Синдром отложенной памяти

Время за их столом текло незаметно, как вода в ручье — мягко, непрерывно, унося с собой секунды, которые превращались в минуты, а минуты — в часы, наполненные шёпотом страниц, стуком клавиш в телефоне и голосами, которые спорили, соглашались, снова спорили. Они сидели в самом дальнем углу галереи, и это место действительно оказалось тихим — настолько, что казалось, будто они попали в другой мир, отрезанный от шума и суеты торгового центра. Здесь, на верхнем этаже, у панорамного окна, выходящего на вечерний город, свет был мягким, приглушённым — смесь тёплого жёлтого от ламп и холодного голубого от фонарей за стеклом. Огни города мерцали внизу, как рассыпанные бриллианты, а их отражения плясали на полированной поверхности стола. Стол был небольшим — квадратным, с белой столешницей, на которой уместились только тетради, ноутбук Скарамуччи, телефон Кадзухи и две кружки с уже почти остывшим чаем. По краям стола стояли два уютных кресла с высокими спинками — они обнимали сидящих, создавая ощущение уединения. Вокруг было пусто — этот уголок торгового центра действительно был забыт посетителями, и лишь редкие фигуры проходили мимо, не замечая их, погружённых в работу. Кадзуха чувствовал, как постепенно согревается. В такси, пусть и за короткую поездку, они успели немного обсохнуть: тёплый воздух салона, запах кожи и бензина, тихое гудение двигателя сделали своё дело. Его платиново-светлые волосы, ещё влажные у корней, теперь высохли и мягко рассыпались по плечам, и только оранжево-красная прядь в чёлке всё ещё упрямо прилипала ко лбу, отказываясь успокаиваться. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на Скарамуччу, который перелистывал страницы своей тетради, и не мог понять, как так вышло, что они... стали общаться нормально. Это слово казалось ему странным, когда он думал о Скарамучче. Этот человек — с его острым языком, холодными фиолетово-синими глазами и вечной надменной усмешкой — зачем-то пришёл за ним в библиотеку, заставил бросить книги, привёз сюда и теперь сидел напротив, спокойно комментируя заметки, как будто они делали это всю жизнь. Кадзуха поймал себя на том, что рассматривает его: фарфорово-бледная кожа, тонкие, почти хрупкие черты лица — точёные скулы, аккуратный нос, узкий подбородок. Короткие тёмно-синие волосы с фиолетовым отливом, влажно блестящие в свете ламп, были чуть растрёпаны — то ли ветром по дороге, то ли он просто провёл по ним рукой, не заботясь о причёске. Чёлка падала на глаза, и Скара время от времени откидывал её небрежным жестом — тогда становились видны длинные, густые ресницы и холодный, пронзительный взгляд, который на мгновение терял свою остроту, становясь почти уязвимым. На нём всё ещё была та клетчатая рубашка поверх чёрной водолозки, и в этом образе было что-то почти театральное — как будто он сошёл со страниц старой книги, где герои не носят ничего, кроме драматизма и стиля. Рукава были длинными, почти скрывали кисти рук, и когда Скара писал или печатал, из-под ткани виднелись только кончики пальцев — бледные, длинные, с аккуратными ногтями. А Кадзуха сидел напротив в своей помятой кофте, с влажными кончиками волос, с оранжево-красной прядью, которая упрямо лезла в глаза. Он чувствовал себя неуклюжим, нелепым рядом с этим идеальным, холодным существом, но почему-то не хотелось уходить. Не хотелось прятаться. Его красные глаза — мягкие, тёплые, с лёгкой меланхолией — смотрели на Скару с любопытством и какой-то новой, незнакомой симпатией. — Ну что там у тебя? — бросил Скара, не поднимая головы. Его длинные пальцы держали ручку — обычную, чёрную, без изысков, но даже она в его руке выглядела как дорогой аксессуар. — Нашёл что-то полезное или так и сидел, глядя в потолок? Каэдэхара моргнул, выныривая из размышлений. Он взял телефон, открыл заметки и начал читать вслух — голос его был тихим, ровным, с лёгкой хрипотцой от усталости: — В книге, которую я нашёл, автор сравнивает использование символа воды в поэзии Бодлера и... — он запнулся, потому что заметил, как Скара поднял голову, и этот острый взгляд — фиолетово-синий, с красной подводкой, которая даже при тусклом свете казалась почти огненной, — уставился на него. — Не останавливайся, — сказал Райдэн, и в его голосе не было насмешки. Только... внимание. И ещё что-то, что трудно было назвать — какая-то настойчивость, смешанная с любопытством. Кадзуха продолжил, и дальше разговор пошёл уже сам собой, как поток, который нашёл своё русло. Сначала Скара молчал, слушая, но потом начал перебивать — коротко, резко, но не грубо. Его комментарии были острыми, как бритва, но в них чувствовался ум, желание понять, докопаться до сути. Иногда он записывал что-то в свою тетрадь — мелким, аккуратным почерком, который казался слишком правильным для человека с таким колким характером. Иногда резко возражал, и тогда его брови сходились на переносице, а фиолетовые глаза вспыхивали. — Нет, это не подходит, — сказал Скарамучча, когда Кадзуха закончил читать очередной абзац. — У Бодлера вода — это не символ очищения. Это символ поглощения. Смерти. У японских поэтов — наоборот, жизнь. — Согласен, — кивнул Кадзуха, чувствуя, как внутри разливается тёплая волна от того, что Скара слушает и вникает. — Но у Такамуры Котаро вода — это тоже смерть. Стихия, которая забирает. Вот, посмотри. Он протянул телефон — тот самый, с нагретым экраном, на котором были открыты заметки. Скара взял его, и на мгновение их пальцы соприкоснулись. Рука Скары была холодной, почти ледяной, и Кадзуха вздрогнул от этого прикосновения — не от холода, а от того, что это был первый раз, когда они коснулись друг друга. Скара, кажется, тоже это заметил — его бровь дрогнула, но он не показал вида, уткнувшись в экран. — Разница в восприятии, — сказал он, возвращая телефон. — Для западного поэта вода забирает индивидуальность. Для восточного — возвращает к целому. Интересно... Они спорили, соглашались, исправляли друг друга. Иногда замолкали, погружаясь в свои записи, и это молчание не было тягостным — оно было рабочим, деловым, почти дружеским. Слышно было только мягкое жужжание ноутбука и шорох переворачиваемых страниц. Кадзуха ловил себя на том, что ему нравится слышать голос Скарамуччи, когда тот говорит спокойно — без обычной колкости, без этой язвительной маски, которая всегда была его защитой. А за окном тем временем сгущались сумерки. Огни города становились всё ярче, рассыпаясь по стеклу мерцающими точками. Шёл, наверное, уже девятый час — Кадзуха давно перестал следить за временем. Он вообще перестал следить за многим, потому что ему казалось, что этот вечер — с этим человеком — был важен. — Скара, — сказал он тихо, и голос его прозвучал мягко, почти робко, — а ты правда не хотел работать со мной? Скарамучча на мгновение замер. Его пальцы остановились на экране своего телефона, и фиолетовые глаза поднялись на Кадзуху. В них было что-то сложное — смесь удивления, раздражения и... чего-то ещё. — Я думал, мы это уже обсудили, — ответил он осторожно, и в голосе его чувствовалась не привычная резкость, а скорее лёгкая неуверенность. — Сначала не хотел.... Потом понял, что это не так уж и плохо. — Почему? — Потому что ты... — Скара запнулся, и Кадзуха увидел, как дрогнула линия его губ. Он не привык говорить такие вещи, это было видно по напряжённым плечам, по сжатым пальцам. — Ты не пытаешься влезть вперёд меня, в некоторых моментах. Ты просто работаешь и всё такое. Кадзуха почувствовал, как внутри становится тепло — не от тепла вокруг, а от этих слов. Он улыбнулся — мягко, почти незаметно, но Скара, кажется, это заметил, потому что его взгляд стал чуть мягче. — Спасибо, — сказал Кадзуха. — Я тоже... Я рад, что мы работаем вместе. Скара хмыкнул, отводя взгляд. — Не привыкай к хорошему. Я всё ещё могу быть невыносимым. — Знаю, — тот усмехнулся. — Ты мне уже говорил. Они снова погрузились в работу, и в тишине этого угла, в этом забытом месте, время текло незаметно. Но часы всё равно тикали, и усталость давала о себе знать.

