворачивая голову. В его глазах блеснул интерес — живой, настоящий, который он обычно прятал за маской лени. — Не знаю. Но он производит такое впечатление. — Ты боишься, что он будет смотреть на тебя свысока? — Не боюсь. Мне просто... неприятно, — признался Кадзуха. — Я не привык, чтобы ко мне относились как к обузе. А с ним может быть именно так. Хэйдзо задумался. Они прошли мимо старого фонтана, который не работал уже года три — внутри лежали сухие листья и какие-то бумажки. В центре стояла бетонная фигура цапли, наполовину покрытая мхом, и цапля эта смотрела на них стеклянным глазом, равнодушная к их проблемам. — Пиздец странные дела, — наконец сказал Хэйдзо, вздыхая. — Почему они не могли сообщить раньше? Ну, например, за неделю до назначения. Чтобы вы морально подготовились, обсудили, привыкли к мысли. Или хотя бы вас спросили: «Ребята, вы не против поработать вместе?» — Может, дела? — предположил Кадзуха, хотя сам не верил в это ни на секунду. — Тогда это уже их проблемы, — спокойно сказал Хэйдзо с нажимом, и его губы скривились в усмешке. — По-любому они решили взять первых из списка. Посмотрели оценки, порадовались, подумали: «О, эти точно справятся, у них средний балл выше девяноста», и не парились. Взяли и бросили. А то, что вы — живые люди, что у вас могут быть разные взгляды на жизнь, что вы, блять, вообще не общались нормально — это никого не волнует. — Хэйдзо... — Что «Хэйдзо»? Я прав. Деканат у нас любит простые решения. А ты и Райдэн — простые решения. Пара — и в бой. Им плевать, перегрызётесь вы или станете лучшими друзьями. Им нужна работа. Им нужен результат. Они вышли из липовой рощи на открытое пространство — небольшой луг, посреди которого стояла беседка, тоже старая, с облезшей краской и прогнившими ступенями. Ветер здесь дул сильнее, холод пробирал до костей. Кадзуха поёжился, но не предложил повернуть — Хэйдзо явно хотел пройтись, а возражать ему было бесполезно. Каэдэхара остановился у беседки, опёрся на перила — они жалобно скрипнули, но выдержали. Посмотрел на серое небо, на редкие капли дождя, которые начали падать, и подумал, что, наверное, это символично. Дождь в начале их совместного пути. Или просто погода, не знающая других красок. — Знаешь, — сказал он тихо, — мне не столько страшно работать с ним, сколько обидно. Потому что я хочу сделать хорошую работу, хочу, чтобы она была лучшей. И я знаю, что он тоже этого хочет. Но наши методы разные. И я боюсь, что мы будем тратить время не на исследование, а на выяснение того, кто прав. — Это называется «рабочий процесс», — ответил Хэйдзо, закуривая новую сигарету. Он щёлкнул зажигалкой: та дала искру, но не зажглась. Он щёлкнул ещё раз, потом ещё, и только с четвёртого раза высек огонёк. — Ты думаешь, я со всеми согласен? Я с Итэром постоянно спорю, и ничего, работаем. Даже гуляем вместе, и всё зашибись. — Это другое. Вы с Итэром друзья. — А ты с Райдэном можешь стать другом, если перестанешь бояться. — Я не боюсь, — упрямо повторил Кадзуха. Хэйдзо выпустил дым, посмотрел на него поверх сигареты, и в его взгляде было что-то отеческое — снисходительное, но тёплое. — Ты себя послушай. Ты — Кадзуха Каэдэхара, который написал лучшую курсовую на потоке по Бодлеру, который стихи пишет так, что у меня иногда мурашки по спине, даже когда я делаю вид, что не понимаю. И ты боишься какого-то Райдэна? — Я не боюсь его, — возразил Кадзуха, но голос прозвучал слабо. — Да, не боишься. Но не его боишься, а того, что не справишься. Что он окажется слишком сильным, слишком быстрым, слишком умным, и ты на его фоне будешь выглядеть как маленький мальчик, забредший не в свою лигу. Но, Кадзуха, — Хэйдзо вздохнул, глубоко затянулся, выпустил дым медленно, со вкусом, — ты серьёзно волнуешься? Тебе напомнить, что Райдэн с нами собирается на заброшку вместо того, чтобы идти на вечеринку Тартальи и пить там дорогое пиво?

