Un vie à détruire

9 Она припомнила самый последний вечер. Перед тем, как все это случилось… Алисия тогда опоздала к ужину. Появилась, когда уже подали десерт. Вид у нее был виноватый. Пробормотав извинения, с опущенными глазами протиснулась на свое место рядом с Версо. Алина очень-очень внимательно смерила ее взглядом. — Алисия, если я сейчас опять услышу, что ты была на литературном кружке… — Maman, — вступился, как всегда, Версо. — Ну что ты, в самом деле. Она же не делает ничего плохого. Какой-то абсурд. Может, бросим читать вообще, раз Писатели такое зло? Библиотеку сожжем… То-то все будут в восторге от нашего культурного уровня, а? — Прекрати ехидничать! — взвилась Алина. — Ты ей потакаешь все время, а они этим пользуются. Дождемся, что сделают из нее свою… Вместо того, чтобы хоть немного постараться рисовать сносно… — А может, и пусть себе, — вставила свои пять су Клеа, у которой как раз настроение было не очень, потому что Анри обставил ее в соревновании на скорость наброска. — Все-таки ее стишата существенно лучше, чем живопись. Пусть хоть в этом чего-то достигнет. Чем полная бездарность… — Клеа, — нахмурившись, одернул отец. — Я тысячу раз просил не говорить подобных вещей. Алисия еще превзойдет всех вас, и тем скорее, чем ты перестанешь себе позволять... Она твоя сестра! И ты должна… — Ах-ах, какие нежности, рарá, — огрызнулась Клеа. — Почему я должна говорить не то, что думаю?! Алисия, может, ты скажешь сама? Что тебе больше нравится — рисовать или писать стихи? Разве можно достичь совершенства, если делаешь что-то через силу? К удивлению Клеа, сестра не отмолчалась в этот раз, как обычно. Она подняла голову и взглянула с непривычным спокойствием и уверенностью. — Мне нравится рисовать. Хотя получается плохо. Maman, ты все время говоришь, что надо увидеть образ сначала внутри себя. Я вижу, но не могу передать на холсте. Пока. Но… — Голос ее внезапно окреп, и какая-то необычная нотка прозвучала в нем. — Ведь можно рисовать и словами. Если я вижу образ — то можно сделать так, чтобы и другие увидели. И какая разница, на Холсте или… — Голос дрогнул. — Хотите, я покажу?! Я написала стих, и его на кружке похвалили. Хотите, а?! В ее глазах была отчаянная мольба. Взрослые переглянулись. Версо приобнял Алисию за плечи. — Maman, ну пусть прочтет, — попросил он. — Разве не интересно? Как это — рисовать словами, сестренка? Я о таком не слышал. Покажи! — Ой божечки, можно подумать, ты не читал ни одного описания природы, — проворчала Клеа. У нее не было никакого настроения выслушивать опусы малявки. Алисия глянула на нее обиженно. Встала, торжественно оправив юбку. Вытащила откуда-то блокнот в бархатной обложке. Алина нахмурилась, но Ренуар положил руку ей на локоть. Ободряюще кивнул дочери. На лице Алисии впервые мелькнула улыбка. — Стих называется... — Она откашлялась. — "Утраченный голос". И я... Может, вы увидите. И поймете наконец! Она раскрыла блокнот. Клеа почудилось, что от страниц исходит странное перламутровое мерцание. Вытянула шею, пытаясь заглянуть, но тут Алисия начала читать. То, что не станет словом, уже уплыло в закат, синий стальной порез проходит через гортань. Если меня не видят — я разрываю ткань. Если меня не слышат — я выпиваю яд. Можно беззвучье нарисовать пером, кистью нарисовать кружево из строки. Но кровь уже затвердела и искрится серебром, там, где последний крик крошится на куски. Лед ударяется в лед, налагая щит. Я улыбаюсь, как мим, хохочу, как шут. Голос в иных мирах слышится, но не тут, ведь в замерзших сердцах музыка не звучит. Солнце восходит, как ледяной квадрат, в нем отраженье, в котором меня не узнать. Если меня не слышат — я выпиваю яд и ухожу свой голос в мирах искать. С первых звуков Клеа ощутила что-то странное. Точно не своя, но в то же время откуда-то из самой глубины ее существа поднялась жгучая, режущая тоска. Тоска по слову, которое отчаянно рвется из груди, но никогда не будет сказано... Потому что связки рассек невидимый голубой луч, и Клеа задохнулась от боли, но кричать было уже нечем — кровь залила горло и тут же взялась ледяными кристалликами, а по телу медленно разливалось онемение, и сердце замерзало... Безмолвие затопило весь мир. Вскрикнуть, прошептать хоть звук... Но на лице лишь мертвая, застывшая улыбка до ушей, как порез от бритвы, а кругом пелена снега, в который медленно падали замерзающие на лету капли крови… и только где-то в чудовищную, неописуемо дальнюю даль уходил изменившийся до неузнаваемости голос Алисии, вспышками отражался от льда и снега, от пустого пространства, от лучей восходящего невыносимо угловатого солнца, распадающихся на кристаллы, и каждая вспышка… Затуманенным от ужаса зрением Клеа успела уловить на лицах остальных отражение собственного шока. Версо замер, стиснув в руке стакан – стекло лопнуло, между пальцами проступило алое; Алина схватилась за горло, глаза ее выпучились; Ренуар… Клеа услышала грохот падающего стула. Ренуар поднялся, цепляясь за столешницу; казалось, его придавил тяжелейший груз, ноги его подгибались. Из последних сил он вскинул руку и начертил что-то в воздухе. То ли слова, то ли знаки... Начертанное вспыхнуло синим, зелёным, радужным, рассыпалось фейерверком... И одновременно зеленым пламенем вспыхнул блокнот в руках у Алисии, и она, взвизгнув, выронила его. — Ну рарá! Зачем ты! — в голосе малявки была вся обида мира. Она попыталась подобрать блокнот, но отец схватил ее за руку и почти отшвырнул. Наваждение схлынуло. Воздух снова стал пригодным для дыхания, кровь рывком потекла по жилам. Клеа вскочила. Алина издала вопль, от которого зазвенела посуда на столе. — Аааааа!! Алисия!! Что это? Что это за ужас?! — Взгляд ее, заметавшись, остановился на красных пятнах на скатерти, там, где Версо в растерянности разжимал сведенные судорогой пальцы. — Версо, у тебя кровь!.. — Когда дело касалось любимого сыночка, всё остальное у Алины из головы вышибало моментально. Она схватила салфетку и кинулась к нему — перевязывать.  Бледный Ренуар с ужасом просматривал блокнот, чертя над страницами какие-то знаки. — Кто тебя научил, Алисия?! Это же Пламенное Слово. Магия Писателей… Господи боже, что же они творят!.. Клеа все-таки увидела строки злополучного стиха, местами подчеркнутые каким-то голубоватым свечением, обрамленные мелкими причудливыми значками. Ренуар отбросил блокнот. Схватив Алисию за плечи, встряхнул так, что у нее лязгнули зубы – никогда в жизни он не позволял себе такого с детьми. — Алисия! Кто? Тебя? Научил?! Отвечай!.. — Мадам Дюран, — выдавила Алисия.