А потом Скара тяжело вздохнул.

Он откинулся на спинку кресла и провёл ладонью по своим тёмно-синим волосам, зачёсывая чёлку назад. Жест был усталым, почти театральным, но в нём чувствовалась искренность — человек просто устал до предела. Его пальцы замерли на затылке, и на мгновение Кадзуха увидел, как дрогнула линия его губ. Фарфоровая кожа казалась ещё бледнее, а под глазами залегли тени — не такие, как у Кадзухи, но заметные. Судя по всему, Скара тоже не спал не один день. — Так, — сказал он, и голос его звучал твёрже, чем выглядело лицо. — Всё. Хватит с нас. Он встал, и его кресло с тихим скрипом отъехало назад. Это движение вышло резким, почти раздражённым, но в нём чувствовалось что-то другое — забота, которую он пытался скрыть за этой резкостью. Кадзуха поднял на него свои алые глаза, и в них всё ещё плескалась усталость, но уже смешанная с удивлением. — Что? — Что «что»? — Райдэн повернулся к нему, скрестив руки на груди. Это была его обычная защитная поза, но сегодня в ней было меньше жёсткости и больше усталости. — Вообще-то уже много времени. И надо отдохнуть хотя бы. И поесть. Каэдэхара открыл было рот, чтобы возразить — он чувствовал, что силы ещё есть, что можно продолжить, — но Скара опередил его, и его голос стал твёрдым, почти грубым, но не злым, а скорее настойчивым, как у человека, который знает, что прав. — Ну уж нет, Кадзуха. Не знаю, как ты, а я уже голоден. Поэтому не смей говорить, что ты не устал! — Он повысил голос — не сильно, но в нём чувствовалась такая решимость, что Кадзуха даже вздрогнул. — Не смей заикаться об этом. Или ты хочешь, чтобы твой напарник упал в голодный обморок, и тебе пришлось делать проект самому? Он скрестил руки на груди, и в его позе чувствовалась твёрдая решимость. Фарфоровое лицо было непроницаемым, но Кадзуха заметил, как дрогнули его пальцы — наверное, замёрзли. Или просто устали. В свете вечерних ламп красная подводка вокруг глаз казалась ярче, и это придавало его взгляду почти болезненную остроту. — Я пойду что-то закажу, — продолжил Скара, чуть смягчившись, и его голос стал тише. — Ты что-то будешь? Я угощаю. Кадзуха тоже встал — медленно, чувствуя, как затекли ноги после долгого сидения. Он подошёл к Скаре, оказавшись почти вровень с ним. Но Кадзуха всё равно был выше. Платиново-светлые волосы упали на лицо, и он поправил их, заправив за ухо. Оранжево-красная прядь снова выбилась, упрямая, как всегда, и он вздохнул, убирая её. — Скар, подожди, — сказал он, покачав головой. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась твёрдость. — Если мы отдыхаем, то давай я лучше заплачу. Ты и так заплатил за такси... Я так не могу. Скара открыл было рот, чтобы возразить, но Кадзуха поднял на него свои красные глаза — и в них была мягкая, но настойчивая решимость. — Каэдэхара... — начал было Скара, и в его голосе слышалось раздражение, но Кадзуха, нахмурившись, перебил его — мягко, но настойчиво. — Скар, нет, — он сделал шаг ближе, и теперь между ними было всего полшага. Кадзуха чувствовал даже запах его духов... лёгких, но приятных. — Я заплачу. Что ты будешь? Я тут был, поэтому знаю пару мест, где можно вкусно поесть.

Скарамучча молчал очень долго.