Кадзуха промолчал.

— Он согласился пойти. Добровольно. Не потому, что его попросили — никто его не просил. Он сам вызвался. Как думаешь, зачем? Чтобы посмотреть на вас? Чтобы повеселиться? Или, может быть, потому что ему не всё равно? Парень смотрел на свои руки — бледные, с синими прожилками. Он сжал их в замок, потом разжал. — Не знаю, — признался он. — А затем, что ему не всё равно, — сказал Хэйдзо, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость. — Ему не всё равно на нас. На тебя. На Итэра. На то, куда вы идёте и что с вами будет. Райдэн — он не такой, как кажется. Он может быть грубым, может быть язвительным, может говорить колкости, которые хочется стереть с его лица. Но если он согласился работать с тобой в паре — значит, он готов. Готов пробовать. Готов рискнуть. Хватит нести чушь. Из-за недосыпа ты с ума сходишь. — Я понимаю, — ответил Кадзуха, чувствуя, как внутри отпускает. Медленно, с неохотой, как старый ремень, который давно пора сменить. — Просто у нас по-любому могут быть разногласия. Мы слишком разные. Он — собранный, резкий, быстрый. Я — медленный, вдумчивый, сомневающийся. — Ну и что? — Хэйдзо пожал плечами. — Все люди разные. Даже близнецы — и те разные. Ты, я, Итэр и Сяо — мы же все разные. И ничего, работаем как-то. Иногда ссоримся, иногда миримся, иногда хочется друг друга придушить, но всё равно приходим к общему знаменателю. Потому что мы — команда. И вы с Райдэном — тоже команда. Не по выбору, но какая разница? Команда — это не те, кто друг другу нравится. Команда — это те, кто может сделать работу, несмотря на то, что не нравятся. — Откуда такая мудрость? — спросил Кадзуха, пытаясь улыбнуться. — Из жизни, — хмыкнул Хэйдзо. — Из долбанной жизни, которая бьёт по голове каждый день. Такой ответ нравится? Они вышли из парка на набережную. Вода в канале была тёмной, почти чёрной, только изредка по ней пробегала рябь — там, где поднималась рыба или ветер сильнее дул. На другой стороне канала стояли старые дома с облупившимися фасадами, и на одном из них кто-то красной краской написал что-то. Кто-то, наверное, уже закончил школу или уехал в другой город, а надпись осталась, напоминая о чьём-то мимолётном присутствии. Кадзуха остановился у парапета, опёрся на холодный камень — он был мокрым, шершавым, от него тянуло сыростью и водорослями. Посмотрел вдаль, на то место, где канал поворачивал и исчезал за деревьями. Хэйдзо встал рядом, закурил третью сигарету. Ветер сдувал дым в сторону, и он таял, не успев коснуться лиц. — Просто меня бесит то, как деканат это сделал, — сказал Хэйдзо после долгой паузы. Он говорил медленно, словно цедил слова сквозь зубы. — Всё кое-как. Без объяснений, без подготовки. Взяли и бросили. Как будто вы не люди, а инструменты. Отвёртки там, молотки. Взяли две отвёртки, сказали: «Сделайте ремонт». А отвёртки разные — одна крестовая, другая плоская. И им плевать, что ими неудобно работать вместе. Кадзуха слабо улыбнулся. Сравнение было точным — даже слишком. — Мы и есть инструменты, — сказал он. — Студенты. Удобные