Его глаза — фиолетово-синие, с этим вечным острым огнём — смотрели на Кадзуху, и в них читалась борьба. Он явно не привык, чтобы кто-то настаивал. Он привык платить сам, решать сам, быть тем, кто заботится о других, не показывая этого. Но Кадзуха смотрел на него спокойно, мягко, и в его алых глазах не было вызова — только желание быть полезным. Секунды тянулись, как резиновые. Скара сжал губы, и на мгновение Кадзухе показалось, что он сейчас вспыхнет и скажет что-то резкое. Но вместо этого Скара просто выдохнул — медленно, устало, почти обречённо. — Ладно, — сдался он, и в его голосе слышалось что-то похожее на удивление самим собой. — Сходи в кафе «Сладкий вкус». Там, хоть и одни пирожные, но есть нормальные бутерброды. Возьми мне чай без сахара и несколько бутербродов — с курицей, если есть. Кадзуха кивнул, и его лицо смягчилось. Он чуть улыбнулся — тёплой улыбкой, которая редко появлялась на его лице. В этой улыбке была и усталость, и благодарность, и что-то ещё — что-то, что делало его похожим на рассвет после долгой ночи. — Хорошо, тогда я скоро вернусь. Он повернулся, чтобы идти, но Скара окликнул его: — Каэдэхара. Кадзуха обернулся. Скара стоял, не двигаясь, и его фиолетовые глаза смотрели на него с каким-то странным выражением — не надменным, не насмешливым, а скорее уставшим, почти беззащитным. — Возьми себе что-нибудь нормальное, — сказал он, и голос его был тихим, почти мягким — такого Кадзуха от него ещё не слышал. — Не только чай. А то ты и так выглядишь как призрак. Ешь. Кадзуха замер на мгновение, потом улыбнулся шире, и эта улыбка была похожа на свет в тёмной комнате. — Спасибо, — сказал он и даже хмыкнул. — Я возьму что-то нормальное. И он пошёл к лифту, оставляя Скару одного за столом. Тот смотрел ему вслед, и в его фиолетово-синих глазах блеснуло что-то странное. Наверное, удивление. Или даже что-то большее — что-то, что он сам не мог бы объяснить словами. Он провёл ладонью по лицу — усталым жестом, который выдавал его с головой — и сел обратно, уставившись в свои тетрадки. Тишина вернулась. Только шум города за окном и тихое гудение кондиционера рядом где-то. Но в тишине этой чувствовалось что-то новое, что-то ещё не до конца осознанное, но уже живое. Скара смотрел на экран, но не видел его. Он слышал удаляющиеся шаги Кадзухи — лёгкие, почти неслышные, и чувствовал, как внутри, где-то в груди, становится чуточку теплее. Как будто кто-то зажёг маленькую свечу в тёмной комнате, в которую он привык не заходить. — И как вообще я работаю с этим упрямцем... — сказал он себе, и голос его был хриплым. — Какой же ты дурак, Каэдэхара. Ещё и упрямым оказался... А с виду таким не казался... Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. И снова работа. И снова — этот человек напротив. Хотя после еды они снова будут работать над этим проектом. Который уже в печёнках сидит...

Но сейчас... сейчас было просто хорошо... На удивление так и было.

И снова тишина вернулась, и она была другой — не той, что в библиотеке, где пахло пылью и старыми книгами, а той, что бывает в пустых торговых центрах вечером: приглушённая, с далёким эхом шагов и тихим гулом эскалаторов, которые работали только в одну сторону. Свет ламп мягко струился на стол, выхватывая из полумрака тетради, телефон. Огни города за окном мерцали, как далёкие звёзды, и их отражения плясали на полированной поверхности стола, создавая иллюзию движения там, где всё было неподвижно. Телефон Кадзухи остался на столе — чёрный, в простом чехле, без всяких украшений. Он лежал между тетрадями, почти незаметный, и только иногда экран вспыхивал, показывая время или уведомление о пропущенном звонке от кого-то из друзей. Скара смотрел на этот телефон и думал о том, что Кадзуха, наверное, единственный человек, который забывает самое важное, когда уходит. Другие бы не забыли. Другие бы всё контролировали — положили бы телефон в карман, проверили бы, взяли ли ключи, убедились бы, что ничего не пропало. Но не этот — этот просто оставил его здесь, на столе, как будто это была самая обычная вещь, как будто он вернётся через минуту, и телефон никуда не денется. — Безответственный... — пробормотал Скара, отводя взгляд, и в голосе его слышалась не столько злость, сколько какая-то усталая снисходительность. Он повернулся к своему телефону, открыл заметки и принялся перечитывать то, что они успели сделать за эти несколько часов. Информация была разбросана по разным вкладкам — ссылки на академические статьи, цитаты из книг, схемы, которые они набросали в общем документе. Скарамучча начал структурировать, переносить в новый файл, чтобы не запутаться в этом хаосе. Пальцы его двигались быстро, почти автоматически, но мысли то и дело возвращались к Кадзухе — к его голосу, к тому, как он читал свои заметки, к тому, как его красные глаза смотрели на Скару без страха и осуждения. Он провёл рукой по лицу, прогоняя навязчивые мысли. Хватит... В конце концов, он здесь не для того, чтобы думать о Кадзухе. Он здесь, чтобы работать. Чтобы сделать этот ебучий проект, сдать его и забыть. Всё остальное — лишнее. Но когда он снова уткнулся в ссылку, которую тот ему прислал, и ещё какие-то сообщения, он заметил кое-что, чего не заметил раньше. Кадзуха не просто переписывал информацию из книг — он анализировал её. В его записях были не только сухие выдержки, но и собственные мысли, короткие, сжатые, но удивительно точные. Он сравнивал, искал параллели, иногда спорил с авторами, хотя делал это мягко, почти незаметно — просто помечая на полях: «спорно», «требует уточнения». Скара остановился на одном таком замечании. Кадзуха цитировал японского поэта, а затем приписал: «Интересно, что в западной традиции этот же символ чаще используется для передачи одиночества, тогда как здесь он означает принятие». Рядом стояла маленькая звёздочка и приписка: «проверить у Такамуры Котаро».

Райдэн замер.

Пальцы его застыли над клавиатурой. Он смотрел на эти строки, и внутри, где-то глубоко, начинало шевелиться что-то новое — что-то, чему он не хотел давать имени. Это было... необычно. Раньше его партнёры по проектам либо яростно спорили с ним, отвергая каждое его замечание, либо просто соглашались и делали всё так, как он скажет, — лишь бы отвязаться. Кто-то считал его слишком грубым, кто-то — слишком резким. Кто-то откровенно боялся, кто-то злился. Был даже один, который после первой встречи написал профессору с просьбой заменить напарника, потому что говорил: «Этот человек не умеет общаться и только унижает». Скарамучча тогда не держал. Он вообще никого не держал. Если человек не хотел работать с ним — пожалуйста, дверь открыта, не задерживайся. Он не просил оставаться, не уговаривал, не пытался доказать, что он не такой, каким кажется. Ему было плевать. Но внутри оставался какой-то осадок — не сожаления, нет, он не умел сожалеть о вещах, в которых не был виноват. Просто усталость. От того, что снова надо привыкать к новому лицу, к новой манере, к новому голосу, который через неделю либо замолчит насовсем, либо сорвётся на крик.

А с Кадзухой — не так.

С ним было... проще. Приятнее.

Райдэн нахмурился, прогоняя эту мысль. Он не должен был чувствовать это слово в отношении партнёра по проекту. «Приятнее» — это не про работу. Это про что-то другое, что Скара не хотел анализировать. Он просто продолжал читать, пролистывая записи Кадзухи, и с каждым абзацем понимал, что ошибался в этом человеке. Он думал, что Кадзуха будет таким же, как и остальные. Что он будет спорить ради спора или, наоборот, соглашаться на всё, лишь бы избежать конфликта. Что он будет смотреть на него с опаской или с неприкрытым раздражением. В конце концов, именно поэтому он и не хотел работать с ним вместе. «Лучше одному», — думал он тогда, когда профессор Истомин сообщил им новость. «Меньше проблем. Меньше лишних разговоров. Меньше людей, которые потом будут говорить, что я невыносимый». Но Каэдэхара не спорил яростно — он возражал мягко, вдумчиво, и в этом было что-то... странно успокаивающее. Он не смотрел на Скару как на монстра. Он смотрел на него как на равного. И это было так непривычно, что Скарамучча чувствовал себя неуютно. Как будто он привык к тому, что от него отворачиваются, и, когда кто-то поворачивается лицом, он теряется, не знает, что делать. «— Может быть, я ещё слишком рано сужу? — подумал он, закрывая ноутбук и откидываясь на спинку кресла. — Может быть, это просто первый вечер? Потом он покажет себя, и всё пойдёт по старому сценарию. Как обычно». Но где-то глубоко внутри он знал — это будет не так. С этим человеком всё будет иначе. Просто потому, что он — Кадзуха. И он умел слушать, даже когда Скара говорил колкости. Он не отворачивался, не закатывал глаза, не перебивал. Он просто ждал, когда поток язвительности закончится, и продолжал работу, как будто ничего не случилось. И в этом было что-то почти гипнотическое — как будто он был деревом, которое не гнётся от ветра, а только мягко покачивается, уступая, но не ломаясь. Скара поймал себя на том, что смотрит на экран телефона и не видит его. Перед глазами — оранжево-красная прядь, прилипшая ко лбу Кадзухи, его платиново-светлые волосы, которые он то и дело поправлял, заправляя за ухо. И эти алые глаза, в которых было столько спокойствия, что Скара почти завидовал. Он провёл рукой по своим коротким тёмно-синим волосам — они уже высохли, но на кончиках всё ещё чувствовалась влага. Взгляд его упал на пустое кресло напротив, и он вдруг почувствовал, что ему... одиноко. Странно. Обычно он не чувствовал этого. Он привык к одиночеству, как к старой одежде, которая удобна и не жмёт. Но сейчас, когда это кресло было пустым, оно казалось слишком большим. Звонок раздался неожиданно — резко, громко, и в тишине торгового центра этот звук показался почти оглушительным. Скара вздрогнул так сильно, что чуть не опрокинул чашку с остывшим чаем. Сердце пропустило удар — от неожиданности, а не от испуга. Напряжение последних минут разорвалось этим резким звуком, и он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он посмотрел на экран, вибрирующий и светящийся в темноте. Телефон Кадзухи лежал на столе, и на нём горело имя: «Хэйдзо».

Скара замер.

Пальцы его дрогнули. Губы сжались в тонкую линию. Телефон продолжал звонить, и вибрация отдавалась по всей поверхности стола, дребезжа о край ноутбука, о тетради, о чашки. Скара смотрел на экран, и в голове крутилась только одна мысль: отвечать или нет? С одной стороны, это не его телефон. Ему не должны звонить. Он вообще не любил отвечать на чужие звонки — считал это вторжением в личное пространство, какой-то ненужной обязанностью, которую на него возлагают без спроса. «Если человек не взял трубку, значит, он не может говорить», — думал он. — «Я не обязан быть его секретарём. У него есть свои друзья, свои дела, своя жизнь». Но с другой стороны... Кадзуха просто оставил телефон здесь, уйдя в кафе. Он не сделал это нарочно. Он просто забыл. И этот Хэйдзо, наверное, звонит не просто так. Может, что-то срочное? Может, надо передать что-то важное? Может, Кадзуха ждал этого звонка и теперь будет переживать, если пропустит? Скарамучча сжал губы. Его пальцы дрогнули, почти потянулись к телефону, но замерли на полпути. Он не любил вмешиваться в чужое. Ему казалось, что это неправильно, почти как читать чужой дневник, как входить в комнату без стука. Но звонок не прекращался.

Пять гудков. Шесть. Семь.

Скара чувствовал, как нарастает внутреннее напряжение. Ответить — значит нарушить свои принципы. Не ответить — значит оставить Кадзуху без сообщения, которое могло быть важным. И в этой дилемме он застрял, как будто перед ним стоял выбор между двумя одинаково плохими вариантами. Он смотрел на экран, и в голове проносились обрывки мыслей: «Я не хочу отвечать. Это не моё дело. Но если он пропустит что-то важное — я буду виноват. Но я не виноват, это он забыл телефон. Но я мог бы взять трубку и сказать: «Кадзуха отошёл». Это же просто. Это ничего не значит».

Восемь гудков. Девять.

Он почти протянул руку — пальцы коснулись холодного стекла экрана, — но в последний момент отдёрнул их, как от огня. Он не мог. Просто не мог. Это было слишком интимно — взять чужой телефон, ответить на чужой звонок. Как будто он влезал в жизнь другого человека, в его пространство, в его отношения с друзьями. Ему было неловко, почти страшно.

Десятый гудок.