винтики в системе. Если один винтик сломается — найдут другой. — Цинично. — Реалистично. Хэйдзо выпустил дым колечком — у него иногда получалось, если не спешить, и он этим гордился — и проводил его взглядом до самого исчезновения. — Когда у вас встреча? — спросил он. — Сегодня в шесть. В библиотеке. На третьем этаже, в дальнем зале — там, где тихо и почти никого не бывает. — Отлично! — Хэйдзо хлопнул его по плечу — крепко, почти по-дружески, но без фамильярности. — Вот там ты и побудешь с ним, и всё решишь. Не раньше времени переживай. Может, он окажется сговорчивее, чем ты думаешь. — Может быть, — тихо сказал Кадзуха. Он смотрел на воду и думал о том, что Хэйдзо прав. Всегда прав, когда дело касалось того, чтобы вытащить его из головы — этой вечной ловушки, где мысли плодились, как тараканы в тёмной кухне. Каждая мысль была маленькой, шустрой, отвратительной, и они разбегались, стоило включить свет. А Хэйдзо был тем самым светом — неярким, но достаточным, чтобы увидеть, что вокруг не так страшно, как казалось. — Спасибо, — сказал Кадзуха. — За что? — удивился Хэйдзо, делая очередную затяжку. — За то, что слушаешь. И за то, что говоришь, когда я несу чушь. Мог бы просто кивать и делать вид, что слушаешь, но ты говоришь. — А, — Хэйдзо улыбнулся — криво, с ленцой, по-настоящему. — Для этого мы и друзья. Чтобы говорить друг другу, когда мы несём чушь. Иначе это были бы просто знакомые. Он затушил сигарету о парапет, спрятал окурок обратно в карман — теперь их там было два, и, наверное, они приятно грели бок, хотя вряд ли — скорее просто мешали. — Ладно, мне пора, — сказал Хэйдзо, взглянув на часы. — Итэр звонил. Сказал, что у него сегодня зачёт по какому-то там предмету... Уже не помню, но не важно! И если я не приду его поддержать — он меня проклянёт. А мне его проклятий не надо — он мстительный. Помнишь, как он в прошлом году обманул меня? Я потом неделю нормально спать не мог. — Помню, — усмехнулся Кадзуха. — Ты был сонным, как муха. — Имел право! Я спать хотел. Хэйдзо развернулся, сделал шаг, но остановился. — Кадзуха, — сказал он, не оборачиваясь. — Райдэн — не монстр. Он просто... сломанный. Как и все мы. Просто у него это заметнее. И он пошёл — быстрым шагом, вразвалочку, его чёрная толстовка мелькала между деревьями, пока не скрылась за поворотом. Кадзуха остался один на набережной. Дождь усилился — мелкий, холодный, противный. Он поднял воротник кардигана, натянул рукава на пальцы и посмотрел вслед Хэйдзо, который уже исчез, оставив после себя только запах сигарет и чувство, что всё будет хорошо. — Всё будет хорошо, — сказал он себе, и в этот раз голос прозвучал твёрже. Он поправил волосы на голове — они намокли и спутались... И всё же пошёл в сторону университета. До шести оставалось ещё много времени. Почти девять часов, если быть точным. Но ему нужно было подготовиться: прочитать список литературы, составить примерный план, придумать, с чего начать разговор. И ещё — успокоиться. Потому что сердце стучало где-то у горла, предвкушая вечер, который обещал быть долгим.