— Да чтоб тебя... — прошипел он сквозь зубы, чувствуя, как от этого напряжения начинает болеть голова. Телефон затих. Экран погас, и тишина снова заполнила пространство — только в этот раз она была плотнее, тяжелее, почти осязаемая. Скара выдохнул — медленно, с облегчением, — но в груди остался какой-то неприятный осадок. Он смотрел на теперь уже тёмный экран и чувствовал себя глупо. Слишком долго он думал. Слишком много рефлексировал. В итоге ни туда ни сюда — просто дурак, который не взял трубку, но и не сделал вид, что ничего не было. — Идиот, — сказал он себе, проведя рукой по волосам. Голос его был хриплым от напряжения. Он посмотрел на часы — на свои собственные, на экране телефона, который лежал столе рядом с другими тетрадями. С тех пор как Кадзуха ушёл, прошло уже около десяти минут. Может, пятнадцать. Время растянулось в этой тишине, как старая резинка, и каждая минута казалась часом. В торговом центре становилось тише. Редкие прохожие торопились к выходу — кто-то в пальто, кто-то в лёгкой куртке не по погоде. Их шаги отдавались в пустоте, как капли дождя по стеклу. Где-то вдалеке охранник зевнул, и звук его голоса эхом разнёсся по галерее. Казалось, весь мир засыпал, и только Скара сидел здесь, в этом забытом углу, и ждал. Он взял телефон Кадзухи в руки — аккуратно, словно это была какая-то хрупкая вещь, которая могла разбиться от одного неловкого движения. Перевернул его. Обычный чёрный чехол, потёртый по углам, с мелкими царапинами на пластике. На задней крышке — маленькая наклейка в виде кленового листа, пожелтевшая по краям, как будто её приклеили давно и забыли. Скара провёл по ней пальцем и почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Это был такой маленький, незначительный штрих, но он делал телефон не просто вещью, а частью кого-то живого. — Надо было ответить... — сказал он тихо, обращаясь скорее к себе, чем к пустому месту напротив. Голос его был почти шёпотом. — Чёрт, надо было просто взять и ответить. Но было поздно. Время ушло, и теперь он оставался с этим чувством неловкости, которое не проходило. Он положил телефон на стол, рядом со своей тетрадью, и снова уставился на экран ноутбука, где были открыты заметки Кадзухи. Но теперь он смотрел на текст и не видел его. В голове всё ещё звучали гудки, которые он пропустил, и чувство вины — иррациональное, необъяснимое — росло где-то в груди. — Хэйдзо, — повторил он имя, пробуя его на вкус. — Тот самый друг, который дымит как паровоз и вечно ходит с ленивым видом. Он не знал его хорошо. Видел пару раз в университете — в коридорах, в столовой, иногда в парке. Но никогда не разговаривал. Им не о чем было говорить. Тот был слишком шумным, слишком небрежным, слишком… живым. Скара его не понимал. Он вообще не понимал людей, которые могут быть такими открытыми, такими свободными, такими беззаботными. Это казалось ему почти нечестным. Но Кадзуха с ним дружил. Значит, в нём что-то было. Что-то, что Скара не замечал. Звонок повторился через три минуты. Телефон снова зажужжал, и на экране снова загорелось это имя.

«Хэйдзо».

Скара смотрел на него несколько секунд, и теперь его рука потянулась быстрее. Ему казалось, что он наконец решился: на этот раз он не будет думать, не будет сомневаться, просто возьмёт и ответит. Но пальцы снова застыли над стеклом, и звонок снова прервался. Только теперь Скара чувствовал не просто раздражение — он чувствовал разочарование в самом себе. — Чёрт, — выдохнул он, откидываясь на спинку кресла. — Чёрт, чёрт, чёрт! Телефон замолчал. И в этой тишине Скарамучча чувствовал себя виноватым. За то, что не взял трубку. За то, что не решился. За то, что Кадзуха, наверное, переживает из-за этого звонка, или что Хэйдзо звонит ему уже второй раз подряд, и это значит, что что-то случилось. Может, что-то серьёзное? Может, Кадзуха нужен там, где он сейчас? Скара поднял глаза и посмотрел в сторону кафе. Там было тихо, только свет горел за стеклом и иногда мелькали силуэты людей. Он ждал. Ждал, когда появится этот человек — с его платиново-светлыми волосами, с красными глазами, с этой странной способностью видеть в Скаре что-то хорошее. И когда он вернётся, Скара скажет ему: «Тебе звонили. Несколько раз. Я не взял трубку». Но он знал, что это неправильно. И что на самом деле он просто испугался. И в этот момент где-то вдалеке послышались шаги — лёгкие, уверенные, с мягким, почти неслышным перестуком по плитке. Кто-то шёл по галерее, и в этом звуке не было суеты — только спокойствие, только уверенность.

Шаги Кадзухи.