***

Он шёл по мокрому асфальту, обходил лужи, иногда попадая в них. Ботинки промокли окончательно, но он не замечал — мысли были заняты другим.

Скарамучча Райдэн.

Кадзуха перебирал в голове всё, что о нём знал: резкий, острый на язык, не любит, когда лезут в его пространство. Дружит с Тартальей — они вместе играют в какую-то онлайн-игру, кажется. Иногда общается с Итэром, но редко. Его сестру Эи не выносит — когда её имя упоминают в его присутствии, лицо Скары становится похожим на маску: ничего не выражает, но это «ничего» страшнее любой злости. У Райдэна были какие-то сложные отношения с семьёй — Кадзуха не знал подробностей, да и не лез. Но чувствовал: там, за этой броней из колкостей и высокомерия, скрывается кто-то, кто боится быть раненым. И поэтому ранит сам — на опережение.

Как же с тобой работать?

Кадзуха не знал ответа. Но он знал, что попробует. Не ради оценки. Не ради конференции. А ради того, чтобы доказать самому себе: он умеет находить общий язык даже с теми, кто говорит на другом языке.

И университет встретил его запахом кофе и дезинфекции. В вестибюле было пусто — только вахтёрша дремала за стойкой, и радио тихо играло что-то старомодное. Кадзуха прошёл в библиотеку, поднялся на третий этаж, нашёл дальний зал. Там было темно и тихо. Кадзуха сел за длинный стол у окна, достал ноутбук, открыл список литературы.

До шести оставалось восемь часов.

Время тянулось медленно, как патока зимой — густо, вязко, с трудом.

Кадзуха сидел за длинным столом у окна, и перед ним выстроилась неровная стопка книг — шесть томов, которые он вытащил с полок дальнего зала. Библиотека на третьем этаже была почти пуста: только дежурная старушка за стойкой, задремавшая в продавленном кресле, да редкие шорохи в углах, где копались такие же одержимые, как он. Пахло здесь бумагой, пылью и чем-то сладковатым — старыми духами, которые кто-то оставил много лет назад, а они въелись в стены и не выветривались. Он листал одну книгу за другой. Первая оказалась бесполезной — слишком общая информация, поверхностные суждения, ни одной свежей мысли. Он отложил её в сторону, даже не сделав пометку. Вторая была лучше, но автор слишком увлекался западной поэзией, о восточной упоминал вскользь, будто она не заслуживала внимания. Третья содержала откровенно странные вещи: Кадзуха наткнулся на абзац, где сравнивались символы птиц и рыб, и выводы были до такой степени натянутыми, что он невольно покачал головой. — Кто это вообще писал? — прошептал он, закатывая глаза. Но четвёртая книга оказалась той самой. Толстый том в тёмно-синей обложке, потрёпанный, с выцветшими буквами на корешке. Автор — какой-то профессор из Токио — подробно разбирал символизм в классической японской поэзии и проводил параллели с европейскими декадентами. Кадзуха углубился в чтение, иногда отвлекаясь на телефон, где у него был открыт браузер с поисковиком. Он сверял даты, искал стихотворения, которые упоминались в книге, делал заметки в приложении — короткие, ёмкие, чтобы потом не забыть. Свет за окном постепенно менялся: утренняя серость уступила место тусклому полуденному освещению, а потом и вовсе начала клониться к вечеру. Кадзуха не заметил, как прошло несколько часов. Он читал, делал пометки, иногда откидывался на спинку стула и смотрел в потолок, переваривая прочитанное. Его телефон нагрелся от долгой работы, экран покрылся отпечатками пальцев, но он продолжал — потому что надо, потому что встреча в шесть, потому что он не хотел прийти с пустыми руками. Когда на телефон пришло уведомление о том, что осталось пятнадцать минут, Кадзуха потянулся, хрустнув шеей. Плечи затекли, спина ныла, глаза щипало от напряжения. Он отодвинул стопку прочитанных книг, собрал записи и откинулся на стул, ожидая. Тишина в библиотеке была особенной — плотной, почти осязаемой. Иногда её нарушало шуршание страниц или далёкий кашель, но в основном она стояла нерушимо. Кадзуха смотрел на дверь, прислушивался к шагам в коридоре, и сердце его колотилось где-то у горла — не от страха, нет. От предвкушения.

И вот он услышал их.

Шаги — уверенные, ритмичные, чуть тяжёлые. Кто-то шёл по коридору той самой походкой, которую не спутаешь ни с чьей другой: неспешно, но целеустремлённо, будто человек знал, куда идёт, и не собирался сворачивать. Подошвы скользили по кафелю, издавая тихий, мерный звук. Шаги приближались. Дверь в дальний зал приоткрылась с лёгким скрипом — пружина давно просила смазки — и на пороге появилась знакомая фигура. Скарамучча был одет просто, но с той особенной небрежностью, которая всегда выглядела продуманной. Свободная рубашка оверсайз-кроя, глубокого чёрного цвета с крупным белым клетчатым принтом — линии пересекались, образуя рисунок, похожий на плед. Материал казался плотным, тёплым — то ли фланель, то ли смесовая ткань, которая держит форму, но не сковывает движений. Рукава были очень объёмными и длинными — почти закрывали кисти рук, оставляя видными только кончики пальцев. Классический отложной воротник, застёжка на светлые пуговицы, которые контрастировали с тёмной тканью. На груди — накладной карман, и рисунок клетки на нём был аккуратно совмещён с основным полотном: мелочь, но Скара явно обращал внимание на такие детали. Под рубашкой виднелась чёрная водолазка или тонкий лонгслив с высоким воротом. Полностью однотонная, без принтов и декора, она создавала многослойность и поддерживала монохромную гамму. Низ — свободные чёрные брюки прямого кроя с высокой посадкой, из гладкой плотной ткани, похожей на костюмную. И берцы. В общем — никаких лишних деталей, никаких заметных аксессуаров, только чёрный рюкзак на плече, такой же лаконичный, как и всё остальное. Короткие тёмно-синие волосы были чуть растрёпаны — то ли ветром по дороге, то ли он просто провёл по ним рукой, не заботясь о причёске. Синие глаза с ярко-красной подводкой смотрели на Кадзуху с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем удивлением. Нет, не так. Скара смотрел на него так, будто увидел не человека, а какого-то блохастого, мокрого пса, который случайно забрёл в библиотеку и теперь сидит среди книг, не понимая, где находится, и даже не пытается отряхнуться. — Каэдэхара... — голос прозвучал со вздохом, с удивлением и лёгким хмыканьем, в котором слышалось что-то вроде беспокойства. — Что с тобой? Ты почему выглядишь так, словно тебя сбила машина? Кадзуха поднял голову. Платиново-светлые волосы, собранные в хвост, растрепались за время сидения — несколько прядей выбились и лезли в глаза. Оранжево-красная прядь в чёлке, всегда непослушная, сейчас прилипла ко лбу и выделялась особенно ярко, словно сама по себе жила отдельной жизнью. Он чувствовал, что выглядит неважно: джинсы в пятнах от воды, кофта помятая, куртка лежит на соседнем стуле, а под глазами залегли синие тени — спасибо долгим часам за книгами. Он спешил — так спешил, что забыл про всё на свете. И сейчас, под пристальным взглядом синих глаз, он вдруг остро ощутил, насколько жалким, наверное, должно быть выглядит со стороны. — Просто спешил сюда, — ответил он, вздохнув и закатив глаза. — И что за сравнение такое? Неужели нельзя было сказать что-то более нормальное? — Просто я в шоке от того, какой «замечательный» помощник мне достался, — сказал Скарамучча, хмыкнув с иронией. Он скрестил руки на груди — жест защитный, закрытый, но в уголках его губ пряталась едва заметная усмешка. Синие глаза с красной подводкой сузились, оценивающе скользнули по Кадзухе с головы до ног, задержались на лице, потом переметнулись на помятую кофту и мокрые штанины джинсов. — Скара... — вздохнул Кадзуха, покачав головой. Он чувствовал, как поднимается лёгкое раздражение, но сил на ссору не было совершенно. Только усталость — глубокая, липкая, как та самая грязь на его подошвах. — Что? — Райдэн не сдвинулся с места, только чуть склонил голову набок, рассматривая его. В свете библиотечных ламп красная подводка вокруг глаз казалась почти огненной, и это придавало его взгляду какую-то хищную остроту. — Ты бы себя в зеркало увидел. У тебя под глазами круги, волосы торчат во все стороны, и ты выглядишь так, будто скоро смерть за тобой придёт. Мы будем работать вместе, а ты — как будто