Скара замер. Сердце пропустило удар — на этот раз не от испуга. Он смотрел в ту сторону, откуда доносился звук, и ждал, когда из-за поворота появится его напарник, чтобы сказать ему всё, что он не сказал раньше. Но слова застряли в горле, когда он увидел силуэт, идущий к нему навстречу. Кадзуха появился из-за поворота с подносом в руках, и в этом зрелище было что-то почти церемониальное, как будто он нёс не просто еду, а какой-то древний дар, который требовал уважения. Он шёл медленно, осторожно, стараясь не расплескать чай — на подносе стояли два бумажных стаканчика, пар поднимался от них тонкими струйками, смешиваясь с прохладным воздухом галереи и исчезая где-то под потолком, растворяясь в мягком свете ламп. Рядом с чаем лежали два бутерброда — аккуратно упакованные в прозрачную плёнку, с аппетитно выглядывающими краями хлеба и овощей, с тонкими ломтиками курицы и свежими листьями салата. А между ними на маленькой бумажной салфетке, красовалось пирожное — что-то шоколадное, с блестящей, почти зеркальной глазурью, которая отражала свет ламп, и крошечной ягодкой сверху, похожей на рубин в оправе из крема. Оно выглядело так нежно, так искусно, что казалось, его создал не кондитер, а какой-то художник, вложивший в это маленькое произведение всю свою душу. Скарамучча тяжело вздохнул, когда увидел этот поднос. Он отвёл взгляд, уставился на свои тетради, на заметки, которые они успели сделать за эти несколько часов, и почувствовал, как внутри что-то сжимается — не от раздражения, а от чего-то другого, более глубокого и непонятного. Он не привык, чтобы кто-то приносил ему еду. Не привык, чтобы о нём заботились. Это было странно, почти непривычно, как новая одежда, которая жмёт в плечах, но при этом сидит идеально. Он не знал, как реагировать, какие слова подобрать, чтобы не показаться слабым или, что ещё хуже, благодарным. Кадзуха подошёл к столу, поставил поднос на свободное место, освободив его от пустых чашек, и, взглянув на Скару, улыбнулся. Эта улыбка была тёплой, немного усталой, но в ней чувствовалось что-то почти домашнее — как будто они делали это сотни раз, как будто это было привычно и естественно, как дышать. Он хмыкнул, ставя чай перед Скарой — бумажный стаканчик с чёрным чаем без сахара, ровно так, как тот просил, — и начиная раскладывать бутерброды. Его платиново-светлые волосы мягко падали на плечи, оранжево-красная прядь в чёлке снова выбилась, прилипнув к виску, но он не поправлял её, слишком занятый тем, чтобы всё выглядело идеально. — Соскучился? — спросил он, и в его голосе слышалась лёгкая, безобидная насмешка, которая не была обидной — скорее похожей на тепло, которое он излучал. Скара закатил глаза — так, как умел только он, с лёгким прищуром и едва заметным движением головы, которое выражало целую гамму эмоций: от раздражения до скрытого удовольствия. Он скрестил руки на груди, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Кадзуху с выражением, которое должно было означать: «Ты серьёзно?» Но на самом деле, если быть честным с самим собой, он не был раздражён. Он был... тронут. И это его пугало больше всего. — Ты серьёзно сейчас решил пошутить? — спросил он, и в его голосе слышалась привычная колкость, но она звучала мягче, чем обычно, как будто он не хотел ранить. — Но если тебя это успокоит — нет, не соскучился. Ты ушёл всего на двадцать минут, а не на месяц. Или ты думаешь, что я без тебя зачах? Он говорил это с той же интонацией, что и всегда — резкой, язвительной. Но внутри, где-то глубоко, Скара чувствовал, что слова эти звучат не так убедительно, как ему хотелось бы. Может быть, потому, что за эти двадцать минут он действительно заметил, как пусто стало за столом, как тихо без этого голоса, который читал ему заметки, без этих мягких красных глаз, смотревших с таким пониманием, что хотелось провалиться сквозь землю. Или потому, что он успел подумать о том, что Кадзуха — не такой, как другие. Он не бежал, не боялся, не смотрел с осуждением. И это не давало ему покоя. Кадзуха не обиделся. Он только улыбнулся шире — спокойно, мягко, как будто знал, что Скара говорит не то, что думает, и что на самом деле ему не всё равно. Эта улыбка была подобна свету в тёмной комнате — она согревала, не обжигая, и Скара чувствовал, как от неё становится легче дышать. — Ладно-ладно, — сказал Кадзуха, ставя пирожное на салфетку перед собой и пододвигая бутерброды ближе к Скаре. Его движения были плавными, почти танцующими, как будто он привык делать это каждый день. — Я принёс бутерброды с курицей, как ты просил. И чай без сахара. А пирожное я купил себе. Но если захочешь — могу поделиться. Скара посмотрел на пирожное. На блестящую глазурь, которая отражала свет ламп, на маленькую ягодку, которая казалась настоящей драгоценностью, на крем, который чуть выступал из-под шоколадного слоя, создавая идеальную текстуру. Это было... красиво. Но он не признал бы этого даже под пыткой. Сладкое было не для него. Он не любил его, не понимал, зачем люди тратят время на эти излишества, когда есть нормальная еда, которая утоляет голод, а не создаёт иллюзию удовольствия. — Сладкое — не моё, — сказал он, отворачиваясь, но рука его уже потянулась к чаю. Он взял стаканчик, почувствовал тепло, которое обжигало пальцы через картон, и это было приятно — реально, осязаемо. — Но за чай спасибо. Кадзуха сел напротив, взял свой чай и пирожное, сделал глоток и посмотрел на Скару. Его алые глаза, мягкие и тёплые, внимательно изучали лицо напарника, и в них мелькнуло что-то — удивление или, может быть, лёгкое беспокойство. Он заметил напряжение в плечах Скары, в том, как он сжимал стаканчик, как его фиолетовые глаза смотрели куда-то в сторону, избегая прямого взгляда. — Ты какой-то напряжённый, — заметил он, отставляя чай. — Всё в порядке? Скара чуть поморщился. Он не хотел показывать, что его что-то беспокоит, но Кадзуха был слишком наблюдательным. Или, может быть, просто умел читать людей — в отличие от других, которые видели в Скаре только то, что он показывал: маску, броню, холодный фасад. Он не хотел говорить о том, что чувствовал, потому что сам не до конца понимал это. — Всё в порядке, — ответил он, отпивая чай. Горячая жидкость обожгла горло, и это было приятно — отвлекло от мыслей, которые всё ещё крутились в голове, как заевшая пластинка. — Просто устал, наверное. Кадзуха не стал настаивать. Он взял один из бутербродов и начал разворачивать его, но тут Скара вдруг вспомнил, что ему нужно сказать. Телефон. Звонок. Хэйдзо. Тот самый друг, который дымит как паровоз и вечно ходит с ленивым видом. — К слову... — начал он, и голос его стал чуть тише, почти неловким, как будто он признавался в чём-то постыдном. — Тебе там звонил Хэйдзо. Я не успел взять трубку. Кадзуха замер. Его пальцы с вилкой остановились на полпути к пирожному, и он поднял глаза на Скару. В его взгляде мелькнуло удивление — не то чтобы он не ожидал звонка, просто он не думал, что Скара вообще обратит на это внимание. Что он запомнит имя, что он вспомнит о том, что произошло. Это было неожиданно. — Звонил? — переспросил он, протягивая руку к телефону. — Ого... Он редко звонит мне, обычно пишет. Может, что-то случилось? — Не знаю, — ответил Скара, и в его голосе слышалась лёгкая нотка вины, которую он пытался скрыть, отводя взгляд. — Я не взял трубку, потому что... ну, это не мой телефон. Я не хотел вмешиваться. Но он звонил дважды. Кадзуха взял телефон, разблокировал экран и увидел пропущенные вызовы. На лице его появилась лёгкая усмешка — он хмыкнул, читая сообщение, которое пришло следом, и его глаза чуть прищурились, как у человека, который нашёл что-то забавное. Потом, чуть покачав головой, он снова положил телефон на стол, экраном вниз, и снова взялся за пирожное, как будто ничего не произошло. Скара удивился. Он ожидал, что Кадзуха сразу же перезвонит, что он будет волноваться, проверять, всё ли в порядке. Но Кадзуха просто отложил телефон и снова взялся за пирожное, отламывая маленький кусочек, как будто это было самое важное дело в мире. — Ты не будешь отвечать? — не выдержал Скара, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. Он даже приподнялся в кресле, подавшись вперёд. Кадзуха посмотрел на него, и в его красных глазах мелькнула лёгкая, тёплая насмешка, которая не была обидной — скорее похожей на уютную тайну, которой они делились. — Нет, — ответил он спокойно, откусывая кусочек пирожного и жуя его с видимым удовольствием. — Он написал мне, что просто хотел спросить, когда я смогу помочь ему с одним делом. Это не срочно. Мы можем обсудить это завтра, если нужно. Скара моргнул. Он не ожидал такого спокойствия. В его мире все хватались за телефоны, отвечали на звонки, даже когда это было неудобно, даже когда не хотели. А Кадзуха просто сидел и ел пирожное, как будто не было никаких звонков, никаких Хэйдзо, никакого мира за пределами этого стола. — Аа... — протянул он, чувствуя, как внутри нарастает какое-то странное ощущение — смесь любопытства и ещё чего-то, чему он не знал названия. — Если это не так важно... ладно. Не буду лезть. Но через секунду он, сам не ожидая от себя, добавил, и голос его прозвучал почти небрежно: — А что за дело? Кадзуха чуть приподнял брови. Его красные глаза расширились — кажется, он тоже не ожидал, что Скара будет интересоваться. Обычно Райдэн держался на расстоянии, не влезал в чужие дела, не задавал лишних вопросов. Но сейчас он спросил, и это было… странно. Приятно-странно. В его взгляде не было удивления — только тёплое, почти любопытное одобрение, как будто он был рад, что Скара проявил интерес к его жизни. — Да ему там надо помочь с вещами, — ответил Кадзуха, откусывая ещё кусочек пирожного и прожёвывая, прежде чем продолжить. — Он хочет переставить мебель в своей комнате, а один не справляется. Я обещал зайти в выходные, если будет время. Это всё. — Переставить мебель? — переспросил Скара, и в его голосе слышалось едва заметное разочарование, которое он сам не понял до конца. — Это всё? — А ты хотел, чтобы это было что-то серьёзное? — Кадзуха мягко улыбнулся. — Прости, что разочаровал. В моей жизни не так много драмы, как ты думаешь. Скара хмыкнул, отводя взгляд. Он снова уставился на свой чай, но мысли были далеко. Он думал о том, что Кадзуха снова удивил его. И что, наверное, это приятно — удивляться. — Ой, да иди ты, — сказал он, и в его голосе слышалась лёгкая, почти дружеская усмешка. Он откинулся на спинку кресла, делая глоток чая, и почувствовал, как напряжение отпускает. Они оба замолчали. Тишина, нарушаемая только шумом эскалаторов и далёким голосом диктора, снова опустилась над ними. Но она не была тяжёлой. Она была уютной, как старый плед, в который закутываешься в холодный вечер, как тихий дождь за окном, который не мешает, а только добавляет уюта. Слышно было, как где-то вдалеке хлопнула дверь, как эхо шагов разнеслось по галерее и стихло. Скара поднёс чай к губам и отпил ещё один глоток. Чай был тёплым, с лёгкой горчинкой — таким, как он любил. Он чувствовал, как тепло разливается по телу, как уходит напряжение, которое копилось последние полчаса, как мышцы расслабляются, и голова становится яснее. С каждым глотком он чувствовал, как становится легче, как пустота внутри заполняется чем-то приятным. Кадзуха, заметив, что Скара успокоился, улыбнулся и откусил ещё кусочек пирожного. Его глаза смотрели куда-то вдаль, на огни города за окном, которые мерцали, как рассыпанные бриллианты, и в них не было меланхолии — только лёгкое умиротворение, как у человека, нашедшего своё место в этом мире. Он жевал медленно, наслаждаясь вкусом, и на его губах играла та самая улыбка, которая делала его похожим на рассвет после долгой ночи. — Хороший вечер, — сказал он тихо, и слова его прозвучали как признание, как доверие, как шаг навстречу. Скара удивлённо посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на окно, где мерцали огни, и понял, что Кадзуха прав. В этом вечере было что-то особенное. Несмотря на усталость, несмотря на работу, на этот странный проект, на всё, что их разделяло. Им было хорошо вдвоём. — Да, — ответил он, и голос его дрогнул — всего на мгновение, но Кадзуха наверняка заметил. — Неплохой. Они сидели в тишине. Пили чай, ели бутерброды, смотрели на город. Скара откусил кусочек бутерброда — хлеб был свежим, почти тёплым, курица сочная, овощи хрустели, и он почувствовал, как голод отступает. Кадзуха ел своё пирожное и иногда поглядывал на Скару, и в его взгляде было что-то тёплое, почти доверительное. И каждый из них чувствовал, что этот вечер стал началом чего-то нового. Чего-то, что они не могли объяснить словами. Чего-то, что не вписывалось ни в какие рамки, ни в какие планы, но было таким правильным, что не хотелось нарушать тишину. Город за окном жил своей жизнью. Огни мерцали, машины проезжали, где-то играла музыка. Но здесь, за этим маленьким столом в пустом углу торгового центра, мир остановился. И в этом мире остались только они двое и тёплый чай в руках.