рухнуть готов прямо сейчас. — Я не рухну, — возразил Кадзуха, хотя голос его прозвучал неубедительно даже для самого себя. — Я просто... готовился. — К чему? К похоронам собственного энтузиазма? Или ты решил утопить свой энтузиазм в луже по дороге? Тот хотел ответить что-то колкое, но усталость взяла своё — он только махнул рукой и снова уставился в свой телефон, где был открыт конспект. Пальцы дрожали от холода, экран покрылся разводами — наверное, от капель дождя, которые он не заметил. Скарамучча стоял на пороге, смотрел на него, и в его взгляде читалось что-то сложное — смесь раздражения, насмешки и... беспокойства? Нет, наверное, показалось. Он не мог беспокоиться. Он же Скара. Ему плевать на всех, кроме себя, и это все знают. — Вставай давай, — сказал Скара, отлепляясь от дверного косяка. — Пойдём в другое место. Всё это делать будем там. И приводить тебя в порядок. — Что? Куда? — Кадзуха выпрямился, алые глаза расширились от удивления. Он отложил телефон и непонимающе уставился на напарника. — Мы здесь должны были встретиться. Здесь тихо, есть книги, можно сразу обращаться к источникам... — Слишком много вопросов, — перебил Скара, даже чуть прищурившись. — Пошли я сказал. — Но задание... — не унимался он. — У нас план, список литературы, нам нужно обсудить структуру. Профессор Истомин ждёт от нас результат, мы не можем просто взять и... — О боже, — Райдэн закатил глаза — эффектно, с таким видом, будто ему приходилось объяснять очевидные вещи ребёнку, который в тысячный раз спрашивает, «почему небо голубое». — Сделаем. Пошли. Я не собираюсь работать в библиотеке, где пахнет пылью и через два часа выключают свет. И тем более я не собираюсь смотреть на твоё кислое лицо, пока ты трясёшься от холода и вот-вот уснёшь на книжках. Он сделал шаг к столу, и в его движениях появилась какая-то новая нотка — не просто раздражение, а нетерпение. Ему явно не нравилось, что Кадзуха упирается. Или, может быть, ему не нравилось, как выглядит его напарник — бледный, уставший, промокший, с синими тенями под глазами, которые делали его похожим на призрака. Он подошёл ближе, и теперь Кадзуха видел его лицо совсем рядом: синие глаза, обведённые красным, короткие тёмно-синие пряди, падающие на лоб, и чуть приоткрытые губы, с которых готова сорваться очередная колкость. — Каэдэхара, — сказал Скара, и голос его прозвучал ниже, чем обычно. — Я сказал — пошли. Не заставляй меня тащить тебя силой. — Ты не посмеешь, — слабо возразил Кадзуха, но в его голосе не было уверенности. Он знал, что Скара мог. Этот человек вообще мог многое, и границы для него были чем-то условным. Скарамучча усмехнулся — коротко, почти беззвучно, только уголок губ дрогнул, и без лишних церемоний протянул руку. Его пальцы обхватили запястье Кадзухи — крепко, но не больно. Пальцы были холодными — видимо, он тоже замёрз по дороге, просто не показывал вида. Или ему было плевать на холод. — Вставай, — повторил он, и это прозвучало уже не как просьба. Это был приказ. Кадзуха поднялся. Стул скрипнул, отъехав назад, и этот звук показался слишком громким в тишине библиотеки. Он взял свой телефон, сунул в карман джинсов, потянулся за книгами — но Скара дёрнул его за рукав. — Книги оставь. Успеешь. — Но я их брал для... — Я знаю, для чего ты их брал. — Скара не отпускал его запястье. — Успеешь. Завтра. Послезавтра. Мы не обязаны делать всё сегодня. А ты — ты сейчас выглядишь так, будто тебе нужно не читать, а есть, спать и сушить волосы. Идём. Он потянул Кадзуху за собой, и тот, не найдя аргументов для возражения, послушно шагнул следом. Ноги затекли от долгого сидения, поэтому первые шаги дались с трудом: колени подгибались, и парень чуть не споткнулся о порог. Скара резко обернулся, перехватил его за локоть, удержал. — Твою ж... — выдохнул он сквозь зубы. — Ты реально себя не контролируешь. — Контролирую, — пробормотал Кадзуха, высвобождая локоть. — Просто засиделся. — Засиделся он. Идиот. Они вышли из дальнего зала, прошли мимо дежурной старушки — та проводила их равнодушным взглядом, даже не спросив, почему они уходят с пустыми руками. Спустились по