***

Они вышли из торгового центра, когда часы на башне над главным входом показывали без десяти девять. Дождя уже не было. Небо, ещё час назад затянутое тяжёлыми серыми тучами, вдруг расчистилось, открыв чёрное полотно, усыпанное редкими бледными звёздами. Они мерцали где-то высоко, почти недосягаемые, и их свет был таким слабым, что казалось, будто кто-то нарисовал их акварелью, разбавив водой до полупрозрачности. Воздух стал свежим, чистым, с лёгким запахом мокрого асфальта и сырой листвы, и каждый вдох был похож на глоток ледяной воды — обжигающий, но приятный. Кадзуха остановился на верхней ступеньке крыльца, запрокинул голову и посмотрел на небо. Его платиново-светлые волосы, ещё влажные у корней, мягко колыхнулись от ветра, и он улыбнулся чему-то своему — той тихой, почти детской улыбкой, которая появлялась у него, когда он чувствовал себя спокойно. Оранжево-красная прядь в чёлке снова упала на глаза, и он поправил её, заправив за ухо, но она тут же выскользнула обратно — упрямая, живая, как всегда. — Хорошо, — сказал он тихо, обращаясь скорее к небу, чем к Скаре. — Дождь кончился. Скарамучча вышел следом, засунув руки в свои штаны. Благо дождя больше не было, но он всё равно чувствовал себя мокрым и уставшим. Короткие тёмно-синие волосы, уже почти высохшие, чуть растрепались, и две пряди у лица слиплись в тонкие сосульки — следы недавнего дождя. Он огляделся по сторонам: пустая улица, редкие фонари, далёкие огни машин, которые куда-то спешили. Всё выглядело обычным, привычным, но почему-то сегодня этот обычный вечер казался ему другим. Необычным. Почти важным. — Не понял, — сказал он хмуро, глядя на Кадзуху. — Ты что, стоять тут собрался? Или пойдём уже? Кадзуха опустил голову и посмотрел на него — мягко, с лёгкой улыбкой, которая делала его похожим на кота, только что проснувшегося после долгого сна. — Идём, — ответил он, делая шаг вперёд. — Я провожу тебя до метро. — Я не ребёнок, — фыркнул Скара, но шагнул следом. Они пошли по мокрому асфальту мимо припаркованных машин, мимо закрытых витрин, за которыми горел тусклый ночной свет. Лужи отражали фонари, и в них мерцали жёлтые и белые огни, превращая обычный тротуар в картину, нарисованную невидимым художником. Где-то вдалеке прозвучал гудок машины, потом снова стало тихо. Кадзуха шёл чуть впереди, лёгкий, почти неслышный — его шаги были такими тихими, что Скара иногда ловил себя на том, что проверяет, на месте ли его напарник. Его бело-золотые волосы, собранные в хвост, покачивались в такт движениям, и оранжево-красная прядь мелькала при каждом повороте головы. Скара шёл позади, на полшага отставая, и хмуро смотрел на затылок Кадзухи. Он пытался не думать о том, что этот вечер был... другим. Не таким, как все предыдущие вечера, когда он сидел один в своей комнате, читал статьи или листал ленту новостей. Не таким, как те вечера, когда он встречался с кем-то из партнёров по проектам, чтобы потом разойтись, так и не сказав друг другу ни слова о том, что на самом деле чувствовали. Что-то изменилось. Что-то, чему он не хотел давать имени. — Знаешь... — сказал Кадзуха, не оборачиваясь, — я думаю, у нас получится хороший проект. Скара хмыкнул, не замедляя шаг. — Ты слишком оптимистично настроен, — ответил он, и в голосе его слышалась привычная ирония, но без настоящей колкости. — Мы ещё даже структуру не обсудили. А ты уже про хороший проект. И ты слишком много думаешь, Каэдэхара. — Это будет хороший проект, — повторил Кадзуха уверенно, и в его голосе чувствовалась та мягкая настойчивость, которая заставляла Скарамучча сомневаться в своих же мыслях. — Потому что мы оба хотим сделать его хорошо. — Ну да, ну да... — буркнул Райдэн, отводя взгляд. — Посмотрим. Они вышли на небольшую площадь, где стоял старый фонтан, не работающий уже много лет. Вокруг него были скамейки, и на одной из них сидел бездомный с собакой — они смотрели вдаль, оба одинаково уставшие и отрешённые. Кадзуха мельком взглянул на них и улыбнулся — не насмешливо, а скорее понимающе, как будто видел что-то знакомое. — Ты думаешь, мы сможем работать вместе после этого? — спросил он вдруг, и голос его стал серьёзнее. Скара остановился, посмотрел на него. — А почему нет? — спросил он, и в его голосе слышалось удивление — он не ожидал такого вопроса. — Мы ведь уже работаем. И вроде не поубивали друг друга. Даже нашли... общий язык что-ли. Кадзуха улыбнулся своей тёплой, мягкой улыбкой и кивнул. — Ты прав, — ответил он. — Просто... раньше мне казалось, что ты не захочешь со мной работать. Что я тебе не подхожу. Скарамучча закатил глаза. Но на этот раз в жесте не было привычного раздражения — только усталая, почти снисходительная усмешка. — Ты слишком много думаешь, — сказал он, повторяя свои слова и делая шаг вперёд. — Это утомляет. Кадзуха рассмеялся — тихо, легко, и этот звук разнёсся по пустой улице, как музыка. Скара не удержался и тоже усмехнулся — едва заметно, одним уголком губ. Они пошли дальше. Улица тянулась вперёд, освещённая редкими фонарями, и казалась бесконечной. Где-то вдалеке завыл ветер, и Скара поёжился, сунув руки глубже в карманы. — И всё же, — сказал он неожиданно, и голос его прозвучал глухо, — этот вечер был... неплохим. Кадзуха обернулся, и в его красных глазах мелькнуло удивление. — Правда? — Правда, — ответил Скара, отводя взгляд. — Но если ты скажешь кому-нибудь, что я это сказал, я тебя убью. Кадзуха засмеялся — громче, чем в прошлый раз, и этот смех разнёсся по пустой улице, разгоняя ночную тишину. — Обещаю, — сказал он, и в его голосе звучала та самая мягкая насмешка, которая делала его таким... человечным. — Никому не скажу. Они подошли к станции метро — небольшому стеклянному павильону, который светился жёлтым светом изнутри. На площадке перед входом никого не было, только охранник стоял у турникетов и смотрел в телефон. Скара остановился перед входом и посмотрел на Кадзуху. — Я дальше сам, — сказал Райдэн, и в голосе его слышалась непривычная мягкость. Кадзуха кивнул. — Тогда до встречи, — ответил он. — Завтра в библиотеке. — В библиотеке, — повторил Скара, и его голос дрогнул. — В шесть. — В шесть, — подтвердил Кадзуха. Они смотрели друг на друга — тёмно-синие волосы и платиново-светлые, алые и фиолетово-синие глаза, холодный вечерний свет и тишина, которая была такой уютной, что её не хотелось нарушать. И в этой тишине чувствовалось что-то важное — то, что начиналось сегодня и должно было продолжаться завтра. — Ладно, — сказал Скара, первым отводя взгляд. — Бывай. Он сделал шаг к двери, но Кадзуха остановил его: — Скара. — Что? — парень закатил свои глаза. — Ты не ответил на мой вопрос, — сказал Кадзуха, и в его голосе слышалась улыбка. — Соскучился? Скарамучча замер. Потом повернулся и посмотрел на Кадзуху — в его фиолетово-синих глазах с красной подводкой мелькнуло что-то непонятное. На мгновение показалось, что он действительно задумался. — Ты серьёзно? — спросил он, и в голосе его слышалась привычная язвительность. — Ну уж нет, Каэдэхара. Я не буду кормить твоё самолюбие своими ответами. Но в голосе его не было настоящей злости. Только лёгкая усталость и... что-то ещё. Что-то, что Кадзуха не мог прочитать, но чувствовал. — И вообще, — продолжил Скара, уже стоя на пороге, — я так понимаю, ты сегодня один идёшь? Или тебя тоже ждёт кто-то, чтобы проводить и рассказать, какой ты хороший? Кадзуха лишь улыбнулся, покачав головой. — Дойду сам, — ответил он, и его голос прозвучал спокойно, без тени обиды. — Ты же знаешь, я привык. — Ну и правильно, — буркнул Скара, уже толкая дверь метро. — Привык — и молодец. Каэдэхара смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за стеклянными дверями. На губах его играла та самая мягкая улыбка, которая делала его лицо почти светящимся. — Вредина, — прошептал он, разворачиваясь и шагая в обратную сторону. — Но забавный. И он пошёл по пустой ночной улице — один, с лёгкой улыбкой на губах, чувствуя, как холодный ветер овевает лицо и как внутри, в груди, становится тепло от того, что сегодняшний вечер случился.