лестнице на первый этаж. В вестибюле было пусто и свежо. За огромными окнами уже сгущались сумерки, и редкие фонари начинали разгораться жёлтым светом. Скара всё ещё шёл рядом, плечом к плечу, и иногда поглядывал на Кадзуху — оценивающе, как смотрят на больного, который уверяет, что у него всё нормально, а сам еле стоит на ногах. — Куда мы идём? — спросил Кадзуха, когда они вышли на крыльцо. Холодный ветер ударил в лицо, и он поёжился. — В торговый центр, — ответил Скара, не глядя на него. — Там есть одно тихое место. На верхнем этаже, в конце галереи. Мало кто знает. Обычно пусто, есть диваны, можно сесть и работать спокойно. И никто не выгонит через два часа. — Торговый центр? — переспросил Кадзуха, не скрывая скепсиса. — Ты серьёзно? Где музыка, где люди, где дети бегают? — Я сказал — тихое место, — Скара наконец повернул к нему голову. В полумраке его синие глаза словно светились. — Ты думаешь, я поволок бы тебя на фуд-корт? Я не идиот. Там есть уголок, который никто не замечает. Туалеты рядом, автомат с кофе, розетки. И можно не мёрзнуть, как здесь. Кадзуха хотел возразить, но вместо этого зевнул — так, что челюсть хрустнула. Скара посмотрел на него с выражением «я же говорил». — Промок до нитки, не спал, не ел, — перечислил Райдэн, загибая пальцы. — И ещё спорит. Пошли, Каэдэхара. Не усложняй нам жизнь. Кадзуха хотел сказать, что он не настолько плохо выглядит, чтобы его тащили в торговый центр, как потерявшегося ребёнка, но Скара опередил его. — Ты выглядишь, — сказал он, остановившись и повернувшись к Кадзухе, — как человек, который забыл, что он — живой. А не машина для чтения книг и написания конспектов. И если мы будем работать вместе, я хочу, чтобы мой партнёр был в адекватном состоянии. Не в этом, — он обвёл рукой Кадзуху с головы до ног. — Глядя на это, я не уверен, что ты вообще дойдёшь до дома. Кадзуха поднял на него свои рубиновые глаза. В них была усталость, но не было обиды. Потому что в голосе Скары — за всей этой колкостью и резкостью — слышалось что-то другое. Что-то, что очень походило на заботу. Неуклюжую, замаскированную под раздражение, но настоящую. Он смотрел на Скару, на его короткие тёмно-синие волосы, на которых блестели капли дождя, на синие глаза с красной подводкой, что сейчас не щурились насмешливо, а смотрели серьёзно, и думал о том, что, может быть, он ошибался в нём. — Ладно, — сдался он. — Идём. — Погоди, — Скара достал телефон, быстро набрал что-то в приложении. — Такси вызову. По такой погоде пешком тащиться — идиотизм. Ты уже мокрый, я — почти. Не хватало ещё заболеть перед конференцией. Он нажал кнопку вызова, и телефон пиликнул, подтверждая заказ. Скара сунул его обратно в карман брюк и посмотрел на Кадзуху. — Минут через пять приедет. Постоим пока. Они стояли под козырьком крыльца в нескольких шагах от дождя. Скара засунул руки в карманы и смотрел на дорогу. Кадзуха стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал, как усталость постепенно отпускает — не потому, что он отдохнул, а потому, что рядом оказался кто-то, кто взял на себя ответственность. За то, куда идти, как добраться, что делать. Это было непривычно — Кадзуха привык решать всё сам, — но сейчас, в эту минуту, это было приятно. — Скара, — тихо сказал он. — М? — Спасибо. — За что? — Райдэн даже не повернул головы. — За то, что не оставил там. Скара молчал несколько секунд. Потом хмыкнул — коротко, почти беззвучно. — Не благодари. Я эгоист. Просто мне нужен нормальный напарник, а не труп за столом. Кадзуха усмехнулся — впервые за день. — Ты умеешь сказать приятное. — Умею, когда хочу. Подъехало такси — жёлтая машина с шашечками, мигающая фарами. Скара открыл заднюю дверцу, кивнул Кадзухе: — Залезай. Кадзуха сел внутрь, откинулся на сиденье, чувствуя, как тёплый воздух обволакивает замёрзшее тело. Скара сел рядом, захлопнул дверцу и назвал водителю адрес. Машина тронулась. Стёкла запотели, и за ними расплывались огни ночного города. Кадзуха закрыл глаза и подумал о том, что этот вечер начинался как испытание, а превратился во что-то другое. Во что-то, чему он пока не